Цудзигири

— Возьми. — у немногословного высокого отца руки грубые, покрытые десятками шрамов и едва заживших рубцов. В руках этих катана без ножен: лезвие тонкое-тонкое, но Гаап знает, что не сломается оно ни через век, ни через два. Лишь затупится о чужие кости.       Он берёт, кланяется пока белая завеса волос не касается пола, всё лишь бы скрыть неустойчивость дрожащих от волнения ног. На ощупь она ещё лучше, думает Гаап, будто не катана вовсе, а сама маленькая отполированная вселенная, что, кажется, как пойманная птица хочет вырваться на свободу.       И, как птицу, он выпустит её из клетки. Пусть поёт.       Гаап чуть давит большим пальцем на лезвие — течёт кровь. Затаившись в узком проходе меж треугольными домами, он хищно всматривается в улицы в поисках мелькнувшего края кимоно или иноземного пёстрого костюма. Молчит, от восторга сводит скошенную набок челюсть.       «Ещё немного»       Похожая на испуганного зайца, в разноцветном наряде и с по-детски маленькими рожками девочка (лишь для Гаапа она девочка, остальные бы посчитали дёшевой шлюхой, которой уже давно за двести перевалило) подскальзывается, спешит, пока её не тронули. Ей хорошо оплатили: о бедро бьётся тугой кошелёк. Никто и волноваться не станет, если пропадёт она. Гаап смеётся беззвучно, катану опустить не может — как приклеили.       Девочка скулит по-собачьи, под глазами чёрные полосы и по щеке алая помада размазана, скулит и плачет на коленях, когда он выходит на середину улицы (нападать со спины совершенно нечестно). Гаап молчит, улыбается, а катана на свету едва блестит. Жрать хочет, ненасытная. Выходит так странно — жалко её, никому не нужную проститутку. А почему жалко кто знает. То ли от детского личика в старушечьих морщинах, то ли от слёз её. Но отцу было плевать, когда рукой в волдырях он заправлял за единственное ухо волосы, а слуги корчились червями на полу. И катане плевать, в отличие от него, слабака.       Убивать сложно. Особенно своими руками.       Гаап иногда думает, что вовсе не желает лишать кого-то жизни.       Но иногда так хочется.       О девочке не вспомнят. Можешь хоть труп перед горожанами кинуть, а те только посмотрят уныло и даже хоронить не будут, только подальше куда-то оттащат.       И воспользуются разок, может быть.       Он оглядывает её с головы до ног: если бы не наряд, не яркий макияж, была бы самой обычной девочкой: не дурнушка, не красавица, мимо такой пройдёшь и не заметишь её, бегущую с корзинкой домой.       А он тоже хочет быть незаметен, как тень. Но бегут все от него, как от надвигающегося шторма, трясутся, лишь заметив незаживающие гноящиеся раны и рвань плоти. Гаап этого не понимает, потому то улыбается на крики, то рыдает.       Он убирает волосы с лица и девочка начинает визжать.       Гаап взмахивает катаной.