Падшее Солнце

      — Воды… — меня едва слышат, когда я подаю голос.       Шуичи возникает рядом. Приседает на корточки. Протягивает стакан.       Кося под отсталую в развитии, неподвижно созерцаю оказанный жест. Раскумекав, что вода без моего вмешательства в горло не зальётся, принимаю стакан и дрогнувшей рукой разливаю на свою одежду.       — Как же так! — Цумуги во все глаза уставилась на пропитавшее жилет и рубашку пятно. Она вынула из кармана белый платок и принялась спешно высушивать мокрый участок.       Стоит ей закончить, без резких движений допиваю воду.       — Спасибо. — Пребывая в аффекте, я скрещиваю ноги и роняю лоб в ладонь. Люди вокруг больше не осмеливаются оставлять каких-либо комментариев к ситуации. Меня словно иглой прошивает досада, что сейчас придётся объясняться — воцарилось такое великое молчание, будто всем по кулаку в глотку затолкали.       Широганэ коснулась рукой моего лба на предмет наличия жара.       — Температуры нет, с чего же тебе поплохело? — она сосредоточенно искала повод в моих глазах.       Шуичи воскликнул:       — Я звал тебя, звал, а ты не отвечала… Мы с Цумуги так перепугались!       — А-а, — поразилась я, — так это не её голос был, а твой?       — …Ты-ы хочешь сказать, что только что мой голос походил на женский? — разгадал он мои мысли.       — Ну да, — я подтвердила его предположение.       Шуичи:       — …       Я:       — Кхм-кхм…       Раздосадованная Цумуги:       — Ну что же это такое, о чём вы только думаете? Какая разница, у кого какой высоты голос! С такими заморочками вам двоим точно не получить удовольствие от косплея — стремясь претворить в реальность любимого персонажа, какое только звучание не будешь стараться предать своему голосу…       — Да-да-да, и вообще, я в помутнении сознания всего-то неверно расслышала. Э-эх, как бы встать теперь… — лишь когда я сбила тему на себя, с лица Шуичи сошла трудноописуемая эмоция неловкости. Сделав над собой физическое усилие, он помог мне подняться на слегка подкашивающиеся ноги и угнездиться на барном стуле. Я со стуком вернула стакан на место.       — Ещё водички? — уточнила Широганэ, протягивая мне снятый с ближайшего манекена веер. Взяв цветастый веер, я покачала головой и начала обмахиваться.       — Пока так посижу. — Все понимающе кивнули. — У меня сна ни в одном глазу не было всю ночь.       Шуичи промолвил:       — Мы тоже крайне плохо спали этой ночью, и дело не сколько в тебе… — Он продолжил через паузу: — Мне хочется упасть в кровать и проспать несколько дней подряд, но я боюсь, что опять случится что-нибудь страшное.       — Кстати, говоря о чём-нибудь страшном. Вы не нашли, куда делся Кокичи? — осведомилась Цумуги.       — Нет, он как сквозь землю провалился, — Сайхара досадливо покачал головой.       Широганэ доложила:       — Мы с Андой стучались в его комнату, безответно. То ли притворяется, будто его нет, то ли его на самом деле там нет.       — А?! Он может находиться в общежитии? Тогда я точно туда не пойду! — передумал Шуичи, несмотря на то, что по его уставшему голосу было отчётливо слышно, как тот едва не валится с ног — вся его энергия была растрачена ещё с утра.       — Вовсе не обязательно, что Кокичи у себя. Хотя, на твоём месте я бы тоже боялась, как бы он не выскочил из-за угла и не вонзил ножа в спину… Давай мы с Андой проводим тебя? Заодно подышишь свежим воздухом, — Цумуги повернулась ко мне лицом.       От предложения, сказанного ей, мои мышцы сковало. Веер застыл в руке. Делать нечего, пришлось спуститься со стула и направиться к выходу, вот только не миновав даже половины дороги, я рухнула на ближайшее кресло с таким видом, будто если хотя бы помыслю в направлении того, чтобы встать, то непременно откину концы.       Широганэ вздохнула:       — Ладно, можешь остаться…       Увлечённо обмахиваясь веером, я спросила:       — А? Спасибо, а то совсем с самочувствием неважно. Можно лягу?       — Лечь? На моё кресло? — её голос пробрало едва скрываемое возмущение, словно я выразила намерение не чего иного, кроме как размарать эту дорогую обивку грязной обувью.       — Ну да, — я легла поперёк, устроив голову и колени на мягких подлокотниках.       Цумуги сию же минуту очутилась вблизи, чтобы убедиться, что подошва моей обуви не касается её кресла. Она присела на корточки и поправила очки, желая ещё раз удостовериться в том, что увидела, или, вернее, чего не увидела.       — Хорошо, только прошу, не размахивай ногами, иначе… иначе не знаю, что сделаю! — поднимаясь, предостерегла Широганэ, хотя мои ноги и так были бездвижны относительно диагонали. Мне захотелось рассмеяться: волнения в её голосе было с лихвой больше, нежели когда я теряла сознание.       Двери лаборатории захлопнулись, и я наконец-то осталась одна. Я запрокинула голову, изобразила зубастую улыбку и впустила в лёгкие воздуха, однако засмеяться не вышло — вспомнился разговор с кое-кем. М-да уж, после того перфоманса даже самые заядлые фанаты Анды Коноэ сдались и зарядили по пятерне в свои лица. Не знаю, что всё-таки страшнее: причина или следствие? Я чувствовала себя подбитой птицей, плавно десантирующей с неба на землю. Но что случилось, того не обратить. Согласно словам Кокичи, он предан мной, неясно как и когда. Стало быть, именно из-за этой данности ему расхотелось сотрудничать со мной, вопреки исполненному с невыносимой болью в сердце обещанием. В какой же момент времени я успела предать Ому? «Почему ты не пришла раньше?!» и следом «Если у тебя был выбор, я попросил бы тебя вообще никогда о себе не напоминать»… это же ни в какие ворота не лезет! Одно другому что, не мешает?! Неужели что-то неладно насчёт того обещания? Мне уже столько раз жалелось по поводу него, видно, всё-таки не стоило его давать. Впрочем, вовсе не обязательно, что проблема лежит конкретно в этой плоскости — любой так и так обнулил бы счета с «подругой», тычущей пистолетом в твой затылок!       От этой мысли я со злости швырнула веер о пол; он ударился с настолько жалким звуком, что не осталось сомнений в том, что сегодняшний день стал для него последним.       Я подскочила со словом:       — Ой бля-я-ядь!       Ну всё. Теперь Цумуги точно вынесет мне мозги по возвращении. Я подобрала веер: к нему действительно пришла кончина — одно из рёбер было треснуто, из-за чего вся конструкция не складывалась так, как надо, сколько бы я ни пыталась. Бросив поправлять непоправимое, я аккуратно положила покойника на кресло да побыстрей отдёрнула руки в надежде не причинить ему и впоследствии себе ещё больше вреда. Мои ноги стали расхаживать взад-вперёд по помещению — нужно было срочно дать выход той буре чувств, снедающей нутро.       Предательница, так предательница. Если не предательница, то повесил бы какой-нибудь иной ярлык. Это просто вопрос слова.       Мыши плакали, кололись, да продолжали грызть кактус. Я всё так и цеплялась до кровавых ногтей за давно изменившегося человека, когда человек сметливый при первом нехорошем звоночке отплатил бы той же монетой и ушёл с концами. Кокичи ведёт себя по-мразотски со всеми, без исключений. Он строил планы раздавить целый коллектив одним махом, однако, промазав, тотчас рванулся кликать на суде убийцу Миу идиотом, чтобы потом реветься мне по напрасной жертве.       Я сомкнула зубы. Он так широко замахнулся, неужели не побоялся зарядить по своей же щеке? Мы с ним в почти патовом положении, считай на одном канате, как же он намеревается действовать порознь? И хотя один уголок моей души тихонько надеялся, что Ома образумится, другой уголок, что был покрупней, алкал воздать каждые нанесённые им ранку и рубец. Потому что Кокичи не исправится. Он всегда был таким.       Однажды я пересказывала ему один свой сон: как я ныряла в воды небывалых красот. Скрытое среди лесных елей озеро было столь чисто, что в рассыпавшихся по поверхности воды бликах солнца на раз-два угадывалось собственное отражение, сверкающее улыбкой. Вечер за вечером я погружалась дальше и дальше, унося следом свою дробную копию. Над водной гладью не стрекотали даже насекомые — настолько боялось всё живое беспокоить эту красоту. Ни кружения птиц над гладью, ни кваканья лягушки на берегу… В этой тишине не дул даже ветерок. Я ярко ощущала — ощущала, что не должна приближаться и мою натуру влечёт туда против чьей-то воли; но заходила по колено, пропускала поразительно мокрую, невозможную для сновиденческой воду через пальцы, наклонялась и смотрела, как отражение разносит на частички рябь. Я плавала во множестве озёр, какими только пейзажами не любовалась, однако нигде не чувствовала себя настолько влитой, насколько здесь.       Тем не менее в один из омытых заревом вечеров произошло некое событие, заставившее водоём застояться в болото. Не смогши смириться, я не побрезговала залезть по самую глубь за причиной. Бурно разросшаяся тина сию же минуту обвила по рукам и ногам, но болото порвало её, выбило из моего горла мутную жидкость и вытолкнуло меня на берег. Всюду стоял едкий, незнакомый запах. Я откашливалась и, с каждым разом прилагая всё больше усилий, чем прежде, продолжала попытки достучаться до дна. Меня прогоняли — безрезультатно, пока однажды не прозвучал голос: «Убирайся!» — «Пошла вон!» — «Тебе здесь не рады!» — «Уходи отсюда!»       Показав недовольное лицо, я с осадком на сердце всё-таки сдалась. Самое досаждающее чувство на свете — это чувство невозвращённого долга, которое пляшет в сердце так, что в груди становится невыносимо. Во мне оставалась благодарность за все чудесные мгновения, проведённые у этих вод (знала, знала же, что была особенной: никого ещё озеро не подпускало так близко! Вот что подкупило и завело меня в тупик). Я хранила веру, что так же будет в дальнейшем и я отплачу, но этого «дальше» теперь быть не может.       Каких только форм и видов порой не сновали рядом с озером фантастические существа, но судьба озера была им безразлична: они глазели лишь на меня, с сожалением и смехом. Чисты ли, грязны ли, никто окромя меня не желал ответствовать за благополучие его вод. Однако с течением времени мои чувства к нему тоже пришли в смятение.       Наверное оттого с ним даже жабы путаться не хотели, что все знали притчу во языцех про мерзопакостное озерцо, с которым начинаешь за здравие и кончаешь за упокой. Просуществовавши не один год в уединении, водоём рано или поздно обнаружит, что привычный уклад жизни рискует перемениться, и со всеми «почестями» исторгнет из себя деструктивный элемент. Пройдут дни, за ними месяцы, и вот уже он снова кристально чист и свободен от всего и ото всех, как прежде.       Стоило мне закончить повествование, Кокичи вновь схватился за живот.       «Что тут смешного? Ты хохочешь уже в пятый раз», — мне стало неприятно.       «Ни-ши-ши, спрашиваешь, что смешного? Ты такая глупенькая, Анда. Просто это мерзопакостное, жадное, эгоистичное, вероломное, жестокосердечное, гнилостное озеро — ты».       Да разве, чёрт его побери, это я?! В чужом глазу соринку видит, а в своём бревна не замечает! Надо ли говорить, что это просто чудо, что Кокичи, дурья голова, ничуть не следящий за языком, дожил до настоящего?! Иного объяснения найти невозможно, если только ему не достался супер-пупер Бонус выжившего, наделяющий божественной удачей пополам с неуязвимостью.       Мне удалось примириться, что из исключительного списка победителей я была бескомпромиссно вычеркнута и переведена в рядовые участники как ноль без палочки, не располагающий прерогативой на Бонус выжившего, лишь потому, что Рантаро оный не помог. Но Талант Кукловода перечёркивал даже этот мой статус! Он бросал меня прямиком в самое пекло, на самое днище, из которого как выбираться было неизвестно. Кто знает, доеду ли я до конечной в этот раз?       Сезон длится до тех пор, пока из шестнадцати не останутся всего-навсего двое. Двое победителей. Вот только на каждое известное правило есть известное исключение. В предшествующей текущей игре до финиша дотянуло гораздо больше человек, чем полагается, что, впрочем, не была такая уж проблема — почти всех решили казнить. Тем не менее произошло одно обстоятельство, перевернувшее ситуацию вверх дном.       Нет, я больше не вынесу пребывания в Исследовательской лаборатории Цумуги! Мало того, что это место наводит на меня воспоминания, от которых хочется что-нибудь поломать или разбить, вдобавок ходьба тут совершенно бестолковая! Надеюсь, Широганэ не вернётся как раз тогда, когда я действительно схожу провериться, на минуту-другую оставив её помещение незапертым?

***

      Сейчас мне было как никогда радостно, что участники Убийственной Игры разошлись кто-куда. Мысль о случайной встрече с кем-нибудь до зарезу претила.       Шаг-шаг. Вправо-влево. Мимо, опять назад. Я не шла бесцельным шагом, я определённо избегала выхода из Академии. Я миновала поворот за поворотом и, как ни странно, видела эфемерный призрак давно случившихся событий: вон за тем углом я свела знакомство с первым запятнанным, а в этой коридорной развилке впервые услышала голос Рантаро. В стылой атмосфере совсем не разносился звук моих шагов; я чуяла постороннее присутствие — присутствие давно заткнутых в потёмки разума людей. Они беззвучно болтали, беззвучно смеялись и беззвучно рыдали. Чем выше поднималось количество пробудившихся воспоминаний, тем глубже топила моё сердце эта лавина. Погибшие и выжившие, прирезанные и казнённые, обманутые и оболгавшие, все смешались воедино.       Атмосфера так сгустилась, что её было впору резать ножом. Убыстрив шаг, я напоролась на собственную ногу и повалилась на паркет. Выругавшись про себя, я потёрла ушибленное колено.       — Ха-ха, — я редко разговаривала сама с собой, но в этот раз не удержалась: — Только я могла тут навернуться. Смех да и… только. — Кислород застрял у меня в лёгких, хотя что там лёгкие, всё моё тело вместе с пространством вокруг окаменело.       Потому что рядом находилась не простая классная комната. Замеревши, я уставилась по ту сторону, где мы с Кокичи впервые повстречались.