За тридевять земель
1 декабря 2023 г., 15:44
Хаджиме ворвался в аудиторию и, едва получив разрешение преподавателя, поскакал к своему месту рядом с Сейшу — свободному, кстати говоря, потому что даже в его отсутствие к ней никто подсесть не решался.
— Ты опять опоздал, засранец.
— От засранки слышу, — хохотнул он, и Сейшу решила, что сойдёт за умную, если промолчит, к тому же говорить с Хаджиме на эту тему было бесполезно. Но он сам толкнул её локтем и, когда она перевела на него взгляд, ослепительно улыбнулся и подмигнул. — Да ладно тебе, Инупи. Всё нормально. Я ж почти успел. Даже этот старый козёл ещё толком не начал у доски пердеть.
Сейшу почувствовала, как у неё на затылке шевельнулись волосы. Она помнила, как сдавала экзамен этому преподавателю четыре раза подряд только лишь из-за того, что тот услышал случайно, как она назвала его занудным стариком, в то время как Хаджиме все косяки и прогулы сходили с рук, ведь он умница и надежда универа, хоть и не ходит на лекции, хоть и к зачётам толком не готовится, потому что знает всё и так.
— Почти успел? Почти? Успел? — зашипела она, отодвинув от себя тетрадь, в которую до этого старательно записывала лекцию. — Да мы вышли из дома вместе! Но по пути ты сказал, что заскочишь в магазин за водичкой. За водичкой, блять! И ты опоздал на полчаса! Где ты был, Хаджиме? Опять обстряпывал какие-то делишки со своим этим Манджиро?
— Представь себе, нет, кое-чем другим занимался, — деловито отозвался Хаджиме и сразу же был прерван замечанием преподавателя.
Сейшу, хмыкнув, наморщила нос и вернулась к своему конспекту.
— Инупи, ты красивая, когда злая. Слышь?
Улыбнулась. Улыбнулась, но успела быстренько перебросить волосы вперёд, чтобы они закрыли её лицо сбоку, и чтобы Хаджиме не смог её улыбку увидеть. Вовсе ни к чему ему знать, что она его любит даже таким вот, безалаберным прогульщиком.
Спокойно усидеть на месте, будучи рядом с ней, он никогда не мог, и в этот раз уже спустя пару минут принялся тормошить её, толкать коленом под столом и звать таким громким шёпотом, что на них стали оглядываться. От преподавателя получил ещё одно предупреждение и обещание быть выставленным за дверь.
— Сейшу. Да Сейшу, бля! Не молчи ты. Ты ведь не можешь меня постоянно игнорить. Мы ж с тобой в одной квартире живём. И вечером в ней же и встретимся. Сейшу-у-у-у-у. Сейшу, пс!
Нет, это невыносимо терпеть.
— Ну что тебе надо?
На его губах тут же расплылась самодовольная ухмылка. Сейшу за долгие годы крепкой дружбы успела всего его ужимки и взгляды выучить наизусть, так что именно эту улыбку мигом перевела как: «Я уже что-то натворил, процесс необратимый, но тебе это должно понравиться».
— Сейшу, у меня сюрприз. Глянь сюда, под стол.
— Нет.
— Ну хоть руку сунь?
— Нет.
— Сейшу, из-за твоего упрямства весь сюрприз насмарку будет.
— Знаю я эти сюрпризы под столом. Они у тебя, прямо скажем, хуёвые.
— А вот щас обидно. Ты мне тот раз теперь до старости вспоминать будешь? Сейшу, сейчас ведь прям особенный сюрприз.
Она нахмурилась, шумно выдохнула, демонстративно перевела взгляд на доску и поближе подвинула к себе тетрадь, надеясь силой знаний оградить себя от его посягательств во время пары, но Хаджиме состроил такое трагичное лицо, да и любопытство взяло своё, поэтому Сейшу всё-таки сдалась.
— Давай, показывай, чего там у тебя.
Хаджиме просиял, зашуршал чем-то под столом и уже открыл было рот, чтобы рассказать про свой сюрприз, но был прерван громким покашливанием преподавателя, который, как оказалось, смотрит только на них, как и все остальные студенты.
— Прошу прощения, можете продолжать, я больше не помешаю, — внезапно строгим голосом сказал Хаджиме, чинно усевшись на своём стуле, но стоило старику-преподавателю вернуться к лекции, сам тут же нырнул под стол, быстро утягивая за собой улыбающуюся Сейшу и уже там продемонстрировал два билета на поезд. — Во, гляди, Инупи. До сюрприза, правда, надо доехать, но я обещаю, ты охуеешь, когда увидишь его.
У Сейшу глаза загорелись мгновенно. Она взяла один билет и закусила нижнюю губу, представляя, что за прекрасное место может быть там, на этой станции. Подготовка к семестровому зачёту и последняя лекция по макроэкономике мгновенно отошли на второй план, на первом теперь был пышущий жаром, сочный, яркий июль и какой-то тайный уголок, до которого нужно добираться поездом.
— Но мы не успеем, — разочарованно проговорила она, глянув на время отправления. — На посадке нужно быть уже через полчаса. Не успеем, Хаджиме.
— Не ссы, Инупи, всё уже продумано. Щас мы с тобой по очереди попро…
Договорить он не успел. Сверху по столешнице громко и настойчиво постучали, а следом к ним наклонился сам преподаватель.
— И чем вы тут занимаетесь, молодые люди?
Хаджиме, хоть и сидел под столом согнувшись в три погибели, с совершенно невозмутимым видом продемонстрировал тетрадь, на развороте которой было записано лишь название темы да быстро и коряво нарисован персонаж из какой-то манги, подозрительно похожий на Сейшу.
— Лекцию записываем, господин профессор, очевидно же, — пожал плечами Хаджиме, и от этого его «господин профессор» Сейшу чуть не прыснула, но вовремя прикрыла рот и пониже опустила голову, чтоб заодно не треснуться макушкой о крышку стола.
Сейшу никогда бы не подумала, что будет радоваться тому факту, что их двоих вышвырнули из аудитории прямо посреди пары. А ещё тому, что на оставшиеся идти уже не надо. А ещё тому, что утром она надела кеды, а не туфли — будто предвидела, что придётся галопом бежать сначала на автобусную остановку, а потом по перрону, еле-еле успевая на отъезжающий поезд. А ещё тому, что Хаджиме, этот вредный, упрямый, безответственный и совершенно не думающий об учёбе Хаджиме, всё-таки купил утром воды, ведь после этих забегов пить хотелось неимоверно.
— Оно ведь того сто́ит? — спросила Сейшу, вытирая мокрые губы и закрывая бутылку минералки.
В ответ получила долгий-предолгий поцелуй, вжимающий её в спинку сиденья, щекочущий сердце нечаянной радостью и вынуждающий других пассажиров с укоризной посматривать на них, бесконечно счастливых и бесконечно влюблённых. Сейшу не могла сдержаться, улыбалась прямо в его губы, обнимала, кое-как пыталась пригладить его непослушные чёрные волосы и жмурилась от солнца, жадными лучами пробирающегося в окно. Да, поездка того определённо сто́ила.
Поезд ехал чуть меньше полутора часов. Хаджиме всю дорогу трепался о том, о сём, а Сейшу не могла взгляда оторвать от пейзажей за окном. Она крайне редко выезжала куда-то, и в тот момент, сидя у окна, смотрела на великолепие, открывающееся её глазам, как на нечто удивительное, что просто не может существовать рядом с городом, в котором смог, духота, вонь, бетон и асфальт, заброшки на окраине, старые унылые дома с тесными квартирками и тут же, в пяти остановках, богатство и шик, вылизанные до зеркального блеска высотки, дорогие машины и проклятый, приносящий миллионы, бизнес. Каким образом грязь и городской шум могли ютится рядом с сочной зеленью, деревенским покоем, крошечными уютными станциями, солнцем, на которое управы не было и которое светило так, словно изо всех сил хотело показать каждую крошечную травинку, каждый камешек в этом мире? И почему эта буйная красота никак не могла завоевать город? Неужели ей не хватало сил? Она ведь сильней всего, что есть на свете. Лето всего сильней.
Сейшу подумала, что когда-нибудь ей удастся вырваться из города, когда-нибудь она будет жить в одном из таких прекрасных зелёных мест наедине с Хаджиме. И с летом.
— Инупи, пора. Наша остановка.
Они оказались на маленьком перроне, с которого идти либо по грунтовой дороге к деревне, либо — без дороги, но на все четыре стороны. Сейшу, смеясь, придерживала свои взметающиеся волосы и пыталась перекричать поезд, говоря, как ей уже нравится здесь; Хаджиме, конечно, ничего не слышал, но радовался вместе с ней и крепко держал её за руку.
Они долго топали к деревне, потому что Сейшу останавливалась каждый раз, когда хотела рассмотреть бабочку или шмеля, а потом долго лежали на траве, смеялись над тем, что зачёт этому преподу им двоим теперь никогда в жизни не сдать, и ели шоколадный батончик, который остался у Сейшу в рюкзаке со вчерашнего обеда. После Хаджиме сказал, что до сюрприза они вообще-то ещё не дошли, и потянул её дальше, в обход деревни, огибая лужайку с бабочками и цветами, вперёд — прямо к солнцу.
Минут через десять пути Сейшу подумала, что этого самого солнца вдруг почему-то стало слишком много — настолько много, что им светилась земля.
— Этого не может быть, — прошептала она, останавливаясь и задыхаясь вновь то ли от слишком свежего воздуха, совершенно не похожего на городской, то ли оттого, что не верила она своим глазам, которые перед собой не видели ничего, кроме синего неба и целого океана подсолнухов.
Подсолнухи здоровались с ней, качая жёлтыми головками, представляли солнцу её, их родную потерявшуюся сестру, и ласкались к её плечам крупными листьями, когда она вошла в их летнее, пышущее жизнью, царство.
— Этого не может быть, не может, не может, не может быть, — повторяла, то закрывая лицо ладонями, то неловко обнимая отзывчивые добрые цветы вокруг.
Не может быть. Она видела такое только на картинках, а ведь оказывается, этот дивный мир был совсем рядом, яркий, до безумия красивый, наполненный до краёв свежестью и ароматами трав. Нет, Сейшу теперь не сможет жить без этой сказки, не сможет вернуться в город, в маленькую квартирку, похожую на обувную коробку, не сможет жить там, зная, что поблизости есть место, где произрастает солнце, где каждый год рождается лето.
Это ведь её родное место.
— Ты любишь это? Любишь? Я знаю, лю-ю-ю-ю-юбишь… — шептал Хаджиме, медленно освобождая её плечи от рубашки, тонких бретелек топа, а потом и её саму заставляя опуститься на колени вместе с ним.
— Люблю, — ответила она одним лишь движением губ, потому что лишилась и голоса, и дыхания.
Люблю — звучит слишком просто, но Сейшу, ложась спиной на землю, застеленную его кофтой, и отдаваясь ему среди цветов, что застенчиво отвернулись к солнцу, не могла придумать иного названия для того чувства, которое возникает, когда ты, беспрестанно целуя кого-то в шею, хочешь съесть его своей душой.
если когда вернёшься напиши пожалуйста
или позвони
прости меня, Сейшу
Ох, соседка… Та самая соседка, которая следит за ней похлеще, чем за своими детьми, которые давно разъехались и не навещают её в основном по одной простой причине — их мать способна за считанные минуты выесть мозг и затеять скандал по любому самому пустому поводу.
— Ты вернулась? — а вот и она, из-за скрипучей двери скрипучий голос, запах свежесваренной каши, стирки и моющего средства для пола. — К тебе приходил парень, ну такой, знаешь, высокий парень, — она кривит губы, выказывая недовольство. — Похож на бандита. Стучал к тебе. Долго стучал. Я хотела вызвать полицию.
— Но вы же не вызвали? — вздыхает Сейшу.
— Нет! Он попросил у меня бумагу и ручку, пришлось дать, чтоб и дальше не шумел тут. Он спрашивал про тебя. Спрашивал, почему тебя нет. Я сказала, что не знаю, где ты опять шляешься ночью. Я ведь не слежу за тобой в конце-то концов. Тогда он оставил своей номер телефона и попросил меня позвонить, когда ты вернёшься. А мне, между прочим, и без того есть, чем заняться!
— Простите за беспокойство, больше такого не повторится, — почти на автомате отвечает Сейшу, одновременно пряча записку во внутренний карман куртки — почему-то в левый.
— Так мне не нужно звонить ему? Вы нашли друг друга?
Сейшу замечает, как после этой фразы у неё самой нервно дёргаются уголки губ то ли для того, чтобы улыбнуться, то ли в попытке сдержать рвущийся наружу плач.
— Не стоит никому звонить. Мы друг друга нашли, да…
***
Во сне Сейшу видит подсолнухи, акварельное небо и пушистые прозрачные облака. Наяву ничего этого нет. Наяву хмурый поздний ноябрьский рассвет томно вздыхает на её обнажённой груди, и мужские пальцы медленно обводят край рёбер и белые упругие округлости, ложатся под левой, прижимаясь плотно и основательно, но потом перемещаются чуть выше, чтобы чувствовать мягкое, тихое, нежное, мерно стучащее только для него. Теперь только для него. Наконец-то. Грубыми руками очень робко обласканная вновь, названная его птичкой, его принцессой, его спящей красавицей, осторожно поцелованная в маленькое скопление родинок на плече, она просыпается от сущего пустяка — одеяла, внезапно укрывшего её до подбородка. Разлепить глаза этим утром сложнее сложного, Сейшу изо всех сил цепляется за ускользающий сон, но её всё равно выбрасывает в реальность — слишком резко выбрасывает, с головной болью, тошнотой и неясным предчувствием чего-то очень плохого. Она поворачивается на бок, когда к горлу в очередной раз подкатывает неприятный ком, и несколько раз вдыхает так глубоко, как только может. Кажется, отпустило. Какое счастье. Она прислушивается к тому, что происходит вокруг. Там, за пределами кровати, спокойный домашний мир. Там тихо работает телевизор, там слышится звон посуды с кухни и настойчивое бурление вскипающей в чайнике воды, там пахнет только что приготовленным завтраком, там кто-то родной ждёт её пробуждения. Сейшу всё-таки заставляет себя приподняться на локтях, но тут же понимает — на ней нет одежды. Вообще никакой, кроме, разве что, коротеньких носков. Услышав шаги в коридоре, она впечатывается спиной в изголовье кровати и успевает как можно выше натянуть одеяло и прижать его к себе как раз в тот момент, когда в комнату заходит Дракен. Он и не обращает внимания на её круглые глаза, ставит на тумбочку тарелку и кружку горячего чая, а сам присаживается с краю, но до болезненного близко к ней, и Сейшу жмётся к спинке, стараясь не коснуться его, не задеть даже случайно. Домашний мир вокруг становится другим — он уже не тёплый и не уютный, от утреннего шоу по телевизору болезненно пульсирует в висках, от запаха еды вновь тошнит, а тот самый родной, который ждал её пробуждения, оказывается всего лишь лучшим другом, с которым она переспала и которого — вот-вот она это осознает! — навсегда потеряла. — Проснулась? Прости, это я тебя разбудил, наверное, — Дракен улыбается, гладит её по щеке и заправляет волосы за ухо. — Не удержался, не смог просто так смотреть на тебя, Сейшу, такая ты хорошенькая во сне. Хо… хорошенькая? Это она-то хорошенькая? Она? У Сейшу мысли переворачиваются от этих его слов. Он разве не видит, что она совсем, совсем, совсем не хорошенькая? Хорошенькая. Хорошенькая. На самом деле он чего только ни говорил ей, как только её ни называл ночью, и Сейшу помнит, как умирала от каждого слова, захлёбывалась счастьем и не верила, что все они, слова эти, предназначаются ей. И подумать только, даже сейчас она для него хорошенькая. Напуганная, опозорившаяся, вывернувшая наружу свою неправильно, криво и кое-как заштопанную душу, но всё-таки… хорошенькая. То, что ночью было туманно-сладким, неясным и приятно-волнующим, теперь оказывается просто жутким, и Сейшу, глядя в глаза Дракену и всё ещё чувствуя его прикосновения, понимает, что это горькое утро она просто-напросто не переживёт. — Не трогай меня, пожалуйста, — произносит она, и голос её звучит едва слышным шелестом. Кругом вмиг всё становится глухим и бесцветным — ещё более глухим и ещё более бесцветным, чем было пару минут назад. Палец Дракена, до этого выводящий мягкие круги на её подбородке, замирает под самой нижней губой, и Сейшу понимает, что никогда в жизни ни один самый сильный удар не заставлял её чувствовать себя настолько беспомощной и загнанной в ловушку, как это смогло сделать крохотное ласковое прикосновение. Лучше бы он её ударил. Лучше бы он её ударил. Лучше бы он её ударил. Лучше бы он её у… Он со вздохом убирает руку, хлопает ладонью по своему колену и смотрит в сторону. Видно, как Дракену неловко, и как он подбирает слова хоть какие-нибудь, но не придумывает в итоге ничего. Просто спрашивает: — Позавтракаешь? Нет. Ей холодно. Её знобит, но одновременно она чувствует, как подушка липнет к мокрой пояснице, и ползёт по шее отвратительная капелька пота. Что случилось? Что случилось? Неужели ты не рада? Ты ведь сама этого хотела. Сама хотела сказать ему о том, как сильно его любишь. Вот: он об этом знает. Наслаждайся последствиями его знания. Хаджиме, кстати, теперь тоже знааааеееееет… Хаджиме теперь знает, какая ты. Хаджиме вернулся. И Сейшу кажется, что она с ума сходит, потому что ещё чуть-чуть, и он из её головы материализуется прямо здесь, в этой комнате, по привычке подопрёт дверной косяк плечом, сложит руки на груди и станет смотреть на свою Сейшу, на свою шлюху Сейшу, которая вообще-то столько раз обещала, что никого никогда не полюбит и принадлежать будет только ему. Да как она могла предать мальчика с подсолнухами? Что она натворила? Что она на- тво- ри- ла? ис- по- га- ни- ла из- га- ди- ла у- би- ла Убила. Она убила. Она. Убила. Убила своего мальчика с подсолнухами. Задушила его, бедного, беззащитного, среди пышных жёлтых цветов, под ярким солнцем сотворила такой кошмар, а потом присыпала его тёплый труп сухой землёй и рыдала, рыдала, рыдала над ним, будто не сама своими собственными руками лишила его жизни. — У нас всё было, да? — Было. Дракен не отвечает, а будто соглашается с обвинением. Он по-прежнему на неё не смотрит — должно быть, не хочет видеть её страх, неприязнь или даже омерзение. Сейшу считает, что лишь один человек в этой комнате достоит всего перечисленного, и это, конечно, не Дракен. Она ёрзает на месте, прислушивается к себе, пытаясь каким-то образом почувствовать, был секс с презервативом или нет. Не забыл ли про него Дракен? Догадалась ли она, будучи дурой — дурой, дурой, беспросветной дурой! — попросить его об этом? Но чёртово тело будто деревянное. Оно ни о чём таком ей не говорит. Бесполезный, бестолковый, слабый организм, который годится лишь на то, чтобы страдать, работать, есть, трахаться и рыдать. Именно рыдать ей сейчас хочется, как никогда раньше. Рыдать от горького стыда, который она не способна проглотить, чтобы спросить у Дракена то, что её беспокоит, ведь несколько часов назад она так проникновенно говорила ему о любви. О, да, это она помнит… Это она помнит, как назло, до самых мелочей! Это, а не то, позволила ли вставить ей без резинки. — Я не хотела… я не хотела, правда… я не хотела… — Я что, принуждал тебя? Нет! Нет. Он не принуждал. И она себя не принуждала. Она лишь забыла о том, что признание в любви признанием не ограничивается, что недостаточно всего лишь унять душевный зуд красивыми словами, наконец сказанными вслух, нужно ведь кое-что ещё. Например, осознать, что человек этот отныне будет всегда рядом, что любовь его такая же, как и твоя, настоящая, потому и уничтожить её он не сможет, а если и попытается, то станет вновь несчастным. Сделать Дракена несчастным Сейшу не может. Но и счастье с такой, как она, сомнительно: у неё ведь мертвец всегда на первом месте. И теперь, вспоминая за секунды целую жизнь с тем, мёртвым, вспоминая каждое солнечное утро вдвоём, каждый выходной, каждый звонок и каждое сообщение, она понимает, что заменить это всё просто не в состоянии. А жить с новым человеком — которого и любишь-то по-новому, и которому готова подарить и все утра, и выходные, и звонки, и сообщения! — но вспоминать при этом другого, это значит предавать одновременно их обоих. Невыносимо. Невыносимо. — Сейшу, ответь, я принуждал тебя? — Я не хотела. — Сейшу. — Я не хотела, не хотела, не хотела… Прорвало так некстати. Будто мало ей слёз было за все эти месяцы. Откуда они вообще в ней берутся? Сейшу готова сгрызть свои ногти, сгрызть свои пальцы, сгрызть свои руки до самых локтей, лишь бы не чувствовать, как её обнимает и утешает Дракен. Добрый заботливый Дракен, который хоть и был на несколько месяцев младше, всё равно оставался для неё старшим мудрым товарищем и почти что братом, которого ей временами так не хватало. Не заслужила она ни объятий этих, ни утешения, тем более от него, тем более сейчас. Попытка вырваться оказывается провальной сразу, и он теперь обнимает её ещё крепче, прижимает её обнажённой спиной к своей груди; спешно, будто боится не успеть, настойчиво трогает губами светлые волосы на затылке, а после — что придётся: шею, выпирающие позвонки, подрагивающие плечи. Он ведь знает её. Он ведь знает её и принимает. Он готов терпеть её, ждать её и даже как будто любить. И теперь, запечатлев поцелуй меж жёстко сведённых лопаток, он обхватывает её руками в попытке то ли задушить, то ли вдавить в своё тело, но вновь скромно признаётся в любви, едва ощутимым нежным прикосновением обводя те самые родинки на её плече. Как же хорошо, что Хаджиме умер. Как же хорошо, что сестра умерла — узнай Акане, в кого превратилась её маленькая Сейшу, она пришла бы в ужас. — Сейшу, я ж всё понимаю, — тихо говорит он. — Я понимаю, как тебе трудно. Но мне-то тоже несладко было… всё это время, что мы с тобой… ну, знакомы. Ты, Сейшу, и не знаешь, какая ты на самом деле. А я сразу узнал. Да любой, кто хоть немного пообщался бы с тобой, понял бы, какая ты особенная. Но, чёрт, ты и представить не можешь, как мне не хотелось, чтобы рядом с тобой кто-то любой был! Я и так чуть с ума не сошёл, когда увидел, что вы с Коконоем не просто лучшие друзья. Но что я мог сделать? Ничего. Только пытался больше времени с тобой проводить. Ох, бля… будто легче мне от этого становилось… Не поверишь, Сейшу, как больно было тебя к нему каждый раз отпускать. — Ты зря это всё говорил… — Не зря. — …этого не нужно. — Нужно. — Я не смогу ответить тебе тем же. — Ты уже ответила. Ночью. Помнишь? Она бы хотела иметь возможность вытереть слёзы, обернуться и спрятаться в его объятиях. Она бы хотела попросить Дракена защитить её от ставших слишком реальными призраков и от себя самой. Она бы хотела сказать снова всё то, что говорила ночью, да. Но страх будущего, страх оказаться предательницей стал сильнее. — Это неправда. — Неправда что? — Всё неправда. Я наврала, обманула, испортила, посмеялась — как хочешь называй! Всё враньё, всё пустота. Я наврала, наврала, наврала тебе, а ты поверил. Ты поверил в эту чушь, в эту глупость, ну какой же ты… Вот теперь она поступила так, как должна была. Вот теперь она, наконец, не вызывает жалости и иррационального желания обнять и обогреть. Вот теперь она сто́ит того, чтобы называть её шлюхой — после такого у Хаджиме хотя бы есть повод. Она давится на последнем слове. В глотке уже не помещаются рыдания, и всхлипы теперь похожи на неприятный каркающий смех. Дракен отпускает её, причём делает это так резко, что Сейшу едва не падает на постель. Скукожившись на подушке, она прижимает к себе одеяло и рыдает в него, спрятав лицо в складках. И какое счастье, что больше её никто не трогает. Таких, как она, трогать нельзя. — Я хотел, чтоб всё было хорошо, Сейшу… у нас с тобой чтоб хорошо было, — произносит Дракен, и по его голосу ясно, что говорить ему теперь едва ли не сложней, чем ей. — И оно может ведь… может, понимаешь? Я не из тех, которые кулаком по столу, и к чёрту всё, сказал, как отрезал. Не из тех, правда. Я и послушать могу, и на твоё место себя поставить, и всё это вот, что требуется… Ты просто скажи, что хуйню ляпнула сейчас? Скажи, и мы тут же эту всю срань забудем, как будто и не было её. И станет всё хорошо, как оно и должно. Слышишь, Сейшу? Лучше бы не слышала. Она зажмуривает глаза до тех пор, пока красные круги перед её взором не превращаются в крупные кровавые подсолнухи. — Я хочу уйти, — шепчет она. Всё. Это точно приговор. Дракен не этого ждал, не этого. — Уходи! — А где м-моя одежда? Возможно, он не собирался поступать так с её вещами, которые часом ранее сам сложил. Да, он совершенно точно хотел оставить рядом с ней аккуратную стопку или же отдать прямо ей, перед этим осторожно тронув её озябшее плечо. Но вещи оказываются брошенными как будто чужой рукой — они разлетаются по постели, пряжка на ремне куртки задевает щиколотку, и это заставляет Сейшу очнуться от плача. Футболка падает на пол. Толстовка повисает рукавами вниз. Возможно, он не собирался поступать так с Сейшу, которую часом ранее ласкал и называл своей любимой птичкой. Да, он совершенно точно хотел выйти из комнаты, дать ей спокойно одеться и нарастить хоть немного новой кожи, она ведь теперь стала такой уязвимой, тронешь — умрёт. Но он продолжает стоять у окна, не говорит ни слова и никак не выдаёт своего присутствия. Сейшу немного успокаивается и наконец решается повернуться лицом к серому мёртвому утру. Коснувшись ногами пола, она поднимает глаза и сразу сталкивается с суровым взглядом Дракена. Стыдно. Она шарит по постели, надеясь зацепить одеяло, но попадается толстовка, которую она и прислоняет к груди, очень неловко, торопясь и даже пугаясь. — Ты отвернись, пожалуйста, — просит Сейшу и чувствует, как у неё начинает сводить стопы из-за того, что она чуть ли не в комок сжалась на краю кровати и до холодного пола теперь дотрагивается только носочками. — Не отвернусь. Вовсе он не хотел говорить такого. Не ей. Не этим тоном. Не этим утром. Вовсе он не хотел, чтоб она чувствовала себя вновь опозоренной и униженной. Вовсе он не хотел смотреть, смотреть, смотреть безотрывно на то, как она опускает руки, позволяя чёрной толстовке упасть на колени и таким образом сдаваясь; как встаёт перед ним в полный рост, уже будто не стесняясь наготы; как собирает свои вещи; как одевается, иногда быстрым движением трогая щёки, словно стирая с них что-то. Вовсе он не хотел всего этого.***
В самые грустные моменты жизни Сейшу спускается в метро. Там, под землёй, ей становится спокойнее. Сейчас, стоя почти у самого края платформы, слушая гудение приближающегося поезда, она смотрит на людей вокруг и думает, есть ли среди них хоть кто-нибудь, с кем этой ночью и этим утром случилось то же самое, что и с ней. Решает, что такого человека просто-напросто не существует, и затем, устроившись на единственном свободном сидении в конце вагона, она прислоняется лбом к стеклу и вглядывается в черноту, иногда разрываемую огнями. Представляет, что едет на край света. До края света далеко: не одна станция, не две и лаже не двадцать. И пересадок — чёртова уйма. Когда становится невыносимо дышать, находясь под городом, она выходит на поверхность — выбирается, как чудовище из-под земли. Надеется оказаться в другом времени. И время действительно меняется — часы у входа показывают двадцать минут восьмого. Целый день прошёл, а она и не заметила. Потом, не желая загнить в четырёх стенах в своей квартире и пытаясь затоптать все мысли, теснящиеся в голове, бродит по району, но каждый раз проходит мимо аптеки, хотя чувствует возвращающийся жар. Ерунда, пройдёт само. Домой возвращается только к десяти вечера, долго роется в рюкзаке в поиске ключей, стоя на середине лестничного пролёта, долго думает, нужно ли ей вообще домой, а потом также долго убеждает себя в том, что это место является её домом. Пока что. Сейшу замечает сложенный вчетверо листок бумаги, воткнутый в щель между дверью и косяком. не смог дозвониться до тебя твоя соседка сказала что тебя со вчерашнего дня не видела***
Сейшу, может, и начала бы новую жизнь, как обычно принято делать в таких случаях, но она решает, что само понятие «новая жизнь» для неё не подходит. Ей нравится та, прежняя жизнь, новая не нужна. Ей требуется лишь избавиться от памяти. Срочная смена телефонного номера. Срочный переезд. Запаковывая вещи, распаковывая вещи, она невольно думает, смогла бы она когда-нибудь это же самое делать вместе с Дракеном? Подписывать фломастером коробки; позже, уже в новой квартире, лазить по всем этим коробкам, потому что забыла, куда положила свою и его любимые кружки, а ведь нужно очень срочно попить чаю; до глубокой ночи находить новые места знакомым вещам; наспех готовить ужин и уснуть, так и не поев, но зато завернувшись в одеяло, которое всё-таки быстро нашлось в коробке с надписью «всякое разное». Смогла бы она всё это? А может и смогла бы… Смогла бы, смогла, смогла, смогла! Мысль дурная. Не было бы такого. Не было бы, и всё тут. Сейшу просто дура, в свои двадцать три повела себя как какая-то девчонка-подросток, сохнущая по мальчику из параллели, с которым по несчастливой случайности раньше просто дружила. Ну, подумаешь, влюбилась. Пусть бы любила его и дальше. Любила и помалкивала. К чему было признание? И ночь? И утро? На что она вообще надеялась? Что скажет всё Дракену, и потом они будут ходить, держась за ручки и смотреть друг на друга влюблёнными глазами? Это бы сработало в детском саду или в школе, но не когда тебе двадцать три, а у твоего нового возлюбленного (любовника, Сейшу, любовника, называй всё своими именами, в конце-то концов!) за спиной таскается призрак почившей первой любви, такой же, как и у тебя. Ох, Сейшу, Сейшу… Она ведь совсем не подумала, как быть дальше. А вот Дракен думал. Дракен взрослый, умный, ответственный, он-то подумал обо всём. Сейшу вздыхает, в тысячный, наверное, раз перечитывая короткую записку от Дракена, потом аккуратно складывает её, прячет в тетрадь с лекциями Хаджиме и прижимает её к груди. На одной из страниц в этой тетради есть смешной портрет Сейшу, нарисованный так, будто она героиня манги. А ещё там лежит билет на поезд — на тот самый поезд в лето, которое в жизни Сейшу как будто уже никогда не наступит.***
Найти квартиру на другом краю города не так-то сложно. Гораздо сложнее оказывается найти работу. За две недели Сейшу вычеркнула сотни объявлений, разослала своё резюме везде, где только можно, и обзвонила уйму организаций. И всё впустую. Чёртов город. Чего в нём только нет — плюнуть некуда. А вот работу не найти даже с учётом того, что ты готова пахать в три смены без сна и отдыха и получать при этом гроши. Порой она в ответ на вопрос об образовании даже не успевала полностью произнести фразу «неоконченное высшее», как на том конце уже бросали трубку. И если на первых звонках её это задевало, то позже она научилась, не меняясь в лице, посылать куда подальше этих снобов с корочками о высшем. Так вот о чём говорил Дракен, вот о чём он её предупреждал, когда криком и угрозами заставлял её доучиться. Она заупрямилась, сославшись на душевную боль и проблемы. Ну что, Сейшу, сейчас-то нет, поди, у тебя душевной боли? И проблем, говоришь, тоже нет? Она догадывается позвонить одному старому знакомому — с ним, ещё будучи в Драконах, она общалась больше всего, но тот быстро покинул группировку, перебежав в другую. Сейшу кратко рассказывает про переезд и про то, что ей сейчас очень нужна работа, просит помочь по давней дружбе: может, замолвить за неё словечко, если появится место у кого-то из его друзей в мастерской или хотя бы шиномонтажке — уже не важно, она сейчас не в том положении, чтобы выбирать. К вечеру он присылает ей сообщение с адресом автомастерской, в которую как раз требуется работник. Следом пишет, что начальник там — говно говном, но зато платит неплохо, и, кстати, он очень не любит ждать, поэтому будет прекрасно, если Сейшу подорвётся прямо сейчас к нему на разговор. Знакомые места — окраина, гаражи, грязь и убожество, мерзкий плевок большого города, копошащееся меж бетонных заборов, дырявой рабицы и мусорных куч уныние. Сейшу с трудом находит нужное здание, но всё равно думает, что ошиблась адресом, потому что, когда спрашивает у нескольких работников, где их начальник, получает в ответ кривые усмешки и молчание. Отзывается лишь один — странный улыбающийся парень. Он стаскивает перчатки, вынимает из кармана заляпанного машинным маслом комбинезона телефон и проверяет время, а потом говорит, чуть понизив тон и хитро поглядывая на остальных вокруг: — Не обижайся на них, они всегда слишком заняты. Ты зачем пришла? — На работу устроиться, мне сказали, что здесь есть место, — отвечает Сейшу, обрадованная тем, что хоть кто-то заговорил с ней. — На работу? Хм… ты ведь девушка… У нас раньше никогда не работали девушки. Ладно, пошли, провожу тебя. Она идёт за ним вглубь помещения, потом поднимается по металлической грохочущей лестнице к маленькой комнате, больше похожей на скворечник. Единственное квадратное окно видимо предназначается для того, чтобы начальник мог всегда следить за тем, что творится внизу, но оно настолько запылённое, что рассмотреть что-то через него вряд ли представляется возможным. Кажется, кто-то пытался помыть его пару лет назад, но отчаялся и бросил эту затею, оставив лишь разводы от тряпки. — Вот, мы пришли! Её добрый сопровождающий вновь улыбается и вместо неё стучит в дверь. У Сейшу от его улыбки в груди колет — она вдруг вспоминает того, кто вот так же постоянно улыбался. — Кто там?! — рявкнули из-за двери. — Джиро, если это ты, говнюк, то даже не смей заходить, проваливай работать, никуда я тебя пораньше в этот раз не отпущу! Парень тихонько смеётся, пожимает плечами и, сделав рукой приглашающий жест, освобождает для Сейшу дорогу. В кабинете душно и накурено. Большую часть пространства занимает старый письменный стол, на котором среди срача расчищено небольшое местечко под телефон и керамическую кружку с неприятным коричневым ободком по краю. Сейшу, поморщившись, быстро трёт нос и делает неловкий шаг к столу — за ним сидит неопрятного вида мужик, под стать кабинету, его большой живот едва помещается в пространстве перед столом, сам он старательно пишет в амбарной книге, иногда качает головой и презрительно кривит рот. — Кто такая? — спрашивает, наконец оторвавшись от дела. — Инуи. Инуи Сейшу, вам должны были сказать, что я при… — А-а-а-а, помню. Но никто не говорил, что ты баба. Крякнув, он отодвигается от стола, складывает руки на животе и смотрит на неё. Сейшу принимает это за знак того, что пора бы показать своё резюме и, шагнув ещё, протягивает пару листков. Он берёт их двумя пальцами, на каждый смотрит не более секунды и, пробормотав что-то, подозрительно похожее на: «Барахло, чёрт тебя дери», засовывает листки в первую попавшуюся папку. Сейшу отчаивается окончательно — она ведь применила всё своё красноречие на то, чтобы написать о себе что-то кроме «бросила универ» и «ремонтировала мотоциклы в мастерской». — Завтра в шесть утра чтоб была здесь. Без опозданий. Поняла меня? — Сейшу кивает — она поняла, и не стоило её переспрашивать, как дуру. — Отвечай, не молчи! — Поняла. А вы разве не будете проверять, что я умею? — Чего мне тебя проверять? Руки есть, значит, сгодишься. Всё, иди отсюда, не отвлекай. Баба, тоже мне…***
Вечером Сейшу вновь вспоминает Дракена — не то, чтобы она хоть на минуту забывала его, нет, он был в её мыслях постоянно, — просто именно этим вечером она открывает последнюю коробку из тех, что несколько дней ждали своего часа после переезда, и в ней находит его кофту, ту, старую, выцветшую и с протёртой местами резинкой. Она всё-таки взяла её с собой сначала из мастерской, потом и из прежней квартиры. Теперь ей невыносимо хочется завернуться в его вещь и почувствовать себя вновь как дома, представить, что никуда она не сбегала, что завтра она опять поедет в любимую мастерскую, где тесненько, тепло, уютно и где ей знаком каждый угол. Где будет Дракен такой, как прежде. И она — тоже, как прежде! — улыбнётся ему и, конечно, даже не подумает сказать о том, что любит его почти что безумно. Да. Никому это не надо. Ведь было же всё хорошо. Ведь. Было. Же. Сейшу складывает кофту и прячет в шкаф на самую верхнюю полку, чтобы даже случайным взглядом не натыкаться. Чехол с ципао, тетрадью Хаджиме и запиской Дракена тоже повешен поглубже. Припрятала всё, что могло вызвать воспоминания. Умница. Только фотография с Акане стоит на тумбочке у кровати. Акане всегда была рядом с сестрой, рядом и останется. Перед сном Сейшу в очередной раз травит себя мыслями о том, как сейчас — вот именно сейчас, в этот самый момент, — поживает Дракен. Интересно, что он делает? Наверняка уже давно спит, он ведь тоже рано приходит в мастерскую, потому и ложится пораньше. Интересно, он сам продолжает читать ту книгу? Вряд ли, Дракен не любит книг. Интересно, он думает о ней, о Сейшу? Рано утром она появляется в мастерской, совершенно не выспавшаяся, с больной головой и промокшая даже под мелким дождём, потому что от остановки пришлось слишком долго идти пешком. Все на неё смотрят, как на глупую: и действительно, что она здесь забыла? У неё не так уж много опыта работы с автомобилями. И пусть она прочитала кучу статей в журналах про технику и с марта месяца вечерами торчала у ребят в соседней шиномонтажке, где ей позволяли для обучения справляться с заказами на ремонт и менять резину — сейчас из-за этих косых взглядов со всех сторон она чувствует, что её знаний недостаточно. Не страшно. Когда-то она и к мотоциклу подойти боялась. Когда-то… лет в шесть, что ли? Ха. Ерунда. Голова на плечах у неё есть, мозги работают исправно, да и старания не занимать. Она со всем справится. Она со всем справится. Она со всем спра… — Эй, новенькая, ты какого хрена там встала? Иди сюда! Сейшу сил нет как хочет ляпнуть что-то язвительное в ответ этому толстяку, особенно после того, как он вполголоса бросает своё это «Баба, тоже мне», но сразу приходит к выводу, что хамить начальнику на первой и единственной работе, на которую её вроде как взяли, не стоит. Нет, определённо стоит. Он открывает перед ней дверь крохотной кладовки, в которой помещаются пара металлических вёдер, швабры, облысевший веник, тряпки, да на крючке висит старый комбинезон. — Вот твой рабочий инвентарь. Можешь приступать. А то сральню тут устроили неимоверную. Раз в два дня будешь мыть всё. В остальное время станешь помогать ребятам, ну, так, подай-принеси. Тебе всё ясно? Сейшу едва ли дар речи не теряет, когда смотрит на вёдра и осознаёт сказанное. — Я ведь механик, а не уборщица. Толстяку требуется некоторое время, чтобы переварить ответ, а после он пару раз оборачивается к остальным, кивает на Сейшу, так и стоящую столбом около него, и начинает хохотать. — Вы слышали? Вы слышали, что она сказала? Я механик, а не уборщица. Посмотрите на неё, это ж просто охуеть! Знаешь что, дорогуша? Если тебе что-то не нравится, можешь проваливать на все четыре стороны, никто держать тебя не станет. Поняла? Хочешь работать — работай, мать твою! Не хочешь — пиздуй отсюда. Ну, так что, будешь делать, как говорят? Из-за спины доносится смех и дурацкие шутки — абсолютно все слышали этот разговор. — Буду, — тихо отвечает Сейшу, и ей кажется, что она вновь вернулась в те времена, когда была новенькой в Чёрных Драконах.
