The prankster-poet came to tell a fairy tale

Когда Драко был совсем маленьким, мама подарила ему книжку про семью гномов, которые жили в лесу. Они носили шапки в виде мухоморов, запасались едой на зиму, ходили в школу к сове и даже однажды спасались от муравьев. Ему очень нравилась эта книжка и эти гномики. Мальчик много времени стал проводить в лесу и многократно умолял маму связать ему шапочку-мухомор. И она связала. Это был самый счастливый день в его жизни. И с тех пор та шапочка долго не слезала с белокурой макушки. Клянусь вам, Драко не снимал эту шапку даже в душе! Нарцисса смеялась, хоть иногда и начинала сердиться, потому что он наотрез отказывался с ней расставаться. И сейчас она снова в его руках. Немного потрепанная, но все еще красная и в белый горошек. Драко не носил ее больше десяти лет: он вырос, а его голова перестала в нее помещаться. Я не буду сейчас плакать, нет. Только не из-за шапки. Он поднял голову, чтобы сдержать подступившие слезы. Взгляд зацепился за окно и ярко-розовые полосы закатного неба. Он смотрел на покачивающиеся от слабого ветра ветви деревьев, побелевших от снега, с них медленно сыпались снежинки. Ему не следовало лезть в эту коробку. Он знал, что добром это не кончится. Малфой снова посмотрел на эту частичку своего счастливого и беззаботного прошлого. Одного взгляда на которую ему достаточно, чтобы расплакаться как последняя девчонка. Ему всегда нравились сказки. Они были его любимым развлечением в детстве, а после стали эффектным спасением и крепостью от реальности. Он прятался в них от боли, которая съедала его, как ржавчина. Но даже у его сказок никогда не было шанса на реальность, потому что там все слишком хорошо, а здесь все слишком плохо. Хотя по ночам не всегда получалось сбегать. И тогда тебя накрывают мысли о прошлом, где было так безопасно и хорошо, где были твои мечты, которым уже не суждено сбыться. А потом ты начинаешь размышлять о настоящем, желая вернуть то прошлое и найти выход. Но выхода нет. И темнота давит, а тишина неумолимо кричит в уши, безжалостно забираясь под самые нервы до потери сознания. Не успеешь и моргнуть, как попадаешь в смертельную вьюгу, вмиг покрывающая твое тело морозной коркой. И чтобы остановить эту пытку, ты должен разгрести собственный хаос и навести порядок. Жаль только, что раньше времени для этого у него не было. А теперь хоть отбавляй. Но Драко держался. И все еще продолжает держаться. Мысли — это прекрасно и ужасно одновременно. И если когда-то ему думалось, что разум — это самое защищенное место, которое только может существовать, то сейчас ему хотелось лишь механически-горько смеяться над этим давно оставшимся в прошлом убеждением. У него не было ничего, кроме мыслей и собственных проекций, где Драко проводил все свое время. Пока у него не отобрали и это. И даже знание того факта, что война закончилась, не придает ему уверенности или хоть крупицы облегчения. Ему все еще страшно. Он все тот же маленький мальчик на башне, перебирающий в дрожащих руках палочку, с полными слез глазами и кромешным страхом внутри. Но после того инцидента, ему стало казаться, что вся эта реальность, которую он так презирал и ненавидел, начала походить на бесконечное облако густого тумана. Будто кто-то включил черно-белый фильтр. Он был безэмоционален, собран и расчетлив. Все внутри будто вмиг окаменело: переживания и страхи стали лишь чуть скрежущей задворки сознания дымкой, размытым и ели слышным фоном. Он запер боль где-то глубоко под слоями кожи, в глухо бьющемся эхом в висках сердце, что позволяло не отвлекаться. Тогда он считал, что ему крупно повезло. Повезло, ведь он мог выполнять все, о чем его просили. Сказали убить — убил без колебаний. Мораль больше не имела ни значения. Да и ничего в принципе-то больше не имело значения. Когда же все закончилось, и начались бесконечные аресты и судебные разбирательства, Драко оставался прежним: все таким же холодным и собранным. Но когда его, к собственному удивлению, вместе с матерью оправдали и выпустили — спасибо Поттеру и Грейнджер, которые благородно и так по-Гриффиндорски выступили в поддержку и защиту его семьи, великодушно давая «второй шанс» —, этот, как внезапно оказалось, хрупкий лед треснул, и что-то сломалось. Маска стала потихоньку откалываться, пока окончательно не рассыпалась между пальцев. И тогда вся эта херь и началась: Поначалу он отчаянно пытался вернуть ту маску. Пробовал все, только чтобы вновь убежать от мыслей и чувств, свалившихся на него ледяной волной, обжигая виски и одновременно формируя на плечах груз в несколько тысяч тонн. Удивительно лишь то, что из всей той тучи вылезло только одно — невыносимая боль, смешанная с бессилием. И когда он превратился в жалкий кусок обреченности, а Блейз заебал сутками вертеться вокруг него, как обеспокоенная мамаша, ему пришлось обратиться за помощью. Для начала к книгам. Перерыв библиотеку фамильного поместья и не найдя ничего подходящего, он со скрипом отправился в мир магглов. Конечно, он мог покопаться и в других магических книжных дворцах, но был слишком уж наслышан о маггловской психологической литературе, которая несла в себе — по слухам — намного больше информации, чем тот же отдел в магическом мире. Поэтому сомнений, что у них нет ответов на его вопросы, попросту не возникло. И он не ошибся: у них правда было огромнейшее количество книг, учебников и всякого прочего чтива. Тогда ему удалось узнать много нового. Хотя, будучи откровенным, он не верил, что вся это недурно и уж больно-заумно прописанная маггловская хрень поможет ему. Если у вас появился вопрос, зачем он тогда это делал, то мой ответ будет для вас весьма простым: ему нужно было отвлечься. Вот и все. Иногда искать информацию «как решить проблему» намного легче, чем после ей пользоваться и браться за само решение. Вечером того дня Малфой попал под сильный дождь, пока из последних сил ходил в пекарню за круассанами. Вернувшись мокрым до нитки, но с удивительно сухой и ароматной выпечкой, которую предварительно спрятал под шерстяное пальто, он достал последнюю бутылку огневиски и в одно лицо опустошил ее, даже не подумав заявиться для этого к Забини, что делал почти каждую неделю. Итальянец обычно томно вздыхал и, потирая брови, закатывал глаза, но пить не отказывался, а терпеливо слушал горестные и слезливые тирады друга, позволяя выговориться. С того дня Драко больше не пополнял запасы алкоголя. Поэтому старался проводить больше времени на работе, приходя поздно вечером и, прямо в одежде, сразу заваливался спать. Но сегодня он вдруг оказался здесь, в своей квартире на полу. Сидит с этой злосчастной шапкой в руках и не может остановить почти подступившую истерику. Уже несколько последних недель он перестал пытаться остановить слезы. Ощущение, будто кто-то стер все инструкции из головы. Его стены сломались, и все, что хранилось за ними столько времени, грудой высыпалось наружу. На удивление быстро пришло понимание, что собрать и запихнуть это обратно почти нереально, так как он накапливал эти вещи в течение многих лет с самого начала его обучения окклюменции. Он очень нуждался в Северусе. Он мог помочь ему с этим, как когда-то уже сделал. Ведь именно он был его первым учителем и «проповедником» в этот давольно-таки малоизвестный раздел магии. Весь шестой курс профессор Снегг давал ему уроки. Два раза в неделю Драко приходил к нему в кабинет, и в течение трех часов он скользил, словно змея, по его сознанию, пока Драко не научится выстраивать стены и препятствовать ему. И это помогало. Он стал по-настоящему неуязвимым, что позволяло ему не отвлекаться и рационализировать происходящее вокруг быстрее. «Неуязвимым, — подумал он и издал горестный смешок, — конечно. Как жаль, что это было не так». Но им гордились. Его хвалили. Он получал удовольствие, угождая ему, было приятно видеть его одобрение. Это определенно тешило его самолюбие. Пока он не увидел, куда ввязался, и на что Реддл действительно способен. Тогда ему пришлось побывать на многочисленных пытках, которые иногда проводились для его «обучения». Тетушка Белла была более радикальной, нежели Северус. С ней то он и почувствовал себя слабаком. Хоть это и не стало для него шокирующей новостью, но именно она показала насколько. Она брала племянника в их подземелья и показывала, как ловить и убивать крыс. Иногда они выходили в лес, чтобы отточить навыки на других животных. Она говорила, что это похоже на поле боя, где нужно быть ловким и бдительным. Беллатриса Лестрейндж была сумасшедшей и пугающе преданной Темному Лорду. Она была сильной, очень сильной. Многие боялись ее жестокости и неуправляемости. И правильно делали. Она была готова на все ради Тома, и он отлично это знал. Потому активно ею пользовался. Какое-то время тетя также обучала Драко окклюменции. С ней было в тысячу раз сложнее, чем с Северусом. Она часами сверлила раскалённым металлом его сознание и улыбалась своими криво накрашенными губами. За ошибки она могла пытать его круциатусом столько, сколько посчитает нужным. Ей доставляли удовольствия его страдания, крики. Часто после этого он не мог пошевелиться, как ему казалось тогда, еще несколько часов: он просто лежал на холодном полу, мечтая отключиться. К большому сожалению, его мольбы никогда не были услышаны, ведь она возвращалась, истерично смеясь и стуча каблуками по полу, и все начиналось сначала… Драко зажмурил глаза. Может зря это все было? Он сфокусировал свой взгляд снова на шапке и на этих причудливо-милых пятнашках на ней. Она была красной. Ярко-красной, как цвет того ненавистного им факультета. По-моему в его жизни вообще было мало красного цвета. Может эта шапка даже была его единственной красной вещью. Все еще будучи с закрытыми глазами Драко наклонил голову вниз, пытаясь расслабить разум. Но тут в голову полезли воспоминания о школе, о посиделках с Блейзом и Тео в гостиной любимого факультета, о тех насмешках над Поттером, которыми он так гордился, но как только перед глазами возникла картинка пышных кудрей и сияющей победной улыбки их обладательницы, он резко дернул головой, желая прогнать это. Не сейчас, не после того, что случилось. Их отбросило на разные стороны, заставляя сражаться против друг друга. Так было суждено. Это правильно. Они всегда были и будут по разные стороны реки. Хотя какой уж реки, между ними океан. Он долбанный Пожиратель смерти, которого оправдали, но никогда не простят. Ему не стереть метку. Это клеймо, вырезанное на идеально-мраморной коже, только отравляет кровь, что под ней. Ему нет прощения. Особенно от нее. И ведь самого первого дня когда он увидел ее на платформе, а после узнал, что она магглорожденная, запретил себе думать о ней. Позволял лишь насмехаться, обзывал грязнокровкой, лишь бы она обратила на него свое внимание. Перед глазами мгновенно промелькнула картинка этого пресловутого слова, ножом выведенного на бархатной коже. И вдруг уши оглушил пронзительный крик, а потом еще один, и еще один, и еще… Драко запустил руки в волосы, сжимая кожу головы и желая прогнать эту кровь перед глазами и те крики, что снятся ему в кошмарах по сей день. Из груди вырвался обреченный стон, полный горечи. В уголках глаз скопились несколько слезинок, норовя упасть с ресниц, но он смахнул их пальцами, а затем усиленно потер веки, пока картинки не пропали и осталась лишь темнота. Он тряс головой, тихо шипя и повторяя, будто мантру, «прочь», а затем открыл глаза и уставился на открытую коробку, все так же мирно стоящую возле него, откуда он и достал эту мухомор-шапочку. Немного потупив в нее глазами, он встал и, последний раз бросив взгляд на шапку, положил ее обратно в коробку. После чего быстро закрыл и толкнул ее к стене. Сегодня с меня достаточно.

***

Еле как вырвавшись на обед в свою любимую кофейню на соседней улице за свежеиспеченной булочкой с кокосово-ванильным кремом, Гермиона, как обычно, направлялась в парк. Да, сейчас преддверие Рождества, но холод ее совершенно не пугал. «Ее местом», которое девушка открыла для себя чуть меньше года назад, была массивная старая яблоня, рядом с которой располагалась сосновая беседка со стеклянным куполом, покрытая густым темным плющом. И если в теплое время она всегда больше предпочитала место под яблоней, то с наступлением холодов комфортнее и, главное, теплее было именно в беседке. Вот и сейчас она не торопясь шагала по уже выученным наизусть ею тропинкам. Гермиона была уверена, что если бы была художником или просто умела рисовать, то немедля переселилась в этот парк и просто зарисовывала все, что видела. Особенно сейчас, после ночного снегопада, когда каждая веточка покрылась слоем пушистого снега, от чего атмосфера стояла поистине сказочная. Но была одна удивительная вещь: Гермиона была тут в разные времена года: и весной, и летом, и осенью, а теперь и зимой, но который раз приходя сюда, она не могла поверить, что это один и тот же лес, деревья, те же тропинки и кусты: пейзаж неумолимо менялся открывая себя с разных сторон, будто она попала в параллельную вселенную. Это откликалось внутри девушки сильным восхищением и приятной вибрацией в грудной клетке. Свернув на дорожку к беседке, она по привычке подняла голову и оглядела яблоню. Сегодня светило солнце, что была большая редкость, и лучи мягко стелились по снегу, от одного взгляда на который больно сводило глаза. Но она улыбнулась, ведь каким бы раздражающе ярким солнце не было, она очень по нему скучала. Держась недавно связанными ею рукавицами за деревянный поручень, Грейнджер аккуратно поднялась по небольшой заледеневшей лестнице, после чего открыла дверцу. Внутри ее встретила уже знакомая картина: светлое и просторное помещение с круглым, немного покоцанным дубовым столом в центре, на котором стоял горшок с нежно-розовой геранью. Цветок был накрыт заколдованным стеклянным колпаком, служащим для поддержания нужной температуры внутри, чтобы растение не замерзало. На стенах висело несколько плафонов, с каждого из которых свисали на леске золотые бумажные звезды. И когда лучи солнца попадали в помещение и отражались от глянца бумаги, они начинали светиться, как настоящие. Здесь пахло домом и сосной, с едва заметным оттенком ментола, от чего Гермиона в блаженстве прикрыла глаза. Иногда ей казалось, что она никак не может надышаться этим запахом, до того он был приятный и свежий. И как-то так даже вышло, что он негласно превратился для нее в символ безопасности и умиротворения, потому стал настоящим спасением в тревожные и беспокойные дни. Так что теперь в ее сумочке всегда хранится эфирное масло с запахом сосны, а дома — на кухне и в спальне — стоят свечи с тем же ароматом. Девушка поспешно вытащила палочку и наложила согревающие чары, ведь помещение никак не отапливалось, а было до ужаса холодно. Когда пальцы начали нагреваться и медленно «гореть» от смены температуры, она, не опуская взгляд, поспешно сняла рукавицы, а затем привычно перелезла через скамью и начала свою трапезу. Обычно в такие моменты она раздумывала о своей жизни, какой она являлась сейчас, и о том, какой она была когда-то: в Хогвартсе, в детстве, с родителями. С мыслями о последнем дыхание сбивалось ко всем чертям, а внутренности будто и вовсе пропадали, оставляя лишь скелетный каркас и вязкую пустоту, ведь боль, что она так и не смогла вернуть им память и отныне они навсегда чужие друг другу люди, оставляет лишь ощущение смерти от тысячи порезов. Она плакала лишь однажды. Сбежав на жалкие семь часов в магловский мир и съежившись где-то на балконе, она выкурила две пачки сигарет, морщась весь следующий день от запаха никотина на кончиках пальцев. А после юную героиню захватила работа в Министерстве, так как в Хогвартс она вернуться не решилась. Слишком уж чувствовала себя повзрослевший и изменившийся, чтобы вновь учиться в школе, будто ничего не произошло: будто никто не пострадал, не потерял близкого друга, родителя, сестру или брата; будто не было страшных смертей и еще более страшных пыток; будто люди не сходили с ума и не терялись в этом хаосе; будто мир не рушился, а земля не уходила из-под ног; будто война, что уничтожила так много душ, вовсе ничего не значила. «Теперь все будет по-другому» Тогда-то ей, Гарри и Рону пришлось побывать на бесчисленном количестве судов. Заседания проводились с перерывом в пару дней, от чего ребята мало спали и почти не успевали есть. Было много интервью, газет с громкими заголовками, ослепляющих вспышек фотоаппаратов и встреч с незнакомыми им ранее людьми. Они пытались помочь всем и каждому, ведь считали, что поступали правильно. Гермиона взглянула на свою руку, держащую бумажный конверт с круассаном. На тыльной стороне кисти вдоль костяшек блестел длинный белый шрам, доставшийся ей… кажется… нет, она не понимала, как он появился. Немного повернув запястье вправо, из шерстяного рукава показались еще несколько шрамов в виде царапин, проходящих в такой опасной близости к венам. Девушка глубоко вздохнула и покосилась на рядом лежащие рукавицы, которые стали ее ежедневным и самым необходимым элементом одежды, помогая забыть свое прошлое хотя бы до вечера. А все потому, что одного взгляда на собственную кожу было достаточно, чтобы провести следующие несколько часов в истерике, задыхаясь где-то на кафельном полу в ванной. Шрамы негласно превратились в звоночки того неугомонно гудящего на задворках сознания периода, каждый раз лишая возможности забыть или хотя бы притвориться, что ничего не было. Что всего этого не происходило с твоими близкими, с тобой и твоим телом, твоей главной опорой и прямым доказательством твоего существования. Потому со временем они стали хранить в себе определенную интимность, ведь имели под собой целую историю, пусть… пусть Гермиона и не помнила ее. Нет, у нее не получалось вспомнить даже одну, что с каждым разом все больше и больше ужасало ее. Друзья помнили каждый свой шрам. Рон, разливая от смеха свое пиво, мог рассказывать, словно хвастаясь, о их появлении часами, не очень прилично задирая мантию и демонстрируя белые полосы и пятна, но она не могла. Она ни один не помнила и лишь продолжала находить на коже новые, безуспешно напрягая, казалось, навсегда потерянную память. Может кто-то применял к ней Обливиэйт каждый раз после ранения? А может… это была она сама…? Поток мыслей прервала упавшая с крыши кучка снега, от чего все ее тело дернулось. Несколько раз моргнув, пытаясь прийти в себя, а после взглянув все еще рассеянным взглядом на часы, Гермиона подпрыгнула, стукнувшись коленями об столешницу: ей пора возвращаться в Министерство. Торопясь она сняла колпак с цветка и убедившись, что система автоматического полива в норме, вернула его обратно. А когда рукавицы и шапка были на своих законных местах, она вышла из беседки, поспешно направляясь к точке аппарации.