потёмки

      Лиза топает по коридору пыльному в абсолютной тишине, перед собой сверля взглядом острые шпильки преподавательницы, вздыхает, оглядывая ненароком стены, окрашенные в грязный бежевый. У неё сердце колотится, норовя выпрыгнуть к чёртовой матери.       На подкорке догорает мысль о том, что пора бы сбегать отсюда подальше, но она устало плетётся за учителем, отрезвляя себя мыслью, что ничего сверхзапретного не сделала.       У Лизы жизнь, как и душа, — потёмки, странные, подобные омуту с болотными переливами. Ей эстетика школьных дней не нравится, не нравятся также и крики на уроках, не нравится холод, что сквозняком из окна веет.       В её школе достойных внимания мечтательной и надменной Андрющенко нет — все слишком просты из себя, слишком глупы и прозаичны. Лиза иногда даже, когда совсем скучно, высчитывает дни, в которые её одноклассники говорят что-то, достойное её вниманию. Таких было два.       И не то, чтобы Лиза была необщительной или замкнутой, скорее, её высшему обществу не походил никто из присутсвующих. Оставалось только мечтать о переезде в другой район с историческими зданиями, где она будет пить кофе на узкой улочке и читать книги в твёрдом переплете.       Пока у всех любовь, у Лизы романтизация всего вокруг до такой степени, что хватает на желание жить.       Вокруг — полудрёма из сладостных грез о возвышенных чувствах, поэтичные наброски в потрепанной тетрадке и печаль испорченных повседневностью и обыденностью будней.       Её заводят в приёмную, где сидит секретарь директора, строча что-то в компьютере, строго скалясь на новопришедшую. А в углу у окна на стуле девчонка — весело перебирает ногами, ехидно улыбаясь.       Лиза на неё краткий взгляд кидает, пока секретарь несёт какие-то папки директору.       Белая рубашка оттеняет загорелую кожу, мелкие веснушки по всему лицу придают антуража, а голубые, яркие до жути глаза и вовсе Лизу вводят в ступор.       Та оборачивается, рассматривая в ответ печальную Лизу, поджимающую губы и кратко смеётся, отвлекаясь от своих мыслей.       — Бунтарка? — хмыкает девчонка, прожигая взглядом с ног до головы.       — Ага, типа того, — Лиза разглядывает её не меньше: готова поклясться, что имя красивое, что интересы отнюдь не пиво пить на лавочке, что в наушниках уж точно не рэп.       Они глазеют друг на друга в абсолютной тишине не дольше минуты, до тех пор, пока директриса на распахивает с громким звуком дверь, оглядывая приемную.       — Гаджиева! — окликает девчонку та, злясь неприкрыто, — Твоих родителей уже вызвали, ты что, думаешь, тебе с рук всё сойдёт? — и словно мантру женщина повторяет противным и высоким голосом ей в который раз, — Портить имущество школы запрещенно! Тем более, запрещенно лазить по крыше учебного заведения! Замок от люка твои родители будут чинить, поняла?       — Хорошо, — дерзит та, всё ещё улыбаясь, а Лиза от удивления       расширяет глаза.       — А ты чего здесь? — женщина к Андрющенко обращается, не припоминая даже такую ученицу, а та глаза быстро поднимает.       И выпаливает на одном дыхании:       — Сменку забыла, — а эта Гаджиева в ответ лишь смеётся заливисто и громко.       И у Лизы перепонки дрожат, проникшись чутким смехом.       Загадочная персона топает за директором, а Лиза уходит, извинившись, и ещё долго по пути пялится в стену, раздумывая. ***       Девчонку эту Лиза теперь видит иногда в школе, а точнее, замечает: она сидит на подоконниках у кабинетов за пару минут до урока, или дерётся в столовой за последнюю булку с маком. У Андрющенко улыбка с лица не спадает при виде той: такая яркая и улыбчивая. Она вихрем носится по школьным коридорам, частенько пинает всех подряд и громко смеётся. И всегда в одиночку.       Та, увидев Лизу, иногда машет, а иногда проходит мимо, будто не замечая.       У Анрющенко нимфомания холода и печали, сырости старых домов и интуитивных эмоциональных качель, обрамленых в белой рубашке.       Она кое-как сидит на уроке, пытаясь вслушиваться в бубнёж учителя, рукой подпирает подбородок, тяжко вздыхая: не её это. Простое до невозможности, серое и обыденное.       Лизе бы сейчас у витражного окна писать роман в красном берете, а не решать алгебру.       Осень скрашивает глаз, пёстро растворяясь оранжевыми отливами в окне, отчего Лизе немного приятнее. В наушниках возвышенное и отнюдь не глупое: произведения, от которых у таких, как Лиза, мурашки по коже бегут.       Сильнее кутаясь в толстовку, Андрющенко не замечает распахнутой на всю амплитуду двери и яркую улыбку.       — Вот её, — тычет девчонка пальцем на Лизу, что за второй партой у стены, — к директору вызывают.       — Меня? — полушёпотом удивляется девушка, поднимаясь, пока       математичка грозно оглядывается обеих.       — Сказали, все школьные принадлежности взять, — пожимает плечами девчонка, снова улыбаясь, — хватай рюкзак.       Шепчет, подзывая к себе, а Лиза покорно выполняет, выходя за ней следом. И девчонка, наконец, оборачивается, запрыгивая на подоконник и вводя Лизу в ещё больший шок.       — Подумала, тебе скучно сидеть на уроке.       — А что, если я пропущу важную тему? — хмурит брови Лиза, подходя и упираясь руками в холодный бетон.       — Чайковский был педиком, Чехов — медиком, — говорит вдумчиво Гаджиева, смеясь, — всё, что тебе надо знать.       — У нас была алгебра, — вздыхает Лиза, оглядывая девчонку как-то по-новому.       — Жена Нобеля изменила ему с математиком, потому Нобелевской премии в сфере математики нет. Лиза смеётся, кивая, а девчонка ей улыбается исподтишка.       — И ты меня сорвала с урока, чтобы это сказать?       — Предлагаю тебе потусить в моём месте.       Лиза соглашается, ведь по правде, делать ей больше нечего, да и не сказать, что девчонка её не заинтересовала. Она падкая на загадочных и странных.       Они плетутся в темную каморку, где лишь одна парта и старое пианино с допотопных времён, а Гаджиева достаёт свой персональный ключ, ловко открывая замок.       Место пахнет затхло, пространства уж слишком мало, а одна еле работающая лампочка и вовсе вызывает восторг.       — Как тебя зовут? — тянет Гаджиева, усаживаясь на пианино.       — Как дочь Петра Первого, — хмыкает та, усаживаясь на парту, и видит, что девчонка ей лыбится. — Красивое имя, — только и шепчет, оглядывая, — Мишель. Лиза улыбается в ответ, ведь так она себе её представляла — загадочная красота вперемешку с опечаленными рамками свободы. Они говорят о классике, а потом об исскустве, Мишель подсаживается ближе, делясь тайнами: где можно посидеть и прогулять уроки, как забраться на крышу, у кого можно спереть конспекты из рюкзака. Лиза лишь смеётся с неё, не может оторваться от глаз, рассматривает с интересом. — Из какого материала сделана твоя душа? — через пару минут томного молчания задаёт вопрос Андрющенко. — Пластик, — вдумчиво отвечает Мишель, — прочная и навороченная: продукт научно-технической революции, который легко портится, — поясняет, пока Лиза вкрадчиво кивает, — А твоя? — Дёготь? — неуверенно лепечет та, поднимая глаза на неё, — Неприятная, но полезная. И дальше, будто нашла родственную душу, Лиза долго дискутирует с ней на тему полезности заблудшей души в этом тёмном и прозаичном мире. ***       Лиза ежедневно грезит о Мишель: когда спит, когда ест, когда заглядывается на уроках в окно, разглядывая осенние пейзажи.       Мишель теперь после школы поджидает её у ворот, за руку таща гулять: они ходят по кофейням, иногда гуляют по крышам и катаются на метро от станции к станции, чтобы скоротать нудное время. Наушники, проводные, одни на двоих, разговоры о вечном и запах дорогих сигарет, исходящих от пальто Мишель, въедаются в мозг.       Лиза уверенно идёт рядом, разглядывая дома, а на плёночный фотоаппарат щёлкает пару воспоминаний: Мишель на фоне старых пятиэтажек, дворовые кошки и подъезды-парадные.       Их смех слышен на всю округу, когда Мишель ловко хватает ее ладонь, бежа по улице под дождём.             — Напишем наши имена, — улыбается Гаджиева, доставая маркер из портфеля, а на стене старого дворика появляется красиво выведенное:

«Мишель и Лиза, были рождены, чтобы умереть»

      Они читают во весь голос Бродского, оглядывают крыши, гадая, когда же заселятся в эти маленькие квартирки.       И жизнь кажется на несколько степеней приятнее. ***       Лиза с Мишель пробираются на крышу школы, стараясь не издавать шума: Гаджиевой необходимо выкурить несколько сигарет, чтобы позлить директрису, а Лиза чувствует себя лучше рядом с ней.       Потому что Мишель умная, забавная, мечтательная и не серая, потому что может говорить о великом и не добавляет сахар в чай, а ещё носит красивое пальто и мило улыбается.       Потому что, кажется, Лиза по уши влюбилась.             Всё своё время они проводят вместе: мечтательная девчонка тащит её за руку через весь город в книжный, а потом выбирать вещи на барахолке, зовёт к себе домой, пока родители на работе и кутает в плед. А ещё делает уроки в каморке и делится наушником.       И в свете одной работающей лампы Мишель поднимает голову, говоря:       — Ты останешься в памяти как та, кто раздобыл воду в пустыне.       — Вода не окажется пресной, — умозаключает Лиза, улыбаясь.       — В моей аптечке всегда найдется акивированный уголь.       Их совместное время пропитано горечью философии, размышлениями о том, насколько жесток мир и ненависти к конформистам, а ещё мыслями, что достойны они большего.       И в один из таких дней весёлая и загадочная Мишель снова усаживается на своё излюбленное пианино, улыбаясь.       — Разрисуй меня, — тянет она, улыбаясь.       — Разрисовать?       — Хочу быть холстом, — она вынимает из рюкзака набор красок, улыбаясь, — твоим холстом. А ты будешь моим исскуством.       — Мне понадобится больше светлых оттенков, — шепчет Лиза, рассматривая её в полумраке.       И Мишель кивает, наблюдая, как Лиза открывает зелёную баночку, мокая туда пальцы. И как касается едва осторожно её щеки, проводя несколько желтых мазков. Мишель в глаза ей смотрит своими пластиковыми и ненастоящими, видя, как внутри у Лизы плавится дёготь.       А та лишь опускает взгляд на краски, открывая жёлтую, мажет по шее, слегка надавливая, и Мишель голову откидывает, всё ещё не отводя взгляда.       На пианино творится исскуство, дёготь внутри Лизы чертовски кипит, а её потёмки озаряются светом. И истошно давящая тишина добивает весь антураж тихих вздохов Мишель.       Гаджиева аккуратно расстёгивает рубашку, исподлобья изучая, медленно её стягивает, оставаясь нагой до пояса, а Лиза выливает банку белой гуаши на руки, касаясь рёбер сразу обеими ладонями.       От холода пальцев Мишель кратко вздрагивает всем телом, откидываясь на корпус пианино спиной.       Красная гуашь открывается, делая пару отметин у сердца. Мишель сглатывает, ощущая под спиной твёрдую поверхность.       Андрющенко пальцами касается груди, выводя узоры цвета индиго. И та стонет, так тягуче-тихо и медленно, что Лиза не выдерживает, хватая её руку.       Смесью всех красок сжимает ладонь, тянет на себя, заставляя подняться, и мягко касается чужих губ своими.       А потом шепчет, соприкасаясь лбами:       — Станешь музыкой?