l'intimité

      Аромат роз и сандала щекочет ноздри, пока от ещё горячей воды над ванной клубится пар. Вздыхая, Людовик откидывает голову и прикрывает глаза. Охота вымотала его, хотя и принесла немало удовольствия, но, как и всегда, тело требует отдыха. Мысли мечутся между необходимостью разобраться с Луизой (всё дошло до смешного) и нетерпением выяснить, что же задумал Александр, пригласив в Версаль ту юную нимфу Рене де Ноай. Девчонка сбежала обратно во дворец прямо перед поимкой оленя, наверняка выполняла грязную работу, ради которой ошивалась теперь в свите брата.       Губы растягиваются в улыбку от воспоминания о масляном взгляде, которым Филипп одарил вошедшую в ложу девушку. Брат, и с женщиной! Интересно, сгорает ли от ревности его ближайший дружок, Арманьяк, видя, как принц всё чаще предпочитает общество Рене?       Покинув остывшую воду, Людовик позволяет слугам высушить кожу полотенцами и одеть его, после чего удаляется в свои покои, всё ещё обдумывая сложившуюся ситуацию. А не замышляет ли Александр чего-либо преступного вместе с братом против короля? Не ускользает ли от взгляда божественного посланника злой умысел? Собственное нелепое предположение заставляет усмехнуться — Александр не может его предать. Ему Людовик доверяет, пожалуй, больше, чем брату, и на то есть одна весьма прозаическая причина.       Погружённый в мысли, он не обращает внимания на щебетание следующих за ним слуг, резко обрывает их гомон приказом не беспокоить ближайшие несколько часов и те безропотно умолкают, закрывая за королём дверь его покоев.       — Ты перепутал комнаты? — с усмешкой спрашивает Людовик, замечая брата, валяющегося на постели. Он медленно подходит ближе и притворно цокает, когда видит такие привычные для Филиппа розовые щёки и блестящие глаза. — Когда успел?       — Я ждал тебя здесь, — махнув рукой в сторону пола, Филипп заставляет Людовика найти взглядом пустую бутылку вина под ногами и заплетающимся языком поясняет: — Но тебя не было так долго, что я успел выпить всё!       — Не то, что тебе нужно много времени для этого, — Людовик останавливается у самого края кровати и раздумывает, как лучше поступить. Выгнать взашей? Привести сначала в чувство? А может, выведать что-то об Александре и Рене… — Позволишь узнать, зачем было ждать меня в моей постели?       Приподнимаясь на локтях, Филипп смотрит на него слишком знакомым взглядом, от которого на руках дыбом встают волоски. Людовик уже знает, что последует, но не двигается с места, даже когда, садясь на самый край, брат обнимает его ноги своими и игриво трётся бёдрами.       — Охота была такая волнительная, — проворные белые пальцы касаются королевских одежд, Филипп поднимает невинный взгляд из-под длинных ресниц на беспристрастное лицо Людовика. — Я всё думал о твоей превосходной победе над оленем. О его последнем стоне. И не переставал думать, пока смывал пот, и пока одевался, и…       — И?       Против воли рука скользит в белокурые локоны брата, — мягче, чем его собственные, — второй же перехватывает тонкое запястье у завязок на поясе.       — И? — повторяет жёстче, чтобы Филипп произнёс свои желания вслух.       — И понял, что хочу… — брат смотрит в глаза Людовика своими совсем тёмными, его розовые губы пересыхают от волнения и по ним проходится юркий язык, — …хочу почувствовать себя беспомощным оленем, в которого вторгается твоё безжалостное властное копьё.       — Мерзость, — морщась, Людовик отталкивает его от себя, заставляя упасть на спину обратно на постель, и Филипп заливается смехом, лёгким, как перезвон колокольчиков.       Светлые волосы, разметавшись, нимбом обрамляют лицо сердечком с острым подбородком, под белой рубашкой видны очертания узкой грудной клетки и впалого худого живота, а улыбка чувственных полных губ делает его лицо совсем уж женским. Внешность, поведение, манеры, предпочтения. Его брат истинно женщина в мужском теле, которое и то не смогло толком стать полноценно мужским. Даже родинка над верхней губой была такой, что бывает у одних только женщин. Тонкокостный и ниже почти на голову, в женском платье любой бы перепутал с той же шлюховатой Рене, может, даже счёл бы краше. Людовик стискивает челюсти при виде лёгкости и доступности, предложенной ему сейчас словно на блюдечке.       Он упирается коленом в постель, касаясь бедра Филиппа и запирая в ловушке. Им движет то ли ревность, то ли проснувшаяся от своих сравнений похоть, то ли ещё не до конца растворившийся в крови адреналин после охоты. Ощущение себя хищником дразняще покалывает на кончиках пальцев, которыми Людовик тянет брата за руки на себя, вынуждая снова сесть.       — Мне казалось, ты пока выбрал полировать только одно копьё в Версале, — он зарывается в мягкие волосы, уже не сдерживаясь, чувствует свежий аромат розы и масел, от которого пьянеет.       — Ах, ты ревнуешь, — вновь смеётся Филипп и, распахнув камзол брата, прижимается ладонями к телу, задирает рубашку. От нежного касания носом к обнажённому животу напрягаются мышцы пресса. Его дыхание ощущается жаром на коже: — Mon chéri меня поймёт.       — Интересно, он также понимает твоё увлечение юной девицей? — сжав пряди на затылке, Людовик заставляет задрать голову ему навстречу, пальцами свободной руки очерчивает плавную линию скул и подцепляет подбородок.       — Мне льстит твоя ревность к каждому живому существу Версаля, — выдыхает Филипп и его сердцебиение учащается, когда большой палец брата ложится на нижнюю губу, проводит по ней, размазывая слюну. В последнее время Людовик так редко бывает с ним нежен, что каждое мгновение хочется запечатлеть в подсознании навечно. — Утешь меня, mon frère.       — Утешить? — эхом повторяет Людовик, отрывая взгляд от манящих губ и заглядывая в непроглядную тьму широких зрачков Филиппа, глубина которых кажется бесконечной рядом с каймой ярко-зелёных радужек.       — Да, — продолжая смотреть снизу вверх, брат берёт его руку и целует пальцы по одному, покрывает горячими поцелуями кисть, — как раньше. Ты ведь беспокоишься обо мне. После падения на шаре. И до него. Я знаю.       Взгляд Людовика тяжелеет от воспоминаний о случившемся, от того, как не смог при других сдержать страха за родную кровь, хотя не должен так откровенно волноваться о судьбе Филиппа. Тот много раз давал убедиться, что никогда не обернётся против брата и не станет претендовать на трон, что ему нравится его жизнь без обязательств, полная развлечений, вина и греха. Но Людовик всегда видел в нём потенциал, блестящий ум и стратегическое мышление, потому опасался.       — Тогда дай обещание, — от влажных поцелуев, которыми Филипп взялся метить его живот, по телу проходит сладостная дрожь.       — Что угодно, — бормочет брат, наслаждаясь близостью, моментом, когда Людовик не отталкивает, наоборот — прижимает крепче.       — Забудь о Рене де Ноай.       Людовик вновь принуждает посмотреть на себя, ответить, глядя в опасно сузившиеся глаза, и Филипп, облизнув губы, послушно шепчет:       — Всё, как ты хочешь.       Едва ли его затуманенное алкоголем и возбуждением сознание смогло вспомнить в то мгновение, кто вообще такая эта Рене, но все фавориты меркли рядом с родным братом, который сейчас был с ним целиком и полностью, был для него, ради этого Филипп был готов отказаться от всех. Может, только не от своего шевалье, хотя Людовик никогда не был против их связи.       — Хорошо, — тоже шёпотом, таким низким, что член Филиппа в предвкушении упирается в тонкую ткань штанов.       Крепкие руки вцепляются в волосы на затылке, натягивая корни до боли, Людовик силой тянет к себе и склоняется сам с высоты своего роста для поцелуя. Их губы встречаются резко, как волны бьются о каменистый берег, чтобы, отступив, наброситься ещё раз, в жарком слиянии быстро становится нечем дышать, хочется соединиться ещё ближе, врасти друг в друга. Слепо шаря по расписным дорогим тканям, Филипп избавляет брата от камзола и рубашки, гладит мягкими ладонями твёрдые мышцы бицепсов, груди, пресса, развязывает завязки пояса, ему не терпится.       Он чертит влажными губами дорожку из поцелуев по шее Людовика к соскам, на которых ненадолго останавливается, чтобы услышать сдавленные выдохи, и дальше вниз поцелуй за поцелуем, когда рука наконец освобождает член из плена одежды, а губы тут же смыкаются на головке. Людовик стягивает в кулаке шёлковые волосы брата, наматывает в один оборот, чтобы управлять им, пока сам, закрыв глаза, запрокидывает голову, прямо как на бортик ванной ещё час назад. В плену чужого узкого рта его толстому члену горячо, длина же упирается в тесную глотку, от чего удовольствие распускается внутри греховным цветком, жжётся. Филипп же будто и не чувствует затруднения, усердно старается: сосёт то быстрее, то медленнее, ласкает пальцами мошонку и обильно смачивает слюной каждый миллиметр, особенно проходясь языком по самому чувствительному месту.       Не выдерживая долго такой сладкой пытки, Людовик опускает расфокусированный взгляд и невольно отмечает, что с такого ракурса Филипп похож на девушку в мужском камзоле. Фантазия возбуждает ещё больше, он отстраняет брата и пьянеет от вида ниточки слюны, протянувшейся от головки к припухшим малиновым губам. Закатный свет, проникающий сквозь окна, окрашивает комнату и их в насыщенные красно-оранжевые цвета, превращая всё таинство в дьявольское развлечение.       В голове совсем мутно, Людовик рывком опрокидывает брата на спину, наваливаясь сверху, полностью накрывая собой и слыша полузадушенный стон, который пожирает немедленным поцелуем, словно годами испытывал телесный голод. Филипп охотно отвечает, пытается, путаясь, раздеться, но Людовик вмешивается и сам с треском срывает мешающие слои тканей, пока белое молочное тело не открывается ему своей первородной наготой во всей красе.       Седлая Филиппа, властно смотрит на него, распятого между своих ног и желающего то ли снова взять в рот, то ли уже наконец подставиться задницей под член брата. Главное — получить его, завладеть им, самим королём! Людовик чувствует тягучую злость от подобной наглости. Это он — собственность короля! Не как слуга, не как подданный, а как самый близкий к королю человек, как младший брат, оберегаемый и любимый. Кто ему Людовик, если не хозяин его крови, тела и души?       Пусть помнит об этом.       Резким движением Людовик переворачивает Филиппа на живот и мгновение любуется растрёпанными светлыми локонами на спине, мажет взглядом по узкой талии и бёдрам, точно не женским. Что жена, что Луиза — обладательницы дородных тел, ещё и родившие, в сравнении с ними брат кажется почти хрустальным, особенно когда собственные крупные ладони подхватывают молочные бёдра, притягивая ближе. От него так пахнет розами и сандалом принятой ванны вперемешку с вином, что Людовик секунду глубоко вдыхает, наслаждаясь.       В его постели обычно не встречаются мужчины, они не вызывают у него никаких чувств кроме желания подчинить их волю себе во имя служения короне и он никогда не понимал в этом отношении брата, ещё ребёнком вздыхающего по рыцарям и принцам, пока однажды тот, уже будучи подростком, не пришёл к нему в комнату ночью в грозу. Что тогда случилось? Помутнение рассудка? Колдовство? Мужчины Людовика не заинтересовали и после, единственным исключением оставался брат, с которым… всё просто было иначе.       Его движения знакомые для обоих — не первый раз, пусть и с долгим перерывом. Филипп, краснея, извивается на пальцах в масле, тянется к своему члену, убирает руки, понимая, что быстро кончит, так по кругу, Людовик же методичен и спокоен, но, устав от братского копошения, одной рукой впечатывает его белокурую голову в постель, а второй заставляет задрать задницу выше. От скользкой мысли «а не делает ли с ним также Арманьяк» хочется рычать и приходится гнать свои предположения подальше — не его дело, не интересует.       Он встаёт на колени позади и, придерживая одной рукой поясницу Филиппа, второй направляет член к растянутой и смазанной маслом дырке. То ли хвалёный шевалье обладает скромными размерами, то ли сказалось увлечение Рене, но входить получается медленно и тяжело, несмотря на всю подготовку. Под хриплые стоны и скулёж брата, уткнувшегося лицом в простыни, Людовик мучительно неспешно продвигается глубже, едва сдерживаясь от охватывающего всё сильнее желания вдолбиться в податливое тело.       — Ну же, — выплёвывает сквозь зубы, оставляя синяки на бёдрах Филиппа, пока натягивает того на свой член.       — Allez, allez, — горячо шепчет принц, помогая изо всех сил, и тело, наконец, почти безболезненно принимает полностью. Они в унисон вздыхают с облегчением; Филипп ёрзает, привыкая, Людовик стискивает челюсти от умопомрачительной тесноты, от которой в глазах темнеет, стоит мышцам хоть немного сжаться вокруг члена.       В минуту передышки он опускается к взмокшему загривку брата и снова вдыхает его сладкий запах, зарывается лицом в мягкие волосы, нежно гладит по плечам, спине, плоскому животу, находит аккуратный, в разы меньше своего, член, и полностью накрывает его широкой ладонью, чувствуя, как Филипп в нетерпении дрожит под ним от таких прикосновений. Несколько раз Людовик толкается в нём, от чего член скользит в руке и слышатся рваные стоны, но надолго его не хватает. Выпрямившись, берётся за бёдра Филиппа удобнее и набирает темп, быстрее, ещё быстрее, уже вколачиваясь и не слыша полузадушенных всхлипов, только чувствуя, как спину плетьми рассекают капли пота.       А затем и вовсе кожей ощущает, как за ними наблюдают.       Он даже не сбивается, хотя ему определённо не нужны свидетели их с братом греховного соития, только поднимает хладнокровно взгляд и видит вдруг в проёме приоткрытой потайной двери покоев бледное лицо Александра. У них разве была назначена встреча? Они смотрят друг на друга на расстоянии полутора метров и Людовик не замечает, как плотоядно растягиваются в ухмылку губы. Не разрывая зрительного контакта с немым наблюдателем, прижимает голову брата к постели в другую сторону, чтобы тот не заметил любопытных глаз, а сам замедляется и вбивается теперь размашистыми влажными шлепками тела о тело. Ему чудится, будто с каждым из них Александр едва заметно вздрагивает в такт.       Причина, по которой Людовик доверял Александру больше, чем Филиппу, крылась в том, что камердинер безбожно (и это во Франции!) был в него влюблён с самого детства, о чём королю было прекрасно известно, при этом не претендовал на престол. Их близкая дружба в нежном возрасте переросла в крепкую связь, а затем и в верную службу, и не было дня, когда бы взгляд серых глаз не был направлен на своего правителя. Александр был его тенью в королевстве, советником и доверенным лицом, даже подражал, выбирая бесцветные одежды, серому кардиналу, который служил вместе с красным кардиналом отцу Людовика.       Не тешил ли он себя надеждой, что король не снисходит до разделения с ним ложе исключительно из-за того, что предпочитал женщин? Их в королевской постели Александр видел множество, но никогда мужчин. Сам же словно держал монашеский обет, ни с кем не сближаясь. По одним его раздувающимся ноздрям и сверкающим ревностью глазам, направленным на светлую макушку Филиппа, Людовик понял, что возмутила камердинера отнюдь не родственная связь.       «Почему он, а не ты?», — насмешливо в мыслях угадывает его вопрос Людовик, теперь выверяя каждое своё движение и действие, чтобы усладить чужой взор, пожирающий их обоих, при том желающий сжечь увиденное в своей памяти. Такая игра приходится королю по вкусу, ему хочется настоящего театра для одного зрителя.       Филипп под ним совсем теряет от удовольствия голову, с придыханием выпрямляясь под требовательной рукой Людовика, который прижимает его мокрую спину к своей груди и придерживает брата за горло, пока собственный взгляд прикован к серым глазам Александра, приросшего к месту, где стоял, наполовину скрытый дверью. Губы камердинера сжаты в тонкую полоску от напряжения, подстать кулакам с белеющими костяшками. Не смог уйти? Хотел запомнить, чтобы потом представлять?       В темноте и безумии Филипп не замечает стоящего сбоку от них человека, смотрит в другую сторону и стонет от каждого толчка, выгибаясь сильнее.       — Mon ange, — Людовик убирает светлую прядь брату за ухо и возвращает руку на горло, чувствуя дёргающийся от сглатываний кадык. — Dis-moi, qui est ton roi?       И хотя вопрос громким шёпотом адресован мечущемуся в его крепких руках Филиппу, взгляд Людовика прикован к Александру. Ему нужен ответ их обоих, их полная капитуляция перед своим королём. Перед Богом.       — Toi. Toi-toi, — отзывается немедля Филипп, но его ответ превращается во всхлип из-за сжавшейся на шее ладони.       Людовик ждёт ответ Александра, пока свободной рукой нарочно скользит по изгибам тела брата, выставленного в самом откровенном виде, в каком камердинеру его ещё не доводилось видеть. Он ведь с таким усилием игнорировал существование Филиппа.       — Кто? — ещё раз спрашивает, обжигая жарким дыханием белую кожу между лёгкими поцелуями в подставленные узкие плечи.       — Ты, только ты, — почти в беспамятстве стонет Филипп и, сдаваясь, кладёт ладонь на свой член, чтобы хоть немного сбросить душащее напряжение.       В полоборота повернувшись к Александру, Людовик прижимается щекой к шее брата и приподнимает брови, давая понять, что всё ещё ждёт.       — Toi, — Александр, также сдаваясь, произносит своё признание одними губами и, освобождаясь от оков, продолжает беззвучно: — Tu es mon Dieu.       Людовику не нужно слышать гóлоса, даже читать по губам, он знает каждое слово восхваления себя наизусть, потому наслаждается безоговорочной преданностью и любовью двух самых близких для него людей, которые принадлежат ему по праву. Оба.       Нажав Филиппу между лопаток, опускает его обратно на четвереньки и тот упирается в мокрые простыни одной рукой, продолжая помогать себе второй в такт лениво качающимся бёдрам брата. Людовик же, облизывая пересохшие губы, одними пальцами подзывает Александра к себе, но камердинер сначала отрицательно качает головой. С него достаточно, он видел то, с чем ему ещё придётся жить и держать лицо перед двором, а ещё каким-то образом пытаться засыпать без жажды засунуть руку в панталоны.       Глаза короля опасно сужаются при виде сопротивления и Александр жалеет о своей слабости перед Людовиком сразу, как желанные губы произносят:       — Ко мне.       Он косится на Филиппа, который полностью занят собой и не видит его из-за падающих на лицо волос, смотрит на Людовика, который, кажется, наслаждается его смятением больше, чем соитием. Выдыхая, на негнущихся ногах делает несколько тихих шагов и оказывается в такой близости к королю, что может пересчитать капли пота на королевском виске. Взгляд чётко сосредоточен на карих, почти чёрных, глазах перед собой, лишь бы не вгрызться им в обнажённое поджарое тело, облизывая каждую выделяющуюся мышцу.       Протянув руку, Людовик хватает его за бант на шее и, не давая опомниться или сбежать, грубо целует. Вовсе не так, как брата, не нежно или страстно, в поцелуе с Александром сплошная власть и жадность, которым надо покориться. И Александр покоряется, открывает рот для ответа, только чтобы чужой горячий язык немедленно вторгся.       От ещё не до конца пришедшего осознания происходящего у него кружится голова. В самых смелых мечтах Александр с трудом мог представить себе даже просто поцелуй. Он давно смирился с ролью камердинера и планировал никогда не претендовать на большее, тем более на положение фаворита, он был готов посвятить свою жизнь служению королю и только. Без жён, детей, каких-либо отношений помимо. Ему было достаточно того внимания, каким удостаивал его Людовик. До сегодняшнего дня. Оттого невозможно было осознать, что устоявшееся за долгие годы принятие своей судьбы столь резко пошатнулась, разрушилось карточным домиком под натиском губ и языка Людовика, во власти которых находился Александр, несмело сжимая руками голое плечо и запястье короля.       Он окончательно теряет связь с реальностью, когда ласкающая рука спускается от шеи к его штанам, игнорируя любые (весьма слабые) попытки не подпустить. Невозможно. Такого просто не может быть. Чтобы сам король, не разрывая поцелуя, запустил ладонь под бельё своего камердинера и сжал пальцы на основании члена, давно окаменевшего от зрелища? Александр едва успевает обеззвучить вырвавшийся из груди стон прямо в губы Людовика. Ему неведомо в каком темпе, как и что происходит, он закрывает глаза и чувствует только наслаждение в его истинной форме, когда чужая рука начинает двигаться, синхронизируя Александра с их братскими утехами, будто возможно было подключиться к ним напрямую.       В покоях короля градус повышается до невыносимых значений, от жара липнет одежда, под веками искрит, тело предательски заходится в предоргазменных судорогах, от чего стоять становится особенно тяжело.       Безумнее всего, что случалось в Версале с Александром. Прекраснее любой фантазии.       Хоть он бы и отдал всё, чтобы это не заканчивалось, всё же пытается благоразумно отстраниться, когда удовольствие, предупреждая, стягивается узлом в паху, и хочет скрыться до того, как Филипп заметит, но Людовик ему не позволяет. Крепко хватается вновь за шёлковый платок камердинера, бессловесно приказывая наблюдать, пока наматывает второй рукой белокурые локоны брата и тянет, прогибая того в пояснице. Под резкие короткие толчки Филипп содрогается, закатывая глаза, с надрывным стоном и кончает себе в ладонь, до боли сжавшейся на основании члена. Его натянутое струной тело обмякает, Людовик позволяет ему лечь, заботливо гладит свободной рукой по худому боку, спине, ягодице.       Несмотря на то, что он всё-таки отпускает платок Александра, тот не уходит без приказа и завороженно смотрит, как Людовик, сжав обеими руками бёдра (сплошь в темнеющих пятнах от пальцев) разомлевшего Филиппа, несколько секунд агрессивно трахает его, а потом замирает, войдя полностью. Александр отводит взгляд, лишь когда член короля выскальзывает из тела, давая вслед вытечь и сперме. Спавшее наваждение побуждает привести себя в порядок, хотя очертания единственного неудовлетворённого в этой комнате члена в его штанах не скрыть даже полой камзола, но Александр всё же предпринимает безуспешную попытку.       — Что ты хотел? — хриплый голос Людовика неожиданно рушит повисшую тишину. Предвосхищая вопрос камердинера, он кивает на брата, свернувшегося калачиком и подтянувшего к груди коленки. Выглядит Филипп беззащитно словно котёнок, особенно со следами страсти на плечах, шее и бёдрах. — Он уснул.       — Я… — горло пересохло и Александру приходится прокашляться, чтобы суметь произнести хоть какие-то связные звуки. Его взгляд бесцельно гуляет по полу и стенам. Слуг не пускали внутрь и некому было осветить растворившиеся в темноте вечера покои. — Я пришёл…кхм. Напомнить о Луизе. О том, что сегодня…       — Точно, — обрывает его на полуслове Людовик, потягиваясь всем телом до хруста костей. С годами секс, каким бы великолепным ни был, отнимает всё больше сил. Его и самого уже клонит в сон. — Хорошо, что ты пришёл. Поможешь одеться.       — Да, мой господин, — Александр, всё также отводя взгляд, принимается собирать вокруг кровати одежду, в надежде позже разобраться, кому принадлежит чья. Теперь он уже не так уверен в том, что видел, как и в реальности их близости с Людовиком. Внезапная перемена настроения на деловое заставляет сомневаться в собственной адекватности, хотя боль в паху вполне настоящая.       Пока камердинер прилежно исполняет не совсем свои обязанности по одеванию короля, Людовик, прищурившись, следит за каждым его действием и, когда они встают одетые друг против друга в слабом свете луны, говорит:       — Мой брат порой нуждается в особом внимании.       — Не смею спорить, — произносить слова легко, но не иметь их в виду в действительности.       — Между нами всё остаётся как прежде, — Людовик оправляет камзол с отстранённым видом и Александр, давясь разочарованием, бесстрастно кивает.       — Безусловно, мой господин.       — Если, конечно, я не решу иначе, — с тенью улыбки король поднимает хитрый взгляд на опешившего Александра и добавляет после паузы: — Однажды.       — Однажды, — забывшись, повторяет за ним Александр и сглатывает.       Однажды это не никогда. Однажды может случиться в любой момент вечности, но он готов ждать, пока Солнце светит.