Плюс один

Когда дверь за ним с тихим щелчком закрывается, Римус утыкается лбом в стену и на какое-то время просто замирает, слушая собственное дыхание — нарочито размеренное, громкое. Вдох-выдох, вдох-выдох. Голова гудит, и он жалеет, что не может просто… снять ее с плеч и отложить на полку — до поры, до времени, когда снова пригодится. Он хмурится, вспоминая тот день, когда решил стать преподавателем. Ему было одиннадцать, и это был его первый год в Хогвартсе, и урок Минервы Макгонагалл был таким впечатляющим, что Римус не мог спокойно спать еще несколько ночей после этого. Спустя семь лет Грозный Глаз подкинул ему идею заниматься с такими же, как он. «С какими — такими же?», — спросил тогда Римус, хмурый, пьяный и полностью сбитый с толку. «С укушенными, Люпин. С маленькими волками, которые не знают, как им жить дальше после того, что с ними случилось. Ты мог бы, знаешь… делиться опытом». Делиться опытом — звучит неплохо, верно? По крайней мере, он так думал. Сегодняшний день перевернул все с ног на голову. Сегодняшний день, когда ему пришлось два часа кряду успокаивать семилетнего мальчика, в истерике плачущего у него на коленях, потому что он слишком сильно боится монстра внутри него — монстра, который может причинить боль его родителям, его друзьям, его близким. Потому что он боится никогда не найти друзей, никогда не найти кого-то, кто полюбит его. Потому что он боится, что его нельзя полюбить. Потому что он боится, что ему нельзя любить. Все это слишком напоминает Римусу его самого. Будто загипнотизированный, он гладил мальчика по спине успокаивающими круговыми движениями и никак не мог перестать вспоминать себя — такого же мальчишку, кожа да кости, измазавшегося в пыли и плачущего, прячущегося в шкафу в попытках помешать волку разрушить все, что ему дорого. Воспоминания кажутся вязкими и липкими, неприятно оседают на кончике языка, и Римусу приходится оглядеться по сторонам, чтобы напомнить себе, кто он и где он, что те времена уже давно позади. Он осторожно проводит ладонью по сириусовскому пальто, ощущая его мягкую текстуру, и это, вроде как, помогает ему заземлиться. Несколько минут он еще стоит посреди прихожей, делая серии коротких вдохов и выдохов, после чего зовет: — Сириус? Его голос звучит нерешительно, потому что в доме… подозрительно тихо, вообще-то. Обычно к тому моменту, как он возвращается с работы, Сириус тоже уже здесь — и его присутствие ощутимо, потому что оно ощутимо везде, где он появляется. Сейчас же Римус немного… теряется. До полнолуния остаются жалкие четыре дня, и волк потихоньку просыпается, активируя и его чувствительное обоняние, но это их квартира — их территория, подсказывает волк — и запахи Сириуса здесь повсюду, так что в этом нет никакого толку. — Лунатик, — спустя пару секунд молчания отзывается тот, — я здесь. И… не только я, на самом деле. Римус беззвучно гримасничает, привалившись спиной к двери, и давит стон негодования внутри себя. Вообще-то, он всегда рад гостям… кроме сегодняшнего вечера, когда он определенно точно не рад гостям. Все, что ему сейчас нужно, — это холодный душ, горячий чай и его парень, который будет обнимать его так долго, как только ему понадобится, а потом трахнет так, что Римус забудет собственное имя. Гости могут помешать — и обязательно помешают! — исполнению этого грандиозного плана. Тем не менее, Римус слишком вежлив, чтобы выразить свой протест вслух. — Сириус, ты не мог бы… — Стой там, Лунатик, не шевелись и… и закрой глаза! Мы сейчас придем. — Закрыть глаза? Зачем? — Потому что это сюрприз, очевидно. — Сириус звучит нетерпеливо. — Ты закрыл? — Да. Римус на самом деле закрывает глаза, слишком уставший, чтобы продолжать препираться. Он не понимает, что происходит, и ему это все не нравится, и он хочет завыть, и чтобы его оставили в покое, и чтобы Сириус обнял его и никогда не отпускал, и… Он слышит, как две пары ног перемещаются по дому, приближаясь к нему, но не чувствует привычного разнообразия запахов — только запах Сириуса: сладковатый аромат парфюма и специфичный запах его тела, выученный за долгие годы вместе. — Эм-м. Можешь открывать. Римус открывает глаза. Затем снова закрывает и с силой трет пальцами, посылая под веки разноцветные вспышки. Когда он снова пробует посмотреть, Сириуса по-прежнему два — и оба выглядят взволнованными, вытянувшись перед ним едва ли не по струнке. Кажется, он и правда переработал. — Что за фокус, Сириус? — спрашивает он, и от усталости в собственном голосе начинает подташнивать. — Это не фокус, — немного обиженно отвечает Сириус — по крайней мере, один из них, — это магия, Лунатик. Ты знаком с этой штукой, ну же. — Это Сохатый? — Это не Сохатый. У Сохатого теперь жена и сын, если помнишь, ему не до этого. — На свете нет никого, кроме вас двоих, кто стал бы заниматься подобной ерундой. И если это не ты, потому что ты стоишь прямо здесь и я тебя вижу, значит, это Сохатый. Сириус — тот, что слева — закатывает глаза. — Это я, — говорит он, обводя самого себя одним быстрым жестом, — и это — тоже я, — он указывает на другого Сириуса. Римус слегка хмурится, переводя взгляд с одного на другого. Они выглядят как точные копии друг друга, но он знает, что ищет не там. Внешность — и, может быть, даже запах — слишком легко подделать. Чтобы подделать все остальное, нужна гораздо более сильная магия. — Хорошо, — говорит он, делая шаг вперед и сокращая расстояние между ним и Сириусом — тем, другим, более молчаливым и настороженным. — Если ты не Сохатый или кто угодно еще, тогда расскажи мне… — Он на пару мгновений задумывается, отводя взгляд. — Наш первый раз и наш последний раз. Детально, пожалуйста. Он складывает руки на груди и самодовольно ухмыляется, потому что заведомо чувствует себя победителем. Сириус всегда был болтливым, но даже у него никогда не было привычки делиться подробностями их интимной жизни с Джеймсом, так что, если это все-таки он, то он вряд ли найдет, что ответить. Кто угодно другой — тем более. Сириус дарит ему ухмылку, прежде чем приподняться на носках и заговорить, опаляя горячим дыханием его ухо: — Гриффиндорская башня, начало шестого курса. Приближалось полнолуние, как сейчас, ты был весь на взводе и постоянно огрызался, если что-то было не по-твоему. Я случайно пролил чернила на твою постель и испачкал простыни, и ты начал злиться и кричать на меня, а я тебя поцеловал, потому что не знал, как еще тебя заткнуть. Ты уперся руками мне в плечи, и я подумал, что ты пытаешься оттолкнуть меня, но вместо этого ты опрокинул меня на кровать и начал стаскивать с меня школьную форму, как безумный, твои руки тряслись, будто ты пил трое суток подряд, не просыхая. В спальне не было никого, кроме нас, так что мы отдрочили друг другу. Было немного грубо, немного нервно, а еще очень сумбурно, но, в конечном итоге, хорошо. Прекрасно, вообще-то. — Это… — Наша спальня, вчера ночью. Я был в настроении для неспешного и чувственного секса и вылизал тебя с ног до головы, заставив хныкать от нетерпения, прежде чем взять тебя в рот и довести до лучшего в твоей жизни оргазма. И я оставил тебе кучу засосов на внутренней стороне бедер, я думаю, они должны быть там до сих пор. — Его рука, будто бы в подтверждение слов, касается бедра Римуса, пальцы по-хозяйски скользят от промежности ниже, туда, где под плотной джинсовой тканью скрываются бордовые метки. Римус чувствует, как Сириус — двойник, да — слегка прикусывает кожу на линии его челюсти, и его голос звучит еще более самодовольно, чем прежде, когда он интересуется: — Этого достаточно? — Как ты, блядь, это сделал, Сириус? — спрашивает Римус, не ощущая ничего, кроме восхищения — чистого, неподдельного, искреннего; одно только оно затмевает собой все плохое, что случилось днем, отодвигает все проблемы на второй план, делая их несущественными. Двойник отодвигается, и без его прикосновения к внутренней стороне бедра Римус ощущает легкую пустоту. Он не позволяет себе сосредоточиться на этом, потому что Сириус с легким смешком говорит ему: — Магия, Лунатик, ну же. Я же сказал. — Мне нужны подробности. Если ты думаешь, что можешь просто создать своего двойника из пустоты, а потом никому ничего не объяснять, то ты глубоко ошибаешься. — Так ли они тебе нужны? — Сириус делает мелкий шаг навстречу, его горячее дыхание опаляет подбородок Римуса, кончик пальца обводит подрагивающий кадык. — Я имею в виду, прямо сейчас. Римус выгибает бровь: — Есть варианты получше? — Ты даже не представляешь, сколько. Сириус ухмыляется, и это почти зловеще. Римус может себе представить, что он вот-вот шагнет навстречу, сокращая оставшееся между ними расстояние, сталкивая их бедра, а затем примется нетерпеливо срывать одежду, целуя и покусывая кожу на шее, так, как Римусу нравится. У него всегда вот это самое выражение лица, когда он задумывает нечто подобное. Но Сириус удивляет его, когда вместо этого делает шаг назад, выражение его лица становится почти невинным, хотя кончики пальцев продолжают скользить по шее, заставляя Римуса нетерпеливо дрожать. — Как прошел твой день? Тот мальчик, он… — Сириус не договаривает, прикусив нижнюю губу, и с опаской смотрит в глаза Римусу. — Дерьмово, — отвечает Римус, не углубляясь в подробности, но в этом и нет нужды — у него все дерьмово, и у мальчика все дерьмово, и день тоже был довольно дерьмовым, и в целом вся эта тема с оборотнями — полное дерьмо, так что… Сириус кивает, как будто не ожидал ничего иного, быстро целует его в уголок губ, нарочно отстраняясь, когда Римус — немного нетерпеливо — тянется за бóльшим. — Позволишь о тебе позаботиться? — мягко спрашивает он, игнорируя раздраженное фырканье. Римус рассеянно кивает, и в этот момент другая пара рук осторожно — будто он, блин, фарфоровый — стягивает пальто с его плеч. Римус вздрагивает, успев позабыть о том, другом Сириусе. Этот Сириус смотрит поверх его плеча и подмигивает: — Нам двоим. Они ведут его в ванную комнату, где один начинает набирать воду в ванну, а другой — заботливо усаживает его на бортик и принимается раздевать. Римус завороженно наблюдает за тем, как такие знакомые — и одновременно с тем чертовски чужие сейчас — пальцы порхают от одной пуговицы к другой, медленно освобождая его от тесной рубашки. Римус задумывается о том, не спит ли он на самом деле прямо сейчас, не видится ли ему чудесный сон, один из тех, с которыми так горько расставаться, и в этот момент Сириус — Римус честно не знает, который из них, — будто бы способный слышать его мысли, утыкается носом в щеку и прикусывает тонкую кожу чуть ниже челюсти. Римус сдавленно выдыхает, в ответ на что получает смешок. Другой Сириус заправляет волосы за ухо, чтобы с интересом посмотреть на них. — Как я должен понимать, кто из вас — настоящий ты? — спрашивает Римус, не глядя ни на одного из них, немного смущенный тем, что не может определить своего Сириуса сейчас. — Это закономерный вопрос, Лунатик, — хмыкает Сириус, склонившийся над ванной в попытке отрегулировать температуру воды. — На самом деле, это довольно сложное дерьмо, потому что мы оба настоящие и все такое, но он, вроде как, отделился от меня, так что я все равно самый оригинальный и самый главный. Я попросил его не снимать ту красную нитку с запястья, чтобы ты мог различить нас, если тебе это будет нужно, и он пообещал, что не станет, но так как он — это я, я бы не стал доверять ему… себе… слишком сильно, ты ведь меня знаешь. Двойник на этих словах кривится. Он уже опустился на корточки, чтобы разобраться с ширинкой Римуса, но он отрывается от своего занятия, поднимая руку в воздух и демонстрируя ее Римусу — красную нитку, обвивающую его запястье. — Я ее не сниму, — говорит он, на мгновение поймав блуждающий взгляд Римуса, и слабо усмехается. — Я ведь не хочу запутать нашего Лунатика. — Так ли это? — едва слышно бормочет Римус, издавая сдавленный звук сквозь зубы, когда двойниковая рука несколько раз настойчиво проходится по выпуклости на его ширинке. Сириус хмыкает, наблюдая за ними, боковым зрением Римус замечает, как тяжелеет его взгляд, ресницы трепещут. Он закрывает кран и выпрямляется, тут же делая шаг в сторону Римуса, чтобы помочь с остатками одежды. Он стаскивает с его плеч рубашку и бросает в корзину с грязной одеждой, когда двойник слегка тянет его вперед и заставляет встать, чтобы стянуть вниз по его ногам белье и джинсы. Его взгляд на мгновение останавливается на полутвердом члене Римуса, и Люпин чувствует, как жар подскакивает у него в груди. — Терпение, Лунатик, — мягко произносит Сириус, не прикладывая никаких усилий к тому, чтобы читать его мысли, целует в шею легкими, порхающими касаниями губ. Волк ворочается внутри него и ворчит, скаля клыки, волк хочет быстро, жестко и грязно, где-нибудь возле стены, чтобы синяки по всему телу и следы от зубов на шее, и ноги, обвивающие его талию в поисках большего контакта, и умоляющий шепот где-то в районе ключиц — сильнее, сильнее, сильнее, Лунатик, пожалуйста. Римус игнорирует его, потому что его человеческое тело хочет покоя и отдыха. Римус игнорирует его, потому что пока еще может это сделать. Сириус тянет его за предплечье и помогает забраться в ванну; тепло и комфорт окутывают Римуса, когда он осторожно погружается в воду, на поверхности которой покачиваются пенные островки. Он поворачивает голову, в легком расфокусе наблюдая за тем, как Сириус… как Сириусы раздевают друг друга, сосредоточенно и неспешно, их руки перемещаются по телам друг друга в абсолютной гармонии, как будто нет ни одного другого дела на свете, которое они способны выполнять так же хорошо, как лишать друг друга одежды. Может быть, так оно и есть. Как бы то ни было, останавливаются они только тогда, когда оба оказываются голыми. Не считая, разве что, красной нитки на запястье двойника. Сириус окидывает другую версию себя взглядом, любуясь, прежде чем вновь обратить внимание на Римуса. Он просит его привстать, после чего забирается на бортик ванной, за спину Римуса, чтобы помочь ему вымыть голову. Двойник изящно перебирается через бортик, оказываясь прямо напротив Римуса, между его разведенных в стороны ног. — Я думал, это все шутки, — бормочет Римус, подаваясь назад, когда руки Сириуса начинают втирать шампунь в его волосы, пальцы умело массируют кожу головы, заставляя Римуса плавиться, пока другая пара рук скользит по его плечам и груди, лаская. — Шутки? Он даже не знает, который из них ему отвечает, да его это и не особо заботит. Он закрывает глаза, отдаваясь приятным ощущениям, позволяя делать с собой все, что захочется. — Про твою самовлюбленность. Или… не совсем. Я имею в виду, я знаю, что ты привлекательный, и ты знаешь, что ты привлекательный, — невнятно произносит Римус. — Но когда в Хогвартсе Сохатый шутил про то, что ты поцеловался бы со своим отражением, если бы оно могло выпрыгнуть к тебе из зеркала, я не думал, что… все так буквально. Сириус тихо смеется. — Разве тебя это не заводит? — Ты меня заводишь, Сириус. Очевидно, в любом количестве. Просто… это немного странно, знаешь. Нормальные люди таким не занимаются. Я имею в виду, мне бы и в голову не пришло создать своего двойника, чтобы потрахаться с ним… Сириус замирает на пару секунд, затем убирает руки, и Римусу хочется захныкать — капризно и жалко, лишь бы Сириус вернулся к тому, чем занимался, лишь бы Сириус никогда не прекращал его трогать. Вместо этого он молчит, замерев в ожидании, когда Сириус вдруг наклоняется к его уху и шепчет: — Мне всегда было интересно, каково это. Каково это, когда я сосу твой член. Каково это, когда я скачу на тебе. Мне всегда хотелось попробовать. Прерывистый вздох срывается с губ Римуса, слова направляются прямо к его паху разрядом электричества, и он открывает глаза ровно тогда, когда нужно, чтобы увидеть, как Сириусы тянутся друг к другу, чтобы соединиться над его плечом. Он завороженно наблюдает за тем, как их губы сталкиваются — всего на мгновение, прежде чем в ход идут языки. Он стонет и, не в силах сдержаться, обвивает член ладонью, пытаясь хоть немного снизить напряжение. Не отрываясь от губ Сириуса, двойник убирает его руку в сторону и сам сжимает его член в ладони. Римус слегка вскидывает бедра, толкаясь навстречу, но рука уже исчезает, и все возвращается туда, где было: Сириус продолжает возиться с его волосами, изредка касаясь шеи и плеч, двойник, немного ухмыляясь, оглаживает его тело. Его пальцы задевают соски, и судя по тому, как старательно он пытается сдержать ухмылку, это не случайность. Римус хватает его за руку и нетерпеливо тянет на себя, сталкивая их приоткрытые рты, чтобы поцеловаться — жадно и нетерпеливо, с языками и зубами. — Вау, это… так горячо, — на выдохе произносит Сириус где-то сбоку, и у Римуса, блядь, кружится голова от переизбытка чувств и эмоций. Он вытягивает руку в сторону, чтобы обхватить Сириуса за шею и притянуть к себе для такого же жаркого поцелуя. — Мы с тобой выглядим так потрясающе вместе, Лунатик, — говорит он, когда они отрываются друг от друга с тяжелым дыханием. — Гораздо лучше, чем Сохатый, присосавшийся к лицу Эванс, — замечает двойник, наблюдающий за их поцелуем с тем же пристальным интересом. Римус фыркает, переводя на него взгляд. Перед глазами немного плывет и кружится из-за нахлынувшего возбуждения, и Римус дожидается, когда Сириус смоет шампунь с его волос, прежде чем уронить голову на его бедро. — Я хочу в постель, Сириус, — говорит он, поворачивая голову так, что кончик его носа скользит вдоль эрекции Блэка, заставляя его рвано вздохнуть. — Я хочу посмотреть, как ты будешь сосать свой член, и как ты себя трахнешь, и… может быть, сделаешь что-то еще, на что мне не хватает фантазии, потому что я слишком устал. Перевернутое лицо Сириуса улыбается ему, кончики пальцев скользят по щекам и скулам Римуса, оглаживая. Он наклоняется и целует его в нос, губы, подбородок, пока двойник поднимается по груди Римуса к шее быстрыми, торопливыми поцелуями. — Тогда пойдем. Они помогают ему выбраться из ванны, придерживая за руки и спину, и один из них насухо вытирает его полотенцем, прежде чем позволить двинуться дальше. Его руки скользят по телу Римуса, запястье задевает напряженный член, и Римус дергается, бормоча ругательства. — Не надо меня дразнить, — говорит он, низко и приглушенно, почти рыча. Сириус улыбается, глядя на него снизу вверх. Затем поднимается на ноги и увлекает за собой, дальше по коридору, в спальню, залитую рыжеватыми лучами заходящего солнца. Римус забирается на постель и устраивается у изголовья, в куче подушек; его рука ложится на член, лениво поглаживая, пока Сириусы устраиваются друг напротив друга, соприкасаясь губами в быстрых, почти невинных поцелуях, будто дети, не знающие греха. Ситуация, впрочем, быстро меняется, когда двойник скользит губами по телу Сириуса, спускаясь ниже и ниже, пока не натыкается на подрагивающий от нетерпения член. Он высовывает язык, чтобы поддразнить, скользя самым кончиком по головке, слизывая предэякулят; Сириус наклоняет голову, с жадным интересом наблюдая за действиями другой версии себя, после чего вдруг протягивает руку и дергает за волосы, без предупреждения погружаясь в его рот. Двойник в замешательстве стонет и давится, но тут же податливо расслабляет горло. — Ну же, — напряженно бормочет Сириус, капелька пота стекает по его шее, — я знаю, что это не все, на что ты способен. Это мой рот, и он принимал в себя размеры посолиднее. — Его взгляд красноречиво падает в сторону Римуса, и тот вздрагивает от неожиданности, останавливая движения руки и сжимая основание члена, чтобы не кончить от одной-единственной грязной фразочки. Он наблюдает за тем, как Сириус откидывает голову назад, расслабленно закрывая глаза, удовлетворенный стон срывается с его приоткрытых губ, пока он медленно погружается глубже в двойниковый рот. Римус прикусывает нижнюю губу, подавляя собственные стоны; он слишком хорошо знает, каково это — ощущать этот горячий, влажный, потрясающий рот вокруг своей плоти. Сириус будто бы перехватывает его мысли внутри своей головы. — Как ты и говорил, Лунатик, — произносит он, приоткрывая один глаз, чтобы взглянуть на Римуса сверху вниз, — я охуенно талантлив. Сириус Блэк, беспощадно трахающий в рот самого себя, до того смешон и абсурден, что Римус не сдерживает хриплого, истеричного смешка. Он всегда хвалил его навыки, он всегда жалел, что Сириус не может ощутить на себе все то, что проделывает с его членом… и он никогда не думал, что однажды они окажутся в подобной ситуации. В ситуации, когда он все-таки сможет. Он перемещается по кровати, подползая ближе, хватает Сириуса-двойника за бедра и тянет, опрокидывая на спину, чтобы тут же насадиться ртом на его член, потому что, честно говоря, ему просто нужно сделать уже хоть что-нибудь, чтобы не сгореть изнутри. Из-за его вмешательства все на секунду сбивается; он слышит, как двойник выпускает член Сириуса изо рта с влажным хлюпаньем, а потом дрожаще стонет, подаваясь навстречу рту Римуса. И на вкус он такой же, как на вид и на запах; такой же, как Сириус. От ощущения его во рту привычно кружится голова. — Я все ждал, когда же ты присоединишься, — бархатисто бормочет Сириус, наклоняясь, чтобы укусить и лизнуть его шею. Римус не отрывается от своего занятия, продолжая вылизывать и посасывать член двойника, пока Сириус устраивается рядом с ним, его руки скользят по бедрам Римуса, а потом обхватывают его член, направляя, и — ох, блядь, этот чертов рот с этим чертовым языком, выделывающим прекрасные, невероятные, волшебные вещи. Он на секунду отстраняется, чтобы привыкнуть к ощущениям, и видит, что рот двойника вновь занят членом Сириуса. Сириус стонет, толкаясь навстречу, его стон вибрацией отдается в теле Римуса, заставляя каждое нервное окончание в его теле гореть и плавиться. На какое-то время они остаются в таком положении, образовывая причудливую замкнутую фигуру, соединившись друг в друге, и Римус теряется, забывая, где заканчивается его собственное тело и начинается чужое. Он чувствует, как низ двойникового живота начинает подрагивать под его ладонями и кончиками пальцев, и отстраняется, чтобы взглянуть на Сириуса — будто бы в ожидании дальнейших команд. Сириус выпускает его член изо рта и криво ухмыляется, его хищный, голодный взгляд гуляет по извивающемуся, дрожащему телу двойника. — Я думаю, — нарочито небрежным тоном произносит он, убирая прядь волос за ухо и постукивая пальцами по нижней губе, — что было бы вполне милосердно позволить ему кончить сейчас. Он неплохо постарался… на мой взгляд. Что скажешь, Лунатик? — Твой двойник, — хрипло фыркает Римус, — тебе решать. Сириус склоняется над самим собой, прокладывая дорожку влажных поцелуев от низа живота к самой шее, пока не добирается до приоткрытых губ. Римус несдержанно стонет, когда они соединяются, целуясь так, будто пытаются друг друга выпить. Римус почти уверен, что Сириус никогда не целовал его с тем же энтузиазмом, и, наверное, это могло бы задеть его, если бы он не был так болезненно возбужден, наблюдая за ними. Он почти неосознанно кладет руку на член, нетерпеливо поглаживая себя, когда Сириус отрывается от двойниковых губ и обхватывает ртом его член, сразу насаживаясь до основания, будто бы пытаясь показать ему, как это нужно делать. — Блядь, блядь, блядь, — бормочет двойник, прогибаясь в спине, его голос лихорадочно дрожит и ломается, пальцы комкают простынь, и это такая знакомая картина, что Римус думает: если бы у него до сих пор оставались сомнения, они отпали бы в ту же самую секунду, как он увидел это. Никто не смог бы так качественно сыграть Сириуса в секунду перед оргазмом. Римус кладет одну руку на низ его живота, удерживая бедра на месте, и Сириус одобрительно мурлычет, продолжая двигать головой вверх и вниз, насаживаясь на член, лаская языком головку, пока его свободная рука перебирает яйца. Римус успевает заметить, как поджимаются пальцы ног двойника, прежде чем он замирает, прогнувшись в спине, изливаясь в рот Сириуса; стон на мгновение застревает в горле, и Римус пользуется этим, наклоняясь, жадно проглатывая все срывающиеся с его губ жалобные звуки. Собственный оргазм настигает его неожиданно, — будто удар по затылку, — и он стонет в чужой рот, делая резкие, рваные движения рукой, выплескиваясь на грудь и живот двойника. Сириус урчит от удовольствия, слизывая его сперму с чужой кожи, затем перемещаясь ртом к члену Римуса, чтобы вылизать его дочиста. Когда движения его языка начинают причинять дискомфорт чувствительной головке, Римус немного отстраняется. Сириус все еще возбужден, и Римус решительно наклоняется в его сторону, собираясь решить эту проблему, но Блэк игнорирует его намерения, вместо этого настойчиво толкая в плечи, заставляя Римуса опуститься на спину. Он не успевает ничего понять — губы Сириуса на мгновение касаются его собственных, после чего перемещаются к шее, и Римус только скулит, откидываясь назад, чтобы дать ему больше места. Зубы покусывают его, оставляя следы, язык ласкает самые чувствительные места, и… и другой язык касается места у него под коленом, заставляя Римуса дернуться от неожиданности. Он приподнимает голову, сталкиваясь со взглядом Сириуса-двойника. На его красных, припухших губах играет самодовольная ухмылка, и он снова опускается, не разрывая их зрительного контакта, чтобы влажно поцеловать то же самое место. Сириус никогда не стеснялся использовать свои знания об его эрогенных зонах в корыстных целях, и теперь, когда их двое, это больше похоже на издевательство, чем на ласку. Его дыхание сбивается, когда Сириус начинает еще более настойчиво ласкать его шею, покусывая, зализывая и целуя, оставляя метки, которые он потом ни под каким воротником не спрячет; двойник продолжает исследовать его ноги, поднимаясь настойчивыми влажными поцелуями выше и выше, оставляя засосы на внутренней стороне бедер. Член Римуса заинтересованно дергается, опаленный теплым дыханием, возбуждение снова собирается внизу его живота тугим горячим комком нервов, как будто он не кончил несколько минут назад. Римус вскидывает бедра, ища прикосновений, но двойник только ухмыляется, придерживая его обеими руками. — Ненасытный, — шепчет Сириус, едва не урча от удовольствия, вбирает его мочку в рот и посасывает. Двойник поднимается выше, зацеловывая низ его живота, ныряя языком в лунку пупка. Его ладони исследуют тело Римуса — жадно, будто бы в первый раз, — пальцы обхватывают и поглаживают соски, и Римус втягивает воздух сквозь плотно стиснутые зубы, когда наслаждение прошибает его неожиданно сильной волной. Он без предупреждения подхватывает Сириуса-двойника под мышки и тянет, заставляя лечь сверху, кожа к коже; их приоткрытые рты соединяются, члены сталкиваются, и они синхронно стонут друг другу в губы, замирая на пару коротких мгновений. Затем Римус обвивает ноги двойника своими и, придерживая за задницу, немного раскачивает, давая им обоим необходимое трение. Вновь напряженные члены легко скользят друг напротив друга, и Римус лишь смутно, краем сознания понимает, что между ними из ниоткуда взялась смазка. Удовольствие застилает глаза, и Римус откидывается, чувствуя, как пот катится по вискам. В этот же момент губы Сириуса льнут к его шее, шепот посылает мурашки по коже: — Ты выглядишь потрясающе, когда трахаешь меня. Мне стоило бы навсегда остаться вот так — верхом на тебе, с нашими членами, трущимися друг о друга… Римус сдавленно стонет, прекращая движения, поворачивая голову и нетерпеливо шаря в поисках сириусовых губ. Сириус подается навстречу, отвечая на поцелуй с тем же жаром и нетерпением, прикусывая и оттягивая его нижнюю губу. — Если это сон, я бы предпочел никогда не просыпаться, — невнятно бормочет Римус, не сразу понимая, что сказал это вслух. Сириус смеется, и другой, двойниковый, тоже хихикает, скользя губами по его ключице. — Чего ты хочешь, Лунатик? Римус не думает ни секунды, прежде чем ответить: — Трахайтесь. Я хочу посмотреть. — Его голос звучит хрипло, низко и грубо, и Сириус гортанно стонет в ответ, кивая, напоследок прикусывая линию его челюсти, прежде чем отпрянуть. Ему нужна — необходима — передышка, если он не собирается сойти с ума в ближайшие пару минут. Сириус делает жест рукой, и двойник в молчаливой покорности опускается на спину рядом с Римусом, подкладывая подушку себе под бедра и разводя ноги в стороны. Сириус просто рассматривает его несколько секунд, задерживая взгляд на щеках, покрытых румянцем возбуждения, на вздымающейся груди и на твердом, истекающем смазкой члене. — Наслаждаешься, Бродяга? — насмешливо интересуется Римус, и Сириус вздрагивает, переводя на него поплывший взгляд. — Нравится то, что ты видишь? Сириус слабо кивает, прикусывая щеки изнутри, как будто ему неловко или стыдно признаваться в этом, и Римус усмехается в ответ. — Я мечтал о том, чтобы ты увидел себя таким, каким тебя вижу я. Таким открытым, распаленным, жаждущим, нуждающимся… прекрасным в своем желании заполучить в себя член. Они стонут в унисон, и Римус снова усмехается, протягивая руку, чтобы осторожно царапнуть ногтем один из сосков двойника. — Давай же. Я знаю, ты хочешь понять, что я чувствую, когда вхожу в тебя. Хочешь узнать, каков ты изнутри. Сириус наклоняется к его лицу, чтобы украсть один быстрый, влажный поцелуй, после чего достает палочку из-за уха и бормочет заклинание, благодаря которому в его ладони появляется маленькое переливающееся озеро смазки. Он согревает ее, потирая ладони друг о друга, после чего без промедления входит в двойника двумя пальцами, скрываясь внутри фаланга за фалангой. Римус слегка приподнимается на локте, чтобы лучше видеть. Двойник стонет и ерзает, нетерпеливо подаваясь навстречу. Легкий дискомфорт на его лице быстро сменяется наслаждением, когда Сириус отыскивает простату. — Я знаю, — говорит он, свободной рукой поглаживая его бедро, — я знаю, я знаю, это безумно приятно. Хотя и не так приятно, как член Лунатика, правда? Двойник кивает, не раздумывая ни секунды, и Римусу хочется захныкать; он убирает руки за голову, чтобы не прикоснуться к себе, потому что если сделает это — кончит в следующую же секунду. Сириус слишком хорош во всем, что касается грязных разговорчиков в постели. Он, кажется, осознает это так же отчетливо, как Римус, и он наслаждается тем, какой эффект производят его слова, позволяя маленькой нахальной улыбке гулять на его губах. Он проталкивает третий палец, и двойник нетерпеливо ерзает, бормоча бессвязные ругательства — что-то о том, что двух было вполне достаточно. Римус наклоняется над ним, чтобы по очереди втянуть в рот его соски, слегка прикусывая; пальцы двойника мгновенно вплетаются в его волосы, накручивая, оттягивая и поглаживая. Римус целует его, и двойник стонет в его губы, когда Сириус без лишних слов заменяет пальцы членом. Римус отстраняется, чтобы полюбоваться тем, как член Сириуса сантиметр за сантиметром погружается в его собственное тело, изнывающее и жаждущее; тем, как острое наслаждение меняет их лица, делая их еще более прекрасными, еще более совершенными. Искреннее, уязвимое и чистое удовольствие застывает на лице двойника, словно маска, когда Сириус входит в него до упора, останавливаясь, чтобы дать привыкнуть. Римус снова наклоняется к нему, чтобы поцеловать, затем смещается правее, к его груди и плоскому подрагивающему животу. Римус обхватывает ладонью его член, заставляя его всхлипнуть. Сириус выходит из него и тут же входит обратно, до самого основания, любуясь тем, как двойник ловит воздух широко распахнутым ртом и цепляет пальцами простыни. Выглядит немного грубо, но Сириус никогда не возражал против небольшой грубости в постели, напротив — лишь приветствовал ее. Римус никак это не комментирует, потому что Сириусу, конечно же, лучше знать, как доставить удовольствие собственному телу. Римус немного смещается, так, чтобы оказаться позади Сириуса, кончики его пальцев скользят по чужой пояснице и обнимают за талию, и Сириус настороженно замирает на пару мгновений, после чего податливо льнет спиной к его груди, голова ложится на плечо. Римус издает глубокий горловой звук, атакуя его шею, кусая и зацеловывая каждый сантиметр, до которого может дотянуться. Он стонет, несдержанно, надрывно и хрипло, когда направляет член в ложбинку между его ягодиц — Сириус в молчаливом понимании взмахивает палочкой, бормоча заклинание, и расставляет ноги шире. Они толкаются вперед в едином, мучительно-медленном темпе, пока каждая клетка их тела не начинает гореть от затапливающего их желания. — Лунатик, — говорит Сириус, когда движения его бедер теряют всякий порядок, — не хочешь немного поработать? Римус поднимает руку к его голове, чтобы отвести мокрые пряди волос со лба, целует куда-то в скулу. — Что угодно для моего Бродяги, — шепчет он, немного поддразнивая. Сириус рычит, целуя его грубо и крепко, оттягивая нижнюю губу зубами, после чего отрывается. — Трахни меня, — говорит он, отодвигаясь. — Я хочу посмотреть, как буду выглядеть с твоим членом внутри. И хотя его слова зажигают внутри Римуса что-то такое, отчего даже волк скулит и подергивается, сумасшедшее желание стучит в его голове, мешая соображать; он не сразу понимает, о чем речь. В отличие от двойника, который, будто бы собирая себя по кусочкам, передвигается на другую сторону кровати и встает на колени, прогибаясь в спине с поднятой вверх задницей. — Блядь, — выдыхает Римус, останавливаясь, чтобы перевести дыхание и полюбоваться — он может поклясться, что ему никогда это не надоест, никогда. Он никогда не устанет видеть, как Сириус встает вот так для него. Он никогда не насытится этим зрелищем по-настоящему. Он придвигается ближе, касаясь поясницы кончиками пальцев, и двойник вздрагивает под его прикосновениями, призывно покачивая бедрами. Римус наклоняется к нему, потому что не может не наклониться, потому что волк скулит и царапается, требуя ощутить Сириуса на языке, требуя пометить и присвоить. Он сжимает его ягодицы в ладонях, целует и прикусывает бледную кожу, оставляя бордовые следы, после чего нетерпеливо скользит языком внутрь. Двойник издает высокий жалобный звук, подаваясь навстречу, желая большего, нуждаясь в большем, и Римус дает ему это, толкаясь сильнее, чувствуя, как мышцы сокращаются вокруг него. Он вздрагивает, когда новая порция холодной смазки окутывает его член, и чьи-то заботливые руки размазывают ее по всей длине, разогревая. Римус оборачивается через плечо, нетерпеливо отыскивая губы Сириуса своими для горячего, мокрого и быстрого поцелуя, после чего выпрямляется и входит в двойника одним быстрым, сильным движением. Тот вскрикивает, слегка выгибаясь в спине, и Римус останавливается, чтобы дать ему заново привыкнуть к ощущению заполненности, к его размеру. Не то чтобы Сириус когда-то отвыкал. — Поверить не могу, что это выглядит так потрясающе со стороны, — сбивчиво шепчет Сириус, рассматривая их с жадным, плотоядным интересом, пока его рука медленно покачивается на члене, большой палец обводит головку. Римус выходит, а затем толкается снова, вырывая из груди двойника прерывистый стон. — Как ты выглядишь, Бродяга? — спрашивает он, медленно раскачивая Сириуса на своем члене, пока другой Сириус перемещается вокруг них, чтобы запечатлеть это зрелище с разных ракурсов. — Я красивый, — беззастенчиво сообщает Блэк. — Я красивый, когда ты внутри меня. — Ты всегда красивый. — Ты не понимаешь, Лунатик. Я, блядь, был рожден для этого члена. Римус хрипло смеется, потому что это то, что Сириус говорит ему каждый раз, когда они занимаются сексом. Мы были рождены, чтобы трахаться, Лунатик. Не то чтобы Римус не согласен с этим… особенно в такие моменты, как этот, когда Сириус, нетерпеливый и нуждающийся, сам насаживается на его член, постанывая громко и бесстыдно. Римус впивается пальцами в его бедра, оставляя белые следы на коже, придерживает, контролируя скорость и интенсивность его толчков, пока бешеный ритм, заданный двойником, не свел его с ума окончательно. — Я скоро кончу, — говорит он, с силой прикусывая нижнюю губу, запястьем отводя от лица мокрые от пота пряди волос. — Не смей выходить, — сквозь зубы отвечает Сириус-двойник, оборачиваясь через плечо, его глаза опасно сверкают. — Я хочу чувствовать тебя внутри в этот момент. Римус то ли рычит, то ли хнычет, обхватывая Сириуса поперек груди, заставляя прижаться к нему спиной. Он впивается зубами в шею Сириуса, пока продолжает толкаться в него, поднимая и опуская, стискивая кожу до отметин и синяков, и на какое-то время единственными звуками, которые остаются в комнате, становятся пошлые звуки шлепков плоти о плоть и высокие, дрожащие стоны. Другой Сириус тоже приближается к ним, встает на колени напротив, лицом к лицу, и Римус ненадолго ловит его губы в воздухе, после чего наблюдает за тем, как они целуются, соприкасаясь губами и языками, как их руки дрочат друг другу, судорожными, рваными, грубыми толчками, что с каждой секундой подводят их ближе к краю. Римус теряется в своем и чужом удовольствии, теряется так сильно, что даже не знает, кто из них кто, и только одна мысль стучит в его голове: мысль о том, как сильно он любит Сириуса. Как сильно он, блядь, любит Сириуса — в любом количестве. Даже если бы в этой спальне их было не двое, а двадцать, Римус любил бы каждого с одинаковым пылом, с одинаковой страстью. Потому что не может по-другому, когда дело касается Сириуса Блэка. — Кончай, Лунатик, — шепчет Сириус, хватая его за волосы и грубо притягивая к себе для глубокого, влажного поцелуя. — Кончай для нас двоих, Лунатик, — тем же сбивчивым шепотом говорит другой, вытягивая шею, чтобы провести губами по линии его челюсти, и эти голоса, и эти прикосновения, и эти глаза холодного серого цвета, рассматривающие его с таким жадным, пристальным вниманием, выталкивают Римуса за край — он кончает с долгим горловым стоном, сильнее впиваясь пальцами в бедра Сириуса, и… И он, возможно, ненадолго теряет сознание, потому что, когда он фокусирует зрение в следующий момент, Сириусы снова развязно целуются, а затем просто тяжело дышат друг напротив друга, руки двигаются еще быстрее, еще интенсивнее. Римус чувствует легкое удивление, когда они достигают разрядки одновременно, вскрикивая и закатывая глаза от удовольствия, пока сперма разливается по их груди и животам. Потом все трое опадают на кровать неряшливой кучей липких тел и переплетенных конечностей, и на несколько минут комната погружается в тишину, нарушаемую лишь шумом их дыхания и биением их сердец, медленно восстанавливающих правильный ритм. Сириус — не совсем ясно, который из них — приходит в себя первым. Римус из-под прикрытых ресниц наблюдает за тем, как он накладывает на них несколько очищающих чар, после чего через всю комнату левитирует к ним теплый клетчатый плед. Римус вздыхает, когда Сириусы прижимаются к нему с обеих сторон. Он чувствует себя расслабленным, и его голова пуста, и его сердце полно любви и нежности, и волк, утомленный, дремлет, ненадолго теряя бдительность. — Мы можем его оставить? — бормочет Римус, закрывая глаза. Он слышит, как Сириус смеется, утыкаясь носом в его шею, пока другой ласково поглаживает его грудь. Кажется, они оба воспринимают это как шутку, так что ответа Римус не дожидается. Не то чтобы он готов разбираться с этим прямо сейчас. Он обязательно задаст свою сотню вопросов — но, желательно, уже после того, как немного отдохнет. — Я люблю вас, — тихо, на грани сознания и сна произносит он. — Я люблю тебя, — тут же раздается с обеих сторон. Когда он просыпается в следующий раз, в комнате полная темнота, и знакомое теплое тело прижимается к нему сбоку… в единственном экземпляре. Римус шарит ладонью с другой стороны, обнаруживая, что там, где он касается, постель еще сохранила тепло. В груди появляется тоскливое и тянущее, холодное, и Римус хмурится. Он не должен испытывать подобные чувства к двойнику своего возлюбленного, это просто… неразумно. Неразумно скорбеть по кому-то, кого никогда не существовало в качестве отдельной, самостоятельной личности. Но он скорбит. — Куда он делся? — бормочет Римус, не рассчитывая на ответ, потому что Сириус сладко посапывает ему на ухо и кажется глубоко заснувшим. Сириус ворочается, жмется ближе, проводя ладонью по его груди и закидывая ногу между его ног. — Ушел, — отвечает Сириус — без всяких эмоций в голосе, просто… как факт. — Ушел? Типа как… растаял в воздухе? — Нет. Он ушел туда, откуда прибыл раньше, Лунатик, — мягко отвечает Сириус, тянется, чтобы взять его руку и положить ладонь на свою грудь. — Он вернулся ко мне. — К тебе? Как… часть тебя? — Разумеется. Я не мог создать другую версию себя из воздуха. Мне пришлось… вроде как, расщепить свою душу, чтобы поделиться с ним ее частью, или… э-э… что-то такое. — Я не очень понимаю, как это работает, — признается Римус, хотя грудь его мгновенно заполняется теплом от осознания, что двойник Сириуса не просто исчез в небытие, а вернулся к своему хозяину, туда, где ему самое место. — Ты, должно быть, удивишься, но я тоже. — И ты определенно единственный человек на свете, решившийся расщепить свою душу, чтобы потрахаться с самим собой. — Римус делает паузу, озадаченный, и Сириус заполняет ее теплым, хриплым смехом. — Как это… ощущалось? Я имею в виду… без него? — Одиноко. Ну, самую малость. — Сириус зевает и тянется, и в лунном свете, проникающем сквозь неплотно задернутые шторы, Римус видит ухмылку, мелькающую на его губах. — В любом случае, оно того стоило. — Да, — соглашается Римус, расслабленно вздыхая. — Оно того стоило.