Ямочки

Двадцать первый век обрушился на Стива одним махом со всем его буйством красок, звуков, запахов, с круговертью огней и морем машин. Будний день казался ярче праздника в Чайнатауне. Стоя посреди Нью-Йорка, как последний болван, Стив отчетливо осознавал, что Дороти больше не в Канзасе. Поначалу это было, разумеется, непросто — привыкнуть ко всему: он постоянно чувствовал себя чужаком. Хуже: деревенщиной, непонятно как оказавшимся в Букингемском дворце. Он не понимал, что происходит вокруг, о чем говорят окружающие, и наверняка делал кучу нелепых вещей, даже не подозревая, что по местным меркам все равно что топчется грязными сапогами по коврам и сморкается в занавески. Оплошности ему, впрочем, прощали — и потому, что воспринимали Капитана Америку как музейную редкость, и потому, что он был, откровенно говоря, непростительно хорош собой. Стив прожил всю жизнь в шкурке серой мыши, на которой лишний раз никто не задерживал взгляда, и всего два года в улучшенном до предела теле суперсолдата. Он все еще привыкал к восхищению в глазах окружающих. Все еще трепетал внутри, ощущая на себе взгляды, полные интереса, желания, зависти. С Мстителями у него не очень срослось: Стив привык возглавлять команду, где каждый солдат на своем месте, а они были разношерстным сборищем, половина вообще не знала военной дисциплины. По отдельности каждый был хорош, вместе же они устраивали балаган из каждой миссии. Но вот в Щ.И.Т.е повеяло знакомым и привычным, и Стив немного выдохнул — переезд из родного Яблока в незнакомый ДиСи вызывал у него массу сомнений, хоть Яблоко и изменилось до полной неузнаваемости как внешне, так и по духу. В Щ.И.Т.е был Страйк. Поначалу тренировочные полигоны Трискелиона вызвали лихайские флэшбеки: прыгать, бегать, карабкаться, драться, парни в одинаковой униформе, общие душевые... Сгоняв с этими ребятами на пробную миссию, Стив понял, что они напоминают скорее Ревущих. От них не было ощущения зеленых новобранцев — здоровые лбы, опытные, повидавшие некоторое дерьмо, они все прятали в глубине глаз тьму, хорошо знакомую самому Стиву. Они теряли своих, они ходили по лезвию ножа на косе Смерти, знали лишения, возвращались из-за черты. Но там, где из Старка лез ядовитый защитный сарказм, у этих ребят было понимание простого факта, что они не боги. Хотя, положа руку на сердце, а иногда и значительно ниже, Стив не мог отрицать, что выглядели эти мужики как чертов греческий пантеон. За вычетом размеров всего того, что в греческих статуях всегда вызывало молчаливое сочувствие. Размеры Стив оценил. Он их так пристально оценивал в душевой, что приходилось включать ледяную воду, чтобы не оконфузиться. У него как у Кэпа был свой кабинет, а при кабинете — маленькая душевая, но после тренировок и миссий со Страйком Стив баловал себя, любуясь на этот цветник во всей его первозданной красе. Сыворотка наградила его фотографической памятью, поэтому все самое любимое он потом зарисовывал, с наслаждением штрихуя карандашом и страницы потрясающе качественных альбомов, которые теперь мог себе позволить, и случайные попавшиеся под руку распечатки старых отчетов, и обрывки пакетов от доставки еды, сделанные из приятно коричневатой шершавой бумаги. Все эти сокровища он регулярно перебирал, перелистывал, как свой собственный журнал из тех, которые теперь можно было купить без всякого стыда, если только ты не замшелый раритет, воспитанный на воскресных проповедях и идеалах благонравной матери. Проработав в Щ.И.Т.е с год, он заметил, что каждый второй рисунок воспевает красоту различных частей тела одного и того же человека. Ему принадлежали руки в полуперчатках, зарисованные во всех положениях — с пистолетом, со стаканом кофе, сжатые в кулак, раздраженно барабанящие по столу на совещании, даже сложившиеся в неприличном жесте: их обладатель вообще жестикулировал много и экспрессивно. Ему принадлежали здоровенные плечи, выпуклые бицепсы, рельефная грудь и кубики пресса. Выбритый пах. Проработанная спина и поджарая задница. Иногда Стив рисовал и лицо: выраженные надбровные дуги, наметившиеся морщины у глаз, извечная усмешка, которая сама по себе была неприличнее, чем любой ракурс, в котором Стив изображал Брока Рамлоу голым. Рамлоу не был ни самым здоровенным, ни самым сильным в Страйке, но он был командиром до мозга костей. В отличие от Стива, везде норовившего броситься на амбразуры лично, он хорошо умел делегировать. Он посылал сильного туда, где нужна была грубая сила, легкого туда, где нужно было пробираться тихо и незаметно, одним словом — служил на своем месте. Он был великолепен и как командир, и как боец. И как мужик, чего уж там. Стив помнил, когда увидел его впервые. Рамлоу невозможно было не заметить. На полигоне творился ад, валил клубами дым, свистели резиновые пули, по полосе препятствий метались фигуры в бронежилетах и касках. Рамлоу обозревал все это со стороны: руки в боки, грудь колесом, ноги на ширине плеч. Плечи у командира Страйка были о-го-го, так что ноги приходилось раздвигать прямо-таки вызывающе. Стив представился, они с Рамлоу обменялись какими-то обычными для такого случая фразами, а потом он гаркнул в сторону взрывов и вспышек: — Роллинз! Из дыма выкатился подкопченный здоровяк, которого Рамлоу представил как своего зама. Стива отправили разминаться, но вслед ему Рамлоу сказал нарочито громко: — И Джек, научи дедулю подбирать себе форму по размеру, пока он мне сосками глаза не выколол! Стив залился румянцем, Роллинз фыркнул: — Ты ж любишь смотреть на красивое. Рамлоу усмехнулся и сказал уже тише: — Такое красивое надо целиком в хиджаб заворачивать, чтоб простые смертные пол слюной не заливали. И вот это уже явно не предназначалось для ушей Стива. Острый слух не раз приносил ему обрывки фраз, слышать которые он не должен был и не хотел. Он пробовал перекрывать поток чужих разговоров наушниками, обрезая слух до нормального человеческого, вот только окружающие становились еще беспечнее и обсуждали свои дела в его присутствии, полагая, что он слушает музыку и их секреты останутся при них. Обычно он старался попросту игнорировать чужие голоса. Получалось не всегда. С Рамлоу выходило и вовсе из рук вон плохо, потому что к нему Стив испытывал что-то такое, что заставляло искать его общества, прислушиваться к каждому слову и вообще дышать с ним одним воздухом. Стиву очень страшно было думать о том, как это назвал бы абсолютно любой сторонний наблюдатель. Совместные посещения душа щедро снабжали Стива вдохновением — как на рисование, так и на иные подвиги. Но и чужие сплетни в раздевалке неизбежно приходилось слушать, а потом краснеть при виде людей, которые и не подозревали, что он в курсе всевозможных пикантных подробностей офисно-полевых романов. Кто, с кем, куда, сколько раз, сколько дюймов — он знал все про всех, кроме, пожалуй, Рамлоу, про которого как раз не против был бы что-нибудь услышать. Может, отпустила бы эта одержимость им, если б узнать, к примеру, что красавец-командир любит ролевые игры с чепчиками и погремушками или испытывает непреодолимую тягу к ношеным носкам. Но увы, когда через год Рамлоу наконец заговорил о своих предпочтениях, они оказались совершенно безобидными. — Эти ямочки, старик. Как увижу, теряю волю, — сказал Рамлоу через два ряда шкафчиков в раздевалке, когда Стив вышел из душевой в один прекрасный день. В ответ командиру без особого энтузиазма отозвался Роллинз: — Ямочки. — Аж колени подкашиваются. — Ну ты нашел на что возбудиться! — А сам-то? — огрызнулся Рамлоу. — Лорейн из логистики! Тимбилдинг, Гавайи, девятый, что ли, год, ты за ней таскался, как зомби на поводке, по всему пляжу, слюной капал, ебаный мастиф. И после этого ты будешь мне говорить, что ямочки... — Старик, вопрос не в ямочках, а в том, на кого ты залипаешь! Тебе же, блин, яйца открутят и скажут, что так и было! — Вот потому я и любуюсь молча. Одеваясь, как в бреду, Стив перебирал перед мысленным взором всех сотрудниц Щ.И.Т.а, на щеках которых замечал ямочки. До этого момента он не мог и предположить, насколько заденет его наличие у Рамлоу любовного интереса. Целый год перелистывая чуть ли не каждый свободный вечер рисунки с фрагментами анатомии Рамлоу, из которых уже давно можно было составить трехмерную модель всего Рамлоу целиком, Стив испытывал нечто собственническое, пугавшее его самого. — Поговори с Романовой, — сказал Роллинз за шкафчиками. — В смысле визуальных материалов, чтоб ты смотрел по вечерам и спускал пар немного, а то по тебе, знаешь, уже заметно, что кровь не в мозгах застаивается. Сердце Стива замерло. Рамлоу сохнет по Наташе? — Совсем кукухой отъехал? Романова к Роджерсу неровно дышит, скормит мне мои собственные яйца, и на этом все закончится. Стив моргнул. Наташа к нему — что?! — Ну хочешь, я с ней поговорю. Романова яйцерезка, конечно, но кто не рискует... Стив заткнул уши наушниками и включил первое попавшееся в плейлисте. Вот поэтому он терпеть не мог слышать чужие разговоры: невозможно было потом смотреть в глаза всем участникам. Торопливо одевшись, он ретировался из раздевалки, проклиная собственное любопытство. К обеду он немного оттаял, но в столовой, едва войдя, напоролся взглядом на черное пятно Страйка за сдвинутыми столами и немедленно услышал: — Ты со своими ямочками... Я теперь развидеть не могу. Ну хоть буду знать, что ты хочешь на день рождения... Я-то тебе раритетный браунинг присмотрел. День рождения у Рамлоу был через месяц — Стив не утерпел, сунулся в личное дело, просто чтобы знать. За это время он немного сжился с мыслью, что Рамлоу засматривался на него без какого-либо подтекста, а сам он обречен и в этом новом веке сублимировать через рисунки все, что не давало ему покоя, включая смутное желание любоваться на шикарное тело командира Страйка единолично. Вот только одна мелочь все зудела в голове. Ни у Наташи, ни у Лорейн из логистики не было на щеках ямочек. Он нарочно подарил Лорейн цветы после какого-то очередного награждения: отдал те, что вручили ему самому, отговорившись тем, что не любит алые розы, а к ее платью они подходят просто изумительно. У Лорейн была ослепительная улыбка, но ямочек — не было. Что-то не сходилось. Впрочем, всегда существовала вероятность, что он все не так понял. Девушка с ямочками могла быть общей знакомой Рамлоу, Роллинза и Наташи извне Щ.И.Т.а. Это, правда, не объясняло, какое отношение к этому всему имел сам Стив, а также гипотетический, но условно правдоподобный интерес к нему со стороны Наташи — в конце концов, в самом начале их знакомства она действительно предлагала более близкий формат общения, чем дружба. До дня рождения оставалось два дня, и Стив уже почти перестал обо всем этом думать. Он смывал с себя мыльную пену в своей личной душевой, когда дверь открылась, выпуская теплый воздух в кабинет и впуская затянутую в черное Наташу. Система безопасности, вероятно, просто сдалась и давала супершпионке доступ куда угодно, по крайней мере, к Стиву в запертый кабинет она ходила как к себе домой. С тех пор как Стив подслушал сплетню про Рамлоу, Наташу, себя и сложную схему симпатий в этом треугольнике, Наташи он не то чтобы дичился, но каждый раз напрягался, понимая, что что-то упускает. Каким образом у Стива с этой женщиной сформировались отношения, позволяющие ей вот так запросто зайти к нему в душ, он не очень понял. Сам он не находил это нормальным даже по нынешним странным раскованным временам, поэтому повернулся к Наташе спиной, чтобы не поворачиваться передом, и поздоровался самым вопросительным тоном, который мог вложить в «здравствуй, Наташа». У нее был телефон в руке, Стив обернулся через плечо, все больше недоумевая. — Стив, не вертись, — сказала Наташа как ни в чем не бывало. Как будто это было совершенно обыденным действием — вломиться к коллеге в душевую и фотографировать его голым. — Что ты делаешь? — спросил Стив, пытаясь навести ее на мысль, что ее поведение слегка ненормально. — Пытаюсь сфотографировать тебя, разве это не очевидно? Он поборол порыв прикрыться полотенцем — Наташа и без того считала его замшелым пнем с устаревшими взглядами. Спорить с ней, стоя спиной, было крайне неудобно, но обернуться к объективу лицом — вернее, передом и всей его мыльной анатомией — тоже как-то не улыбалось. — Наташа, убери телефон. Это просто неприлично. — Я сфотографирую и покажу тебе, и я обещаю, что если тебе не понравится — удалю сразу же. — Зачем тебе фотографировать мою... мои... — Угомонись. Все будет очень художественно. Встань чуть правее, чтобы свет падал... Вот так. Красота. Посмотри сам. Она быстро нажала пару кнопок, переводя фотографию в утонченный монохром, и Стив не мог не признать, что Наташе не чужд был талант фотографа. В кадр попала в основном спина, поясница и только самое начало расселины между ягодицами, почти намек. Капли воды изрисовали кожу узорами. — Ну? Хорошо же? — Это... Допустим, не вульгарно. Может, теперь ты все же объяснишь, зачем тебе понадобилось... Наташа убрала телефон за спину. — Пообещай, что не скажешь «нет» просто потому, что это «неприлично» и все такое. Это в подарок одному человеку. — ...Абсолютно нет. — Боже, Стив, там даже нет твоего лица. Никто не узнает. — Даже я в курсе, что в интернете можно найти подобные фото от профессиональных фотографов. Значит, смысл в том, что это именно моя спина. Кому ты собираешься это дарить? У Наташи стало сложное лицо. — Я не могу тебе этого сказать. — Ты шутишь? — Это мужчина. Стив, он не рассказывает о своих предпочтениях направо и налево, ясно? Я предам его доверие, если скажу тебе. — Ты собираешься подарить мое голое фото мужчине-гею и я не имею права даже знать кому? — Стив, успокойся. Никто не собирается грязно домогаться тебя, или что ты там себе вообразил. В современном мире люди проще смотрят на такие вещи. Он просто залипает на твоих ямочках, какой в этом вред? — На моих... — Видимо, у Стива на лице было написано недоумение, потому что Наташа увеличила фотографию, и Стив в самом деле увидел у себя на пояснице едва заметные впадинки. «Как увижу, теряю волю». Так вот о каких ямочках... Стив вспыхнул. — День рождения — в этот четверг? — спросил он ровно. Наташа помолчала, смерила его долгим взглядом: — Допустим. — Тогда, допустим, я не буду возражать. У нее явно на языке болталась добрая дюжина вопросов, но Наташа лишь кивнула и поспешила ретироваться, пока он не передумал. В пятницу весь Страйк выглядел помятым, будто утро началось для них с минералки и аспирина, что было вполне вероятным — все же дни рождения среди недели праздновать не слишком гуманно. С Рамлоу Стив столкнулся в лифте — тот казался неприлично довольным жизнью, смотрел весело и с ухмылкой. — С днем рождения, — сказал Стив и, не выдержав, залился краской до корней волос. — Спасибо за подарок. Не ожидал, — оскалился Рамлоу, и можно было, конечно, все отрицать, но Стив слепо уставился в панораму города, разворачивающуюся за стеклом лифта, и выпалил: — Это было справедливо, учитывая, сколько у меня рисунков... тебя. — Рисунков меня? Ты рисуешь на досуге мои портреты? — Не только, — уклончиво ответил Стив. — Портреты моей жопы? — фыркнул он. Стив пристыженно промолчал, и глаза Рамлоу расширились: — Да ладно! — У меня фотографическая память, — пробормотал Стив. — Я должен это видеть, Кэп! — Хорошо, — отозвался Стив ровно. Внутри порхали бабочки и еще какая-то хитиновая хрень с яйцекладом наперевес. — Но с условием, что ты мне попозируешь. Лицо Рамлоу стало хищным. — Голым? — Одетым я мог бы рисовать тебя хоть на совещании. И, к слову, рисовал. — У тебя дома? — Я закажу доставку, если хочешь поужинать заодно. — О детка, — ухмыляясь, произнес Рамлоу с выражением, — для тебя я готов хоть до утра стоять во всех позах. Лифт затормозил, раскрылся, и несколько агентов нарушили их уединение, косясь на раскрасневшегося Капитана Америку. Лифт снова невесомо рванул вверх. В кармане завибрировал телефон. Стив открыл сообщение от Рамлоу, стоявшего в шаге от него за чьим-то плечом, и немедленно спрятал обратно. «А если дашь кончить на твои ямочки, то хоть до понедельника». Лифт остановился на его этаже, и Стив вышел, чувствуя спиной жаркий взгляд вслед. Выходные намечались интересные.