Слабость

      Проходит не так много времени, когда Гавриил узнаёт, что еда для Вельзевул — настоящая слабость. Заинтересованный блеск голубых глаз он замечает на Небесах — только тогда она ещё пыталась быть таким ангелом, каким хотела её видеть Богиня. А потом она становится демоном Чревоугодия, и это объясняет в дальнейшем всё.       Её привычку вечно что-то жевать во время работы, её натуральный голод, который больше никто из небожителей, кажется, не испытывает; её страсть к приготовлению чего только можно, плывущий от удовольствия взгляд, когда кто-то предлагает ей сладкое, — в основном, конечно, Гавриил. Или наоборот: именно поэтому она стала демоном Чревоугодия.       Еда — её страсть и слабость, и очень быстро Гавриил находит в этом точки пересечения с собой. Сначала удивляется. Он вообще очень много удивляется в Вельзевул. Осознанию того, что он может быть любим так сильно просто потому, что он такой, какой есть, — и тому что эта мысль не приелась с любовью Богини. Осознанию того, какой нежной может быть Вельзевул, мягкой и смешливой, словно всё ещё ангел, — но твёрдый стержень и колкий яд внутри неё Гавриил ощущать не перестаёт, — и сознание уплывает от любви к ней. К ней всей.       Желание радовать Вельзевул и наблюдать её наслаждение как можно чаще Гавриилу абсолютно понятно, и ему он потакает с большим удовольствием. Он приносит на встречи вкусное — её любимые яблоки и груши, лепёшки с луком и вяленое мясо птицы, купленное на рынке. Сам Гавриил готовить не умеет, и ему начинает казаться, что это становится проблемой. Он просит Вельзевул научить его, и те часы, когда она пытается вложить в его голову знания о том, как сочетать продукты, понимать, когда пора вынимать пироги и мясо из печи, сколько класть соли или сахара и как успевать приготовить соус вместе с основным блюдом, попутно кидаясь шелухой от лука или ложками, превращаются в самые счастливые.       Первый самостоятельно приготовленный ужин Гавриил ест тоже, и глаза Вельзевул горят совсем не Адским огнём.       Наверное, именно с этого момента что-то идёт не так. Не сказать, что не правильно, но странное напряжение Гавриил ощущает всем естеством. Не возможно не заметить томные взгляды, что Вельзевул бросает на него поверх кружки с горячим шоколадом, или как медленно она облизывает губы, не переставая смотреть. Словно вкладывает в действия какой-то потаённый смысл, который Гавриил всё никак не может понять. Иногда она краснеет. Однажды она берёт ягоду ежевики прямо с его рук, касаясь кожи губами. Потом языком, будто бы не удержавшись. Гавриилу кажется, что жар раскалённым прутом прорезает его изнутри от ладони до сердца.       Вельзевул с поиском смысла совсем не помогала.       Немногим позже Гавриил целует её первым, повинуясь томившемуся внутри огню, — и он уверен, что пламя перетекло в него от Вельзевул во время одного из её тяжёлых, долгих взглядов. Потом всё становится во много раз понятнее. Её румянец и тёмные-тёмные от возбуждения глаза, её — их — желание касаться губами везде, где можно — и им, расслабленным доверием и страстью, можно везде. Потом их стоны — его протяжные, грудные и её будто бы случайные, удивлённые, что почему-то заводит Гавриила больше.       Самой интересной находкой становится её пристрастие целоваться после кофе. Гавриил любит пить самый обыкновенный турецкий кофе, иногда всё же отваживаясь на эксперименты в виде ирландского с разными ликёрами или восточного — с перцем. Вельзевул мешает что-то страшное из мороженого, шоколада, взбитых сливок, мёда и корицы, — и вкус её губ от того — сладко-сливочный до першения в горле.       Когда она стонет ему в рот от одного лишь поцелуя со смесью сливок и горечи на языке, Гавриил понимает, что место между сексом и едой у Вельзевул очень чувствительное. Он не искуситель, но собирается этим воспользоваться. Ещё он знает, что дьявол кроется в мелочах, поэтому готовится дольше, чем сама Вельзевул сочла бы разумным.       Он считает, что тащить сливки или шоколад в постель — слишком просто и незахватывающе, поэтому вычитывает в Интернете про практику обтирания мёдом. Обустроенная рядом с их собственным домом баня, на которой давным-давно настояла Вельзевул, чтобы было где погреться, оказывается как нельзя кстати. Гавриил читает много и подробно, борясь с всплывающими окошками рекламы с сомнительными советами, и уже придумывает, как будет объяснять всё Вельзевул, чтобы она не догадалась до последнего. Предложение пойти в баню потрахаться и слизывать друг с друга мёд, как минимум, слишком грубое.       На этот раз аргументы, почему они должны заниматься народной медициной для поддержания тел в форме, запоминаются с большим трудом: весь энтузиазм Гавриила кроется в возбуждённом восхищении в глазах Вельзевул и сладости на её коже. И когда он рассказывает ей о своей идее, то замечает блеск в её глазах, замечает, как смазанно дёргается она вся, точно не поняв слов.       Гавриил набирает побольше воздуха, держа перед глазами чёткий список из статьи в Интернете.       — Мёд — это полезно! — начинает он, и Вельзевул выгибает бровь: «Серьёзно?» — Во-первых, он хорошо отшелушивает кожу — очень поможет твоим рукам и лицу, во-вторых, он обладает прекрасный противовоспалительным действием и способствует очищению дыхательной системы. В нём содержится множество витаминов и кислот…       — Только не надо их все перечислять, я поняла, — отмахивается она, и Гавриилу не нравится лёгкое раздражение в её голосе. — Мёд, серьёзно?       «Я же всё съем», — читает он между слогов, и улыбается совершенно невинно.       — Конечно!       — И у тебя уже всё подготовлено?       — Конечно!       Вельзевул вздыхает. Она же видела, как он растапливал баню — полностью самостоятельно. Гавриил старательно держит сияющий вид, потому что, честно, он ожидал от неё большего воодушевления.       Она пожимает плечами и выходит из дома.       На улице ослепительно солнечно и припекает, сладко пахнут пионы на клумбах вдоль дорожки. Настроение Вельзевул ему совсем не нравится.       — Ты не хочешь? — уточняет встревоженно и едва не врезается во внезапно остановившуюся Вельзевул. Он слышит, как она вздыхает, словно хочет что-то сказать, но качает головой.       — Хочу, пойдём уже.       Её приходится догонять. И когда Гавриил заходит в предбанник, Вельзевул уже без футболки, стаскивает с себя широкие шорты.       — Раздевайся, — бросает она ему и складывает одежду.       — Если ты хочешь, мы не будем это делать, я же просто предложил, — бормочет Гавриил, пытаясь совладать с жарким предвкушением. Снимает футболку, возится с джинсами почти судорожно.       — Хочу.       Сказала — как отрезала. Гавриил вздыхает, надеясь лишь, что когда все карты вскроются, Вель подобреет. Он проскальзывает за ней в парилку.       Здесь градусов сто — не максимум, который могут выдержать их тела, но, зная, чем они тут будут заниматься, Гавриил не топил чрезмерно сильно.       — И где мёд? — спрашивает Вельзевул, усаживаясь сразу на верхнюю полку.       — Его нужно использовать со второго захода. Сначала распариваемся, потом выполняем процедуру на чистое тело.       Она не отвечает. Гавриил, так и не полюбивший высокие температуры, садится ниже и наблюдает за расслабившейся Вельзевул. У неё закрыты глаза, и мерно вздымается грудь — очевидно, говорить она не намерена, и от этого Гавриил чувствует себя неловко. В конце концов, он же не бегать её позвал! Но следующие минут десять минимум нужно чем-то заняться, и Гавриил берёт левую ногу Вельзевул и начинает массировать. Сминает подушечки и с силой проводит большим пальцем по впадине ступни, гладит по тыльной стороне до лодыжки и разминает сустав. Вельзевул дышит глубже и чуть разворачивается, чтобы Гавриилу было удобнее. Он осторожно прикасается губами чуть ниже колена, не сдерживая нежности. Теперь всё вроде бы нормально. Воздух, густо пахнущий липой, приятно ожигает нос и горло, горит на кончиках ушей; Гавриил чувствует, как стекают по коже капли пота, и вслушивается в спокойное дыхание Вельзевул, занимаясь массажем. Едва не пропускает положенное время, и тянет Вельзевул за палец.       — Пойдём.       — Может, не надо?       Нехорошее предчувствие Гавриила уже не донимает, и он встаёт, чтобы стащить разморенную Вельзевул с полки.       — Ты сама согласилась.       Она бубнит под нос что-то про кайфолома, но слезает сама и выходит из бани на свежий воздух. Гавриил вздыхает глубоко, на мгновение прикрывая глаза.       — И что дальше?       Он протягивает ей мочалку и встаёт под уличный душ, устроенный перед баней.       — Моемся. Только без мыла, нам всего лишь нужно очистить поры.       Себе Гавриил включает почти ледяную воду, остывая, и Вельзевул недовольно шипит, отходя от отскакивающих капель. Она по старинке ополаскивается водой из таза, опрокидывая его себе на голову и жмурясь. Гавриил заворожённо наблюдает, как её кожа краснеет сильнее от жёсткой мочалки. Возвращаясь в парилку, он прихватывает увесистый бочонок липового мёда.       — Теперь втираем мёд и ждём ещё пятнадцать минут, — объясняет, и его дыхание уже сбивается.       Он берёт немного мёда, свежего, тягучего, и наносит себе на плечо, распределяя по всей поверхности, Вельзевул неуверенно повторяет за ним. Она уже не говорит, что это бред, как бывало поначалу на всего его предложения позаботиться о телах. Тогда она улыбалась, макала лепёшку в горячий шоколад с перцем и говорила, что счастье — лучший уход.       Гавриил не может с ней не согласиться.       Три пинты быстро расходятся на два тела, — возможно, Вельзевул всё же съедала какое-то количество, — и теперь в помещении пахнет тяжёлой сладостью. Руки липкие, и пока Гавриил размышляет, как лучше подступиться к основному действию, Вельзевул самозабвенно слизывает мёд с растопыренных пальцев. Гавриил судорожно вздыхает. С блестящей на свету кожей, со стекающим вниз мёдом Вельзевул выглядит как воплощение порока — самое желанное, что только может быть.       — Чего застыл? — обрывает она мысли, закончив.       Гавриил неловко показывает ей руку.       — Поможешь? — и чуть улыбается, сдерживая возбуждение.       Она сводит брови к переносице, и капля мёда скатывается к крылу носа. Но Вельзевул берёт Гавриила за запястье и, заглядывая ему в глаза, проводит языком по ребру ладони — от выступающей косточки до кончика мизинца. Обхватывает палец губами, и у Гавриила перехватывает дыхание. Она берёт в рот каждый палец, медленно пропуская их меж зубов. Средним Гавриил чувствует заднюю стенку горла и не может удержаться, чтобы не надавить легко указательным на язык. Широким мазком Вельзевул проходится по ладони, не отрывая взгляда, а потом берёт другую руку. Гавриил совсем не уверен, что выдержит, поражаясь тому, какой спокойной остаётся Вельзевул — лишь темнеет голубая радужка. Он хочет коснуться её лица, но она держит руку крепко, не позволяя, и коротко качает головой.       Кажется, она разгадала его игру.       Вельзевул медлит ещё сильнее, напоказ причмокивая губами и выписывая круг языком на ладони, собирает всё до последней капли. Гавриил чувствует, как твердеет член и как сильнее печёт воздух вокруг и внутри, жаром вытесняя все мысли.       — И что дальше? — снова спрашивает Вельзевул громким шёпотом, опуская их руки, но не разжимая пальцев.       Гавриил целует её порывисто, сминает губы, и сладость мёда тут же заполняет его рот, неуёмным желанием стекает в горло, заставляя едва не стонать от удовольствия. Стоит ему коснуться шеи Вельзевул, как она отстраняется, чтобы сбивчиво прошептать:       — Больше помогать не буду.       Над остроумным ответом думать слишком сложно, и Гавриил просто снова утягивает её в поцелуй, и его нижняя губа оказывается немедленно прокушенной; к сладости примешивается терпкая горечь. Он зарывается в волосы Вельзевул, забыв про липкость мёда, и прижимается телом к телу так близко, что чувствует чужое быстрое сердцебиение. Собственное сердце бьётся где-то под сводом черепа, огонь пульсирует под кожей. Вельзевул сжимает руку сильнее, второй цепляется за плечо, впивается ногтями в кожу, заставляя сильнее склониться. Гавриил мелкими неровными шагами ведёт их к полкам.       Вельзевул юрко взбирается наверх, точно сбегая от него, и смотрит сверху вниз совсем тёмными глазами.       — Ты это планировал с самого начала, верно? — выдыхает она тяжело.       Гавриил, облизываясь от крови, встаёт коленями на нижнюю полку, чтобы уменьшить разницу в росте, растягивает губы в лукавой улыбке, от которой у Вельзевул что-то дрожит на дне зрачков.       — Только ради этого всё и затеял.       Она улыбается в ответ легко-легко и откидывается на стену, только чудом не оставляющую ожоги.       — А я то думала, что будешь ворчать, что я снова всё испорчу…       Гавриил вздыхает. В лёгких как-то неуютно прохладно, и он тянется вперёд, оставляет лёгкий поцелуй у Вельзевул на подбородке, целует её коротко в нос и в губы.       — Прости, что я говорил так раньше.       Они уже обсуждали это — и желания, и сомнения, и важное друг для друга, но иногда что-то заскорузлое отлипает от стенок сердца.       Вельзевул ласково водит руками по плечам Гавриила, склонившись ближе, улыбается рассеянно. Он слизывает мёд с её носа, мажет языком по линии челюсти и оставляет под мочкой уха засос, прикрыв глаза от наслаждения. Кожа у Вельзевул куда горячее обычного, и это распаляет сильнее, быстрее. Теперь она дышит сбивчиво, запрокидывая голову, ещё не стонет; Гавриил пальцами проходится по её рёбрам снизу вверх и возвращается, ласкает грудь, сжимая сосок; тот меж пальцев скользит плавно, и Вельзевул выгибается навстречу руке, сжимает губы. У Гавриила от её податливости мышцы сводит и от мёда в горле першит. Он лижет ключицы, посасывая тонкую кожу, мешая на языке сладость и соль, и пачкает кончик носа; прихватывает второй сосок зубами, вызывая у Вельзевул рваный вдох, потягивает и обводит языком, гладит и давит рукой вдоль позвоночника, очерчивая позвонки. Ведёт губами между грудей и ниже — ко впадинке под грудиной, к пупку, и сам слезает на пол, чуть отстраняясь, позволяя Вельзевул развести колени и сесть на самый край.       У неё кудряшки волос забавно слиплись в меду, и тот смешался с влагой меж ног. Гавриил оглаживает голень, спускается быстрым и сильным движением к стопе и возвращается, выцеловывает внутреннюю сторону бёдер, отчего Вельзевул поджимает пальцы в нетерпении, а затем он кладёт её ноги себе на плечи, медленно касаясь языком прохладного лона. Собирает мёд и горько-солёную смазку, давит на клитор и втягивает его в рот, заставляя Вельзевул простонать, гулко и рвано, и с силой сжать его плечи.       О собственном напряжённом возбуждении Гавриил давно не думает, слишком поглощённый чужим удовольствием — и теплом в груди от возможности его доставить. От облепившего их обоих жара и скопившейся тяжести под рёбрами; от пронзительного вкуса на языке и близости любимого тела; от невыносимой нежности, которую даже прикосновениями не выразить. Гавриил обнимает Вельзевул за бёдра, чуть проникает внутрь неё языком, двигает плавно, — и она всхлипывает и стонет долго, вопреки обыкновению. Он хочет оторваться, думая растянуть томное ожидание оргазма, но Вельзевул скрещивает ноги на его шее, не давай отстраниться, и одной рукой до белых костяшек сжимает край полки.       — Пожалуйста… — шепчет хрипло. — Я и так от самого дома терпела…       Подобное откровение заставляет Гавриила вздрогнуть от пронёсшейся по телу щемящей колкости. От того, насколько каждое движение кажется правильным. Он вводит два пальца, и внутри всё кажется удивительно холодным. Вельзевул подаётся ближе, насаживается на пальцы, глотая горячий воздух, Гавриил крепко прижимается губами к клитору и медленно, надавливая на заднюю стенку влагалища, трахает Вельзевул, пока не чувствует, как внутри у неё всё сжимается, пока она не вскидывает бёдра с придушенным стоном. Гавриил готов кончить следом только от одного ощущения её — такой — в своих руках.       Она дышит шумно, закрыв глаза и запрокинув голову, и долгие мгновения Гавриил любуется ею, поглаживая по бедру и боку, рисуя мёдом на коже её заветные руны о любви. Потом она убирает растрепавшуюся чёлку за ухо, не замечая, что волосы теперь липкие. Смотрит на Гавриила так, как он и представлял — возбуждённо-восхищённо, взглядом окидывая его всего, и спрыгивает к нему, но не удерживается, и Гавриил крепко прижимает её к себе. Вельзевул усмехается, обнимая его.       — Люблю тебя.       — И я тебя люблю.       Гавриил целует её в волосы, пахнущие гарью и мёдом, и не понимает, как можно быть таким счастливым.       Вельзевул выворачивается из его рук и встаёт за спиной, снова обнимая. Шарит руками по груди и животу, дышит горячо в спину, посылая по коже мурашки, целует мягко и проходится языком. Прокусывает кожу и слизывает терпкие капли крови, и Гавриил чувствует, как дрожит её тело — как дрожит он сам, теряя возможность ровно стоять на ногах. Она трогает его, трогает, трогает всего, заставляя сдавленно мычать от удовольствия, лижет широко между лопатками и ставит долгие засосы, отчего Гавриил дёргается и может только пробормотать:       — Крылья, Вель…       Она оставляет в покое его спину, но беспощадно касается члена едва-едва: лишь указательным пальцем кругами водит по головке, мешая мёд и предъэякулянт, невесомо проходится по всей длине, подушечками пальцев нащупывая узор вен, и мягко ведёт по мошонке. Гавриил всхлипывает, крепче прижимаясь к её груди, и сильнее сжимает пальцы её свободной руки. Вельзевул дразнится, мучает, как полагается демону, — но только потому, что ему нравится. До пустоты в голове, до мушек перед глазами и невыносимого жара в груди. До желания целовать её вечно, въесться под кожу и просто быть рядом, не отпускать. Он разворачивается и так и поступает — целует долго, крепко, отчего губа снова начинает кровить, дышит ею, пьёт её — и отдаёт всего себя, возлагает на алтарь в языческом храме…       Вельзевул толкает его обратно к полкам и заставляет лечь на нижнюю — Гавриил опирается на локти, не желая терять зрительный контакт с Вельзевул, и одна его нога свисает на пол. Вельзевул садится близко и склонятся к лицу.       — Ты же понимаешь, что это надолго? — спрашивает она вкрадчиво и сверкает глазами. Гавриил сглатывает, опасаясь, что она будет облизывать его целиком — буквально, — что нечаянно съест его, не сдержавшись, и подобной пытки он точно не выдержит. Но он оставляет на её губах поцелуй и тихо произносит, растягивая слоги:       — Развлекайся.       Она вздыхает судорожно и целует его глубоко и нежно, обхватывая лицо руками. Пачкает щеки и брови, подбородок в мёде, который потом слизывает, пальцами ведёт от шеи до паха, задерживается на обратном пути на груди и коротко обводит соски, прищипывает сильно, и у Гавриила возбуждение снова и снова разрядом проносится по телу лишь от осознания того, что она может касаться его так.       Это и правда долго. Целовать мокро почти каждый сантиметр, постоянно возвращаясь к губам, будто бы ненароком задевать уже до болезненного напряжённый член, заставляя дёргаться, гладить руками по животу и груди, кусаться сильно, упиваясь обжигающей ангельской кровью с мёдом, с удовольствием наблюдая, как Гавриил, не сдерживая стонов, вздрагивает и дёргается от каждого укуса, разносящего по телу острое возбуждение, отчего не то вырваться хочется, не то прижаться к губам сильнее. Он ногами упирается и радуется, что полки достаточно широкие — иначе точно бы свалился, когда Вельзевул садится на пятки и склоняется над членом. Берёт его у самого основания легко, второй рукой давит на живот, не давая двигаться навстречу; дышит тяжело, а потом лижет по всей длине — упоённо, закрыв глаза от наслаждения.       Гавриил не смотреть не может, хотя кажется, будто воздух стал настолько густым, что не проходит уже в лёгкие, что голова кружится не то от его недостатка, не то от жары, а всё внимание — на блаженно расслабленное лицо Вельзевул, на то, как её губы смыкаются на его члене, как язык обводит головку, как показываются острые зубы — и как касаются члена, каждый раз заставляя сердце Гавриила уходить в пятки совсем не от страха. Иногда Вельзевул приникает к его бёдрам, чтобы слизнуть горячий мёд, и продолжает с ним, обжигая тонкую кожу.       — Ве-е-ель, — стонет Гавриил и пытается толкнуться Вельзевул в руку, но она лишь сжимает пальцы крепче, заставляя его чуть ли не хныкать.       Потом она отпускает и нависает на Гавриилом, выдыхая прямо в губы:       — Продержишься ещё?       От серьёзности её тона и горящей тьмы в глазах Гавриил понимает: нет, и качает головой. Не удерживается, целует Вельзевул крепко, цепляясь за плечо, и чувствует собственный приторный вкус на языке, чувствует, что она улыбается в поцелуй. Она снова обхватывает его член, не сдавливая, двигает рукой слабо-нежно, оттягивая момент и возвращаясь в прежнюю позу, чтобы взять в рот глубоко, уже не сдерживая руками. Гавриил подаётся бёдрами вперёд — хватает пары движений, чтобы наконец-то почувствовать, как нечто тяжёлое и пряное взрывается внутри, разливается теплом и слабостью по всему телу после судорожного спазма. Собственного стона он не слышит и в себя приходит, лишь когда перестаёт чувствовать Вельзевул рядом. В голове какой-то белый шум и пустота. А Вельзевул всё так же сидит напротив, но уже не касаясь, и смотрит глубоко влюблённо, как на божество.       Он знает, что у неё в голове сейчас так много сладко-нежных мыслей, что она не может высказать ни одну, задыхаясь от распирающей её любви. Потому что Гавриил знает этот её взгляд, потому что сам чувствовал то же некоторое время назад. Он садится и притягивает Вельзевул к себе, она устраивается у него на коленях, и они снова целуются. Сладко и долго, уже без страстной жадности — делятся чувствами и невысказанными словами. Касаются друг друга близко-близко, повторяя давно выученные образы: каждую мышцу, каждую родинку, каждое место, от прикосновения к которому перехвает дыхание. Неторопливо и нежно, растягивая исступлённую негу, уже давно привыкнув к горячности кожи друг друга.       Новое возбуждение разгорается тихо и уверенно, ноет колко под самым сердцем: Гавриилу Вельзевул мало, здесь и сейчас — хочется ещё. Будто бы это у него всё Адским огнём выжгло, будто бы он не привык любить мир беззаветно-безответно. Он любит Вельзевул и доказывает ей это каждой мелочью: шепчет на ухо, выстанывает в губы, передаёт от Сути к Сути невесомо, чтобы не ранить. Касается её тела как освящённой реликвии и произносит поцелуями молитвы, заставляя её жмуриться и тихо жужжать. Она сама преклоняться не привыкла и берёт своё целиком, лишь у Гавриила взглядом спрашивая «Можно?»; берёт как своё самое любимое, самое ценное, самое хрупкое, что когда-либо могло быть. Гавриил это ощущает всем своим естеством и всё ещё не понимает, чем заслужил такое.       Вельзевул разглядывает его лицо долго-долго, точно видит впервые.       — Ты красивый, — говорит, проводя кончиками пальцев от виска до подбородка, и прерывисто вздыхает. Ёрзает у него на коленях, и возбуждение становится горячее, отдаваясь в каждой ранке от укуса жжением. — Восхитительный.       Она касается губами его уха — и вниз к шее и ключицам, никак не насыщаясь. Там мёда нет уже давно — смазалось языком и поцелуями, стекло вместе с потом, и остались только уже покрасневшие следы от зубов и ярко-красные пятна засосов. Гавриил подхватывает Вельзевул под бёдра, поднимается, и она обнимает его ногами, плотнее прижимаясь к телу. Он их в стену чуть ли не вминает, и Вельзевул расправляет плечи с тихим стоном в попытке урвать как можно больше жара, пока Гавриил входит в неё медленно, жмурясь. Внутри всё словно стирается и образовывается заново горячей волной и безудержным лавовым потоком; грудь разрывает на части, и чувства вытекают раскалённым металлом.       Гавриил не сдерживается и двигается быстро, выбивая из Вельзевул ноющие стоны-всхлипы, и она сильнее впивается в его плечи. Ему кажется, что их тела сплавляются в одно, что кожа искрится и покалывает, и внутри становится тесно; он глушит стоны, целуя Вельзевул в шею и сбиваясь с ритма, перехватывает её, прижимая крепче, впечатывая в стену порывистыми толчками. Голову кружит от её судорожных движений рук по его плечам и пяток по пояснице, от её жара и вкуса её губ, от звуков, что рвутся у неё из горла и смазанных движений её тела, от того, как его собственные руки вжимаются в её ягодицы, как плавно внутри скользит член, сдавленный теплом, как горит всё его тело.       Чувствительное место Гавриила находится где-то посредине их огромной любви и всех её проявлений.       Оргазм накрывает с силой, вдавливает их друг в друга, заставляя Гавриила упереться рукой в стену и в голос стонать имя Вельзевул. Вель-зе-вул. Она дрожит сильнее и прячет лицо у него на плече, задыхаясь. Гавриил тяжело хватает ртом уже не обжигающий воздух, но жар забивается в нос и в уши, нисколько не отрезвляя. Он спускает Вельзевул на пол, пошатнувшись от подогнувшихся коленей, и она утыкается ему в грудь, опираясь на него всем телом. Сил нет никаких.       — Надо сесть, — бормочет она, и Гавриил согласно кивает, кое-как доходя до полки. Вельзевул садится рядом и вяло усмехается: — Мы вышли за рамки твоей процедуры. Будет побочка?       Гавриил смотрит на неё из-под полуприкрытых век и улыбается.       — Если только зависимость.       У неё сверкают огнём глаза.       Проходит ещё какое-то время, прежде чем они встают, чтобы смыть с себя остатки мёда, пот и прочее, тщательно растирая распаренные тела мочалкой и не переставая целоваться. Они возвращаются в дом, держась за руки, и улица кажется Гавриилу слишком просторной и свежей после парной, где от ощущений и эмоций было не вздохнуть; и вместе с тем странно пустой. Он с наслаждением выпускает крылья и потом, лёжа в кровати, укрывает ими Вельзевул, свернувшуюся у него на груди. Она, поймав его взгляд, тихо-тихо шепчет:       — Спасибо.       И Гавриил не понимает, за что, но она не даёт ничего ответить, просто покачав головой, и переплетает их пальцы.       — Люблю тебя.       И он тоже её очень-очень любит.