Совсем как в фанфиках

      Есть множество вещей, которые бесят.       Утро.       Пары с восьми.       Забытый реферат.       Неработающий принтер.       Недосып от новой идеи.       Пока первенство принадлежит принтеру.       Я приплясываю от нетерпения, в то время как эта шайтан-машина неторопливо жуёт чистую бумагу и выбрасывает исписанную. Кто-то мог бы сказать, что надо было собираться раньше, но «раньше» — довольно растяжимое понятие, когда у моего принтера резко включаются тормоза и почти заканчивается краска.       А ещё я неправильно расставляю приоритеты.       Телефон пищит сообщениями: Ника: Тебя ждать? Ника: Ответь Ника: Тогда нет       Частично моя подруга сама виновата в моих танцах с бубном, а частично я идиот, потому что какого-то ляда решил устроить их именно сейчас, когда меня ждут пары с восьми.       Впрочем, эти танцы срабатывают. Принтер выплёвывает последнюю бумажку и помирает окончательно.       — Спасибо хоть на этом, — бормочу, запихивая пачки листов в два разных файла, при этом уже стоя почти на лестнице и даже в обоих ботинках.       Полёта в лифте хватает на то, чтобы уминать бумагу по файлам.       Выхода из подъезда — на закидывание рюкзака за спину и застёгивание куртки.       Похода до остановки — на панические атаки в стиле «А вдруг я перепутал листы?!» и убеждение в том, что всё нормально, потому что оно должно быть нормальным, иначе мне настанет такая задница, что можно будет вообще никуда не идти.       В одном файле — наспех за двадцать минут сделанный реферат, который нужно сдать сегодня, и желательно до момента, к которому я уже опоздаю, скорее всего.       В другом — самый порнушный фанфик, который я когда-либо писал.              Я пишу фанфики.       Точнее, я пишу ориджиналы, иногда с порно.       Мне двадцать, у меня нет и, возможно, не предвидится личной жизни, потому что я влюблён в того, кто вряд ли когда-нибудь ответит мне взаимностью. Так что можно сказать, что я компенсирую.       Меня даже удивляет, что меня читают.       У меня плоские персонажи, один из которых обязательно хоть чем-то похож на меня, а второй — на человека, который мне нравится. Я просто закидываю их в разные хронотопы, и меня каждый раз убивает то, что это срабатывает.       Меня удивило, что это сработало первый раз, пару лет назад, когда я от скуки откопал заброшенный профиль на большом сайте фанфиков и забросил туда наспех написанные пару страниц, которые накатал, когда нужно было разрядиться и отвлечься от домашки.       Удивило, что это сработало второй, когда я зашёл утром на почту, и она встретила меня письмами о тридцати отзывах к моей работе.       Что ж.       Я действительно клепал идеи, когда мне нужно было забыться после пар. Когда я на некоторое время был слишком влюблён, чтобы соображать. Когда. Когда. Когда.       Это срабатывало каждый раз, и в конце концов, я стал убеждать себя в том, что это не у людей такие низкие запросы, а я действительно делаю что-то стоящее.       Однажды я осмелел настолько, что дал почитать это своей подруге со школьной скамьи. Она сказала: «Слушай, неплохо».       И это убедило меня окончательно.              На автобус я не успеваю.       Ждать следующего минут пять, учитывая, что это почти центр города, хотя ехать мне на его окраину. С одной стороны, я размышляю над тем, чтобы метнуться краткими путями и перехватить автобус через пять остановок, когда он почти делает круг. С другой — хочу сэкономить силы.       Пока жду, листаю почту и свой профиль. Там набралось три новых отзыва, хотя я заходил вчера вечером, всё просмотрев.        HoneyDeer Я в диком восторге!!! Не представляю как у вас получается писать так чуственно!!! Читала не отрываясь и все время хотела оказаться на месте укеши! Автор пишите еще, я хочу увидеть проду!!!        Аноним С каждым разом слог становится всё лучше и лучше. Есть некоторые недочёты касательно построения логики повествования: конкретно я поменял бы местами части, которые начинаются с «Я думал, что ошибаюсь…» и «Мне тогда казалось…». Также подумайте над запятыми: часть из них можно заменить двоеточиями и тире (я отметил ошибки, посмотрите). Но это действительно мелочи, которые теряются на фоне потрясающего сюжета и хорошо прописанных героев.        Дерпси АААААААААААА! ХОЧУ ЕЩЕ!!!              Ничего нового, хотя отзыва от Анонима я ждал каждый раз как манны небесной, этой хорошо аргументированной манны, с исправлением всех моих недочётов. Сегодня он написал совсем мало; неудачный день, скорее всего.       Пока жду автобуса, успеваю отписаться по всем отзывам:        Gordy Weiß для HoneyDeer Спасибо! Я стараюсь радовать вас! И, конечно, подумаю над продолжением.        Gordy Weiß для Аноним Большое спасибо за конструктивную критику. Каждый раз жду ваших советов: это помогает мне совершенствоваться. Хорошего дня!        Gordy Weiß для Дерпси Рад, что смог вызвать такие эмоции!              Хоть что-то хорошее за сегодняшнее утро.       Когда автобус приходит, я понимаю, что моё проклятие не закончилось принтером: машина едва ползёт по улицам, а валидатор пытается искренне доказать мне, что я не прав, пихая в него карточки.       Спустя пару минут понимаю, что моё проклятие разверзлось на всех, кто едет вместе со мной, потому что мы ломаемся, встаём в пробку, ссоримся с каким-то аутсайдером, который хочет ехать бесплатно и доказывает это контролёру; и чем больше я мысленно произношу «блядь», тем хуже становится и быстрее идёт время.       Я в ярости.       Я взвинчен.       Да блядь!       Из автобуса выпрыгиваю, путаясь в обуви и, не касаясь земли, лечу в сторону универа, на ходу снимая рюкзак.       Забегаю в холл, показываю своё лицо и студак охраннику и дежурившему декану, не слушаю лекцию о том, что я почти опоздал, поднимаюсь по лестнице, вытаскивая из рюкзака реферат, который мне кровь из носу нужно сдать до начала пары, иначе я просто умру не своей смертью.       Успеваю на кафедру за миллисекунду до звонка.       Да!       Открываю дверь, влетаю, баскетбольным броском кидаю реферат на стол, к такой же стопке, и тут же вылетаю обратно.       За эту же миллисекунду успеваю прочитать сообщение от Ники и шлёпнуть ответ: Ника: Бля, Кочкина заболела, ее заменили Горди: Кто?       Забегаю в аудиторию, на ходу начиная классическое:       — Прошу прощ…       Дальнейшее застревает в горле, потому что из-за преподавательского стола поднимается человек, который одним взглядом затыкает аудиторию и пристально смотрит на меня так, что мне хочется замёрзнуть насмерть и сдохнуть.       На телефоне — новое сообщение, и я даже знаю, что там будет. Что-нибудь вроде «Кусок льда», «Пиздец» или «Твоя головная боль», и всё это будет правдой по отношению к тому, кого я вижу.       Ян Вайс.       Самая язвительная и ненавистная сволочь универа.       Педантично одетая в белую рубашку и чёрные джинсы наполовину немецкая сука.       Человек, на которого я дрочу с тех самых пор, как увидел его первый раз.              Про него ходят легенды, хотя он преподаёт года два — закончил с красным и остался. Мол, длинные чёрные волосы — души тех, кто ему не сдал, а белая прядь над левым виском — тех, кто всё-таки выжил; и когда она почернеет тоже, под нашим универом откроется портал в ад, и Вайс вернётся к себе домой.       Он до усрачки компетентен и преподаёт так же хорошо, как Сатана правит бал; те, кто сдали ему зарубежную, знают её так, будто сами пережили всё, начиная от антики и заканчивая постмодерном. Или заработали нервный срыв, потому что Вайс спрашивает всё, и это всё должно быть идеальным.       Сейчас он тоже задаёт вопрос:       — И что же послужило причиной тому, что вы опоздали, Шабрин?       Мы филологи, мы можем оскорбить человека даже вежливо, но Вайс пошёл в этом дальше всех: он в состоянии убить взглядом и размазать то, что осталось словами, такими холодными, что в народ в аудитории начинает ёжиться.       Боже, как он хорош.       — Распечатывал реферат, — бормочу я, — по «потёрянному поколению».       Который успел сдать как раз Вайсу. Что было бы, если бы не успел?       — И откуда же взялась эта идея? — вкрадчиво спрашивает Вайс.       «Я решил взять эту тему, потому что у меня не было времени на другую», — думаю я.       — Гертруда Стайн обронила эти слова в разговоре с шофёром, а Хемингуэй пустил это в обиход, поставив эпиграфом к «Фиесте», — говорю вслух.       Вайс щурится, но не говорит ни слова.       Я дрочу на зарубежную меньше, чем на него, но это необходимое зло. Ника говорит, что я «самый мазохистский мазохист, который только существует».       Ника не смотрит на него такими глазами, как я.       Сейчас бессонные ночи играют мне на руку, потому что он взмахивает рукой, призывая меня сесть на своё место и заткнуться. Я почти слышу, как облегчённо выдыхает весь курс.       Пока я иду к своему месту рядом с Никой и сажусь, Ян Вайс начинает говорить — мол, Нина Ивановна на больничном, но чтобы не оставлять нас, идиотов, без необходимых знаний, поручила свои лекции тому, чьи пары мы точно не сможем прогулять. Я лезу в рюкзак за вещами, нащупываю там распечатки и под столом кладу их на колени Нике.       — Что это? — одними губами спрашивает она, не переставая записывать.       — Фанфик, — так же отвечаю я, тоже принимаясь за записи. Если Кочкина проболеет ещё неделю, её зачёт придётся на Вайса, а это значит, что мало кто выживет, если не будет готовиться.       — Сейчас читать не буду, — продолжает Ника. Её можно понять: она так же боится Вайса, как обычный адекватный студент.       Про меня уже всё выяснили.       Хотя с Никой сложный вопрос. Когда мы закончим филфак, она хочет стать редактором в престижном издательстве, поэтому чуть ли не требует тексты, на которых можно тренироваться искать ошибки. Сперва это были мои школьные сочинения, потом рефераты, потом эссе.       Потом я дал ей почитать мои фанфики, и Ника сказала то, что сказала.       Поэтому теперь у неё есть право первой читать, что я пишу, первой тыкать меня в помарки и лёгкую форму дисграфии и первой убеждать меня в том, что это не очередное говно, высосанное из пальца.       Единственная проблема в том, что читает фанфики Ника исключительно на бумаге, что обходится мне в копеечку как за краску для принтера, так и за бумагу с огромными полями, чтобы легче было расчёркивать красную ручку.       Когда я заикнулся было об этом, Ника просто спросила:       — Ты голодный?       Готовит она божественно, поэтому это был хороший обмен.       Вайс ведёт пару — так же безукоризненно, как всегда. Я слежу за ним — за его белой прядью в чёрных волосах, собранных в хвост, прямой осанкой, рубашкой и узкими джинсами в деловом стиле.       Ника легонько толкает меня в плечо. Знак «ты пялишься, и это видно».       За два года я научился записывать лекции по зарубежке, даже не вникая в смысл, а просто наслаждаясь чужим голосом, так что и сейчас это работает. Но вот то, что я пялюсь, слишком заметно. Вайс, словно чувствуя это, бросает на меня взгляд, и я тут же утыкаюсь в тетрадь, надеясь, что мои уши не краснеют.       Знал бы он, что я о нём думаю. И во что всё это превращаю.       Хотя лучше бы не знал.       Через пару минут поднимаю голову и продолжаю пялиться.       В конце концов, вряд ли он когда-нибудь узнает о том, что я пишу и что это делаю я.       На следующую пару иду только я: у группы Ники — окно, поэтому она с друзьями отправляется в ближайшую кафешку на полтора часа. Успевает чмокнуть меня в щёку перед уходом.       — Мы так и не поздоровались нормально из-за этого… — пожимает плечами. — …твоего.       Я её не виню. Я прожужжал ей все уши про Вайса и про то, что он является вдохновением и прототипом героя почти в каждом из моих фанфиков, но для Ники это, должно быть, звучит так, будто я признаюсь в любви к крокодилам и температуре минус сорок.       Удивлён, что она вообще читает то, что я пишу очень лично и очень под впечатлением.       — Не забудь, кстати, — напоминаю. Она отмахивается:       — Да брось. Я люблю читать, как люди страдают.       Уела.       — Сегодня вечером планирую курицу в сырном соусе. Завтра принесу тебе домой и на местный обед.       Ладно, прощена.       Следующую пару ведёт Сцилла; сегодня вообще какой-то день пугающих и бесящих преподов. Пока захожу в аудиторию и бросаю вещи на стол, размышляю о новых идеях, о работе, которую мне сегодня надо сделать, о том, успеет ли Кочкина всё-таки выздороветь до зачёта, и о том, как мне учить предмет, который я даже не слушал, чтобы Вайс, если будет принимать зачёт по нему, меня не убил.       Чтобы отвлечься, пишу Нике: Горди: Ну как, начала читать? Ника: Отвали Ника: Я еще даже не дошла до кафешки Горди: Ладно. Горди: А когда дойдешь, начнешь? Ника: Отвали       Сцилла запрещает пользоваться телефонами на парах, о чём громогласно предупреждает перед каждой из них. Впрочем, мало кого это останавливает; уже к третьему курсу мы научились так хорошо шифроваться, что спецслужбы нам позавидуют.       Я не читаю, не играю, даже не лазаю по Сети — просто держу телефон рядом, ожидая сообщения. И оно приходит: Ника: Начала читать. Ну, просмотрела точнее       Она еще пишет, а я ещё сижу и слушаю про алгоритмы для распознавания текстов.       Слушаю. И слушаю.       Наконец: Ника: Хорошо написано. Мне нравится       И?       Я закрываюсь от Сциллы тетрадью и печатаю ответ: Горди: Все, что можешь сказать? Ника: Наверно       Я кучу времени ждал, чтобы услышать этот ответ, конечно же. Но Ника ещё печатает, и вскоре я вижу: Ника: Только у тебя отпечатки куча. Смерть героя написал олдингтон а не олди       Не понимаю.       Так и пишу, не обращая внимания, что Сцилла уже спалила, и идёт ко мне с лекцией о телефонах. Горди: Что?       И буквально тут же прилетает ещё одно: Ника: И фицжеральд пишется через ц а не через тс. Ты где вообще скачал эту херню? Горди: Что?? Ника: В последнем абзаце про ремарка он почему-то женщина лол       И тут до меня доходит.       Сцилла бушует над ухом, мол, весь наш курс — идиоты и телефонозависимые, что не могут оторваться от гаджетов даже на полтора часа, да и вообще, что может быть интереснее, чем лекция о лингвистике и компах — я её даже не слышу, тупо сидя и пялясь на фотку, которую прислала Ника, — мои же распечатки, где она красным отмечает все помарки и недочёты.       У неё мой блядский реферат по «потерянному поколению».       Это значит, что у Вайса — мой фанфик про него же.              Со звонком врываюсь на кафедру.       Бумаги со стола исчезли.       На моё оглушённое «Блядь!» откликается только Сан-Санна, выезжает на кресле на колёсиках из-за своего стола; она бы, может, и высказала мне тоже что-нибудь, но сама же год назад вела у нас лекции об обсценной лексике, поэтому только усмехается.       Видимо, я почти прожёг дыру, пялясь на чужой стол, потому что Сан-Санна замечает:       — Ян Леонович забрал их ещё после первой пары. Так что если вы забыли что-то сдать, то сочувствую.       — Не забыл, — сиплю я, вспоминая русские слова. — Как раз наоборот. Простите.       Выхожу в коридор. Сползаю по стене.       Он всё забрал после первой пары.       Мистер «Я-язвительная-сука-которую-ты-хочешь» сейчас читает мой фанфик, где я даже не завуалировано пишу, как трахаю его во все дыры, намотав чёрные с белой прядью волосы на кулак, и отсасываю в конце, заглатывая глубоко, как портовая шлюха.       Что же, Горди, ты прожил хорошую жизнь, и умирать в двадцать лет ну совсем не страшно.       Лучшим способом справиться со стрессом сейчас будет поиск гробов по акции.       На телефоне — непрочитанные сообщения: Ника: Я тебе там все отметила посмотришь Ника: Или я расскажу Ника: Эй, але Ника: Тебе брать нагетсы?       Мне сейчас вообще не до этого, но я на мгновение отмираю, чтобы напечатать ответ. И печатаю вместо него: Горди: У Вайса мой фаныиек Ника: Ячто Ника: У ВАЙСА ТВОЙ ЧТО       Буквально минут через пять она находит меня сидящим на полу у кафедры и первое, что делает, — повторяет мне прямо в ухо:       — У Вайса твой что?! Ты сдал ему свой фанфик вместо реферата?!       А потом начинает меня трясти, потому что на крик я не реагирую:       — Как ты вообще умудрился?!       Я прямо чувствую, как моя голова качается из стороны в сторону. Устав, Ника прижимает руки ко рту.       — Гордей, тебе пизда.       — Я знаю.       — Нет, ты не знаешь, насколько тебе пизда. Давай я куплю тебе памятник? Или хотя бы гроб? Сколько они там стоят? Мне хватит стипендии? Как у тебя это вообще получилось?!       Если бы я знал.       Я проверил всё миллион, нет, миллиард раз. Вот реферат. Вот фанфик. Вот то, что надо отдать Нике, а вот то, что Вайсу. Вот это можно отдать и Нике тоже, но вот это ни в коем случае нельзя показывать человеку, которого я люблю, а он в ответ ненавидит всё, что только существует, судя по характеру, кроме зарубежной литературы.       Они даже лежали в папках разного цвета! Как давно я стал дальтоником?!       — Пойдём, — Ника тянет меня за руку. — Сегодня на посту дядь Никита, он тебя выпустит из универа.       Он выпустит. А вот рядом с ним сегодня отирается декан, которой вряд ли объяснишь, почему я решил прогулять последние пары.       «Извините, я случайно сдал порнофанфик вместо реферата по литературе».       «Вы считаете, что это оправдание, Шабрин?».       «Я сдал его Яну Леоновичу Вайсу, и да, этот фанфик про него».       «Что же, я пришлю вам венок от университета».       «А можно я уйду? Вы вряд ли будете рады убийству в стенах универа».       «Да, но если это произойдёт здесь, то вы можете не сдавать госы».       Я поднимаюсь с пола, качнувшись.       Сомнамбулически бреду в сторону аудитории, где у нас будет следующая пара.       Ника пытается тянуть меня назад, но быстро сдаётся.       Харибда — такая же мерзотная, как и Сцилла, всё же они какие-то-юродные сёстры, судя по тому, что я знаю; но рассказывает она так же скучно, как и её сестра. Сегодня, пожалуй, единственный, кто смотрит прямо на неё — это я, и то потому, что не могу усидеть на месте, боясь, что может произойти.       Если прыгнуть из окна, можно всего лишь сломать ногу, но со сломанной ногой далеко не убежать.       Дверь открывается, и в аудиторию заглядывает пятикурсник.       — Это третий курс? — деловито спрашивает он, и, дождавшись кивка, продолжает: — Яну Леоновичу нужен Гордей Шабрин.       Так и знал, что по мою душу.       Надо было всё-таки сбежать куда подальше.       Все оборачиваются на меня, как по команде — последний раз поглядеть на приговорённого к смерти.       — Только что началась пара, — цедит Харибда, на что парень пожимает плечами:       — Простите, Алён-Палн, но он сказал, что это важно. Что-то по поводу реферата.       Я вжимаю голову в плечи, стараясь выглядеть максимально крохотным.       Харибда смотрит на меня. Видимо, сканирует моё состояние и решает, что она достаточно зла, чтобы отпустить меня на смерть.       — Идите, Гордей.       — Можно я лучше… — пищу и судорожно придумываю, — поговорю с вами про Соссюра…       — Идите, — с нажимом повторяет Харибда. И улыбается — очень недобро.       Я очень надеюсь, что потому, что она ненавидит меня, а не потому, что мой позор прочитали все кому не лень.       Поднимаюсь, смахиваю вещи в рюкзак, вешаю его на плечо, едва закрыв.       — Удачи, — шепчет Ника.       Не спасёт.       Иду мимо ребят к выходу и спиной чувствую сочувствующие взгляды.       — Он в триста третьей, — говорит пятикурсник, когда я закрываю за собой дверь.       — Ты меня не проводишь? — спрашиваю я.       Судя по тому, как он ёжится, положительного ответа я не получу.              Триста третья — маленькая, человек на десять. Её ещё называют «должниковской», потому что обычно там сдают долги по экзаменам и зачётам; она в уголочке, там ещё старые, деревянные двери, и оттуда, по словам бывалых, не слышно криков и плача.       Последний пункт, похоже, мне предстоит проверить.       Вайс сидит за столом, развернувшись на стуле в сторону выхода. На столе — мои распечатки.       Я физически чувствую, как моё лицо белеет, а глаз начинает дёргаться.       — Судя по твоему лицу, ты в курсе, зачем я тебя позвал, — говорит Ян Вайс таким тоном, что мне хочется броситься из окна прямо сейчас.       Подсознание подкидывает мысль, что с похожих фраз начинается один из моих любимых жанров порно, но ты сейчас умрёшь, Гордей, это вообще нихуя не твои влажные фантазии.       — Подойди.       — А-ау-э-э…       — Подойди, — повторяет он.       Запинаясь об собственные ноги, ударяясь бедром об угол стола, подхожу, останавливаясь буквально в метре от него. Сердце колотится где-то в горле, а желудок, наоборот, тянется куда-то вниз.       — Я жду, — замечает Вайс.       Чего?       — Ну-у, не зна-аю, — издевательски тянет он, пока я с ужасом осознаю, что задал этот вопрос вслух, — видимо, что ты развернёшь меня и оттрахаешь во все дыры. Или встанешь на колени и отсосёшь. Или какие там у тебя ещё фантазии, Шабрин?       По-хорошему, надо разворачиваться и сваливать, перепрыгивая через столы и выбивая дверь, но мой мозг решает, что в стрессовой ситуации надо не сдаваться, а поворачивать ситуацию в свою сторону.       «Я скачал эту хрень и решил показать вам и посмеяться».       «Это не моё, мне подкинули».       «Извините».       Вместо всего этого я падаю на колени, смотря на Яна Вайса снизу вверх.       Судя по тому, какое у него становится лицо в этот момент, он обескуражен моей выходкой не меньше моего, но прежде, чем он вскакивает, я начинаю говорить — очень сбивчиво, давясь собственными словами и вообще невпопад.       Про его волосы с белой прядью, про зарубежку, про фанфики, про неудачную редактуру, про «перепутать», про…       Мне кажется, что я говорю долго, но фактически проходит совсем немного времени, потому что Ян хватает меня за толстовку и рывком поднимает так, чтобы его глаза оказались напротив моих.       — Ты, блядь, издеваешься надо мной, Шабрин?! — шипит прямо мне в лицо и после моего отрицательного писка бросает меня обратно на колени и сжимает руки в кулаки.       Молчит.       Я тоже молчу.       Он разжимает пальцы. Тяжело вздыхает.       — Только не говори, что Победова читала все твои фанфики про меня, в том числе и этот.       Мой мозг хочет сказать что-то вроде «Ай, она не только читала, но ещё и комментировала и исправляла ошибки; да и вообще я все уши ей прожужжал про то, что вы мне нравитесь». Моё подсознание пытается донести до меня мысль, что если я сейчас скажу правду, Ян Вайс выкинет меня в окно.       На самом деле, всё, на что меня хватает, — прохрипеть:       — …всемоифанфики?       Ян смотрит на меня сверху вниз. Его волосы совсем выбились из хвоста и растрепались.       — Тебя, похоже, нисколько не смутило, что я, обнаружив на своём столе грёбаный порнорассказ без каких-либо опознавательных знаков, сразу понял, что это твоих рук дело.       Мой мозг отключается напрочь.       Я действительно… даже не подумал об этом…       Даже несмотря на то, что списал с себя одного из героев…       Вайс падает обратно на кресло, откидывается так, что спинка поскрипывает. Выдыхает носом, словно дракон, ищущий пламя где-то глубоко внутри.       — Я ещё с год назад нашёл тебя и твоё... творчество на грёбаном сайте с фанфиками, — цедит сквозь зубы. — Не держи меня за идиота, Шабрин. У тебя псевдоним — это твоё прозвище и моя, блядь, фамилия на латинице.       Блядь.       П и з д е ц .       Я явно был под чем-то, когда придумывал псевдоним, и явно не осознавал, насколько это палевно. Но я думал, что он никогда не…       — И т-вы всё прочё-чли?       Я жду ответа «Нет, просто собрал доказательства для полиции и суда» — но вместо этого получаю:       — А ты, чёрт возьми, как думаешь?       Теперь он выдыхает сквозь зубы — всё так же по-драконьи.       — Я даже исправлял твои грёбаные ошибки, если ты не заметил.       Если пару минут назад я думал, что мой мозг отключился напрочь, то это всё ерунда. Сейчас его закоротило, выбило пробки, вырубило и размотало на нейроны.       «С каждым разом слог становится всё лучше и лучше. Есть некоторые недочёты, но это действительно мелочи».       «Большое спасибо за конструктивную критику. Каждый раз жду ваших советов».       Колени ноют от долгого стояния на полу. Я откидываюсь назад и пытаюсь собрать мысли в кучу и сфокусировать взгляд.       Ян всё ещё смотрит на меня.       — Почему? — спрашиваю я.       Самый тупой вопрос, который только существует в мире.       Он ставит локоть на подлокотник, опускает голову на пальцы. Обнажает зубы, всё ещё по-драконьи дыша.       — Ты хоть сам читал, что ты пишешь? У тебя даже в маленьких работах, даже в тех, где нет рейтинга и какой-либо пошлости и грязи, такой слог, что под него только дрочить от переизбытка ощущений. Мне даже кажется, что дай я тебе «Колобка» и скажи переписать в своём стиле — у нас весь курс кончит под описание лисицы и говорящего хлеба.       Вайс делает паузу, видимо, выжидая, пока у меня снова сфокусируется взгляд. Тут же ещё раз размазывает меня обратно в лужу:       — Куча персонажей, которых ты развиваешь и даёшь им вырасти или упасть, и ни один характер не повторяется. Но у каждого второго персонажа — частичка моей внешности, у каждого третьего — твоей, и оба они в отношениях, и ты описываешь это так, словно им ничего другого не остаётся, и так, что твой читатель спит и видит, как всё описанное происходит с ним же.       Он поднимает голову, снова возвращает мне свой взгляд, выдыхает последний раз.       — Так что да, я всё прочёл. Я читал и дрочил, даже не доходя до конца, и скажи спасибо, что меня после этого хватало на конструктивную критику, к которой ты прислушивался и исправлял ошибки так скрупулёзно, что всё это превращалось в ещё больший пиздец.       Вытягивает руку и, не глядя, кладёт её на мои распечатки. Пальцы сжимаются и разжимаются, сминая бумагу.       — А потом ты ещё и приносишь мне это.       Горло пересыхает. Я сглатываю и вижу, как вздрагивает Ян от моего движения кадыком.       — Я вёл пары сегодня, — произносит он странным голосом, и я пока даже не понимаю, что в нём странного, — по зарубежной литературе. Я должен был говорить, не умолкая, три часа. Вместо этого я отпустил второкурсников с домашкой и три грёбаных часа читал, как ты раскладываешь меня на моём же столе, и как я подмахиваю, когда ты двигаешься. Ты хоть представляешь, как это…       Его запал внезапно кончается.       Он ставит обе руки на колени, опускает голову, путает пальцы в своих волосах. Рычит.       Но не заканчивает фразу.       А я, наконец, понимаю, что странного было в голосе.       Срыв. Он едва держал себя в руках, чтобы не сорваться.       В голове у меня что-то щёлкает. Видимо, последний предохранитель от ситуаций, приводящих к смерти. Окончательно слетает, прямо в ад.       Я поднимаюсь на ноги, подхватываю Яна под колени и сажаю его на стол. Затем роняю на спину, подставляя руку, чтобы он не ударился головой об свой планер.       Закрываю чужой рот рукой, и почти вырвавшийся крик превращается в полузадушенное мычание.       — Тише, — прошу я, и он, сам от себя удивившись, замолкает. Не издаёт ни звука, когда я убираю руку, напоследок проведя большим пальцем по его нижней губе.       Хрипло шипит, когда я кладу руку на его пах и чувствую пульсацию и то, как он дёргает бёдрами.       Не знает, куда деть ноги. Если попытаться поставить на пол — изогнётся в полумостик, и спина спасибо не скажет. Оставить так — мне будет неудобно стаскивать с него кеды и узкие джинсы, которые как будто стали ещё уже и неудобнее. В конце концов, приходит к компромиссу, высвобождая одну ногу и упираясь коленом мне в плечо.       Я вижу мокрое пятно на его боксёрах.       Я слышу, как Ян выдыхает, когда я частично стаскиваю и их, высвобождая его пульсирующий член из заточения.       Я ничего об этом не знаю.       Ни-че-го.       Только то, что гуглил, смотрел и читал, чтобы писать фанфики.       Поэтому, не давая себе возможности подумать, наклоняюсь и вбираю в рот.       Обхватываю губами головку, спускаюсь ниже, проводя языком по стволу, задерживаюсь немного внизу, затем поднимаюсь снова, почти выпустив изо рта. Повторяю, меняя темп и угол.       Повысь Ян громкость, я слышал бы стоны, но пока он тяжело дышит сквозь стиснутые зубы и извивается, пытаясь оказаться как можно глубже. Поняв намёк, я перестаю двигаться, пытаюсь расслабить горло, но потом он внезапно хватает меня за волосы у виска, заставляя посмотреть на него, на его покрасневшее лицо и чуть осоловевшие глаза. Шепчет:       — Блядь, — сглатывает, — я не… хочу… вести…       Хорошо.       Возвращаюсь к делу с удвоенной силой, играя с головкой языком и сжимая губы сильнее, когда прохожусь по основанию, удерживая рукой чужое бедро, чтобы удержать его и заодно немного подразнить.       Я отсасываю человеку, по которому сох года два, и которого от моих неумелых действий ведёт так сильно, что он откидывает голову и пытается костяшками пальцев свободной руки хоть немного себя заткнуть.       А когда я забираю у него эту возможность — скрещиваю его пальцы со своими, пытаясь заодно удержать себя — его внезапно прорывает:       — Блядь, да… да, д-да, да, пожалуйста, пожалуйста, глубже, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Ян произносит «пожалуйста» так, будто молит всех божеств, которые только существуют.       Ян Вайс — самый атеистичный атеист из тех, кто только есть в универе.       Я теряюсь и плыву в ощущениях и сам, но вновь резкая хватка за волосы возвращает меня к реальности. Ян буквально отрывает меня от себя, и когда я пытаюсь вернуться и продолжить, жмурится и качает головой, всё ещё удерживая меня.       Да блин, ты же почти…       А.       Освобождаю его руку — он тут же закрывает лицо обеими — и буквально в пару движений своей рукой заканчиваю дело, наблюдая за тем, как его выгибает почти дугой.       Чёрт.       Вдруг запоздало осознаю, что кончил сам, судя по неудобству и влажности своих джинс, но сейчас вообще не до этого.       Оставляю короткий поцелуй на чужом бедре.       В реальность меня возвращает новая попытка выдрать мне вихры и оттолкнуть от себя.       — Ай-йа, блин, больно! — я хватаюсь за его пальцы в попытке расслабить их и оставить себе хоть немного волос.       Правая рука мокрая; я, почти не задумываясь, стряхиваю капли на пол. Где-то в сумке были влажные салфетки.       На самом деле, я знаю несколько других способов убрать сперму с рук, но не думаю, что сейчас это будет оценено по достоинству.       Ян расслабляет пальцы. Садится на столе, и вздрагивает, когда его джинсы окончательно падают на пол, громко звякая пряжкой от ремня.       Не смотрит на меня.       Я, как бы, и сам не знаю, как реагировать на… всё это.       «Э-э-э… Спасибо, я старался. Поставите “зачёт”?»?       — Ты… — Ян начинает, но не заканчивает. Откашливается.       Соскальзывает со стола, натягивает обратно боксёры и джинсы. Поправляет рукава рубашки.       Всё ещё не смотрит на меня. Но продолжает фразу, так же хрипло:       — Описываешь ты лучше.       В моей голове много мыслей. Самая первая, которая выбилась, — «Как же я тогда пишу, если отсасываю вот так вот?».       Я не хочу сказать, что я был хорош, но…       Предохранители в мозгах ещё не встали на места, поэтому я выпаливаю:       — Я буду тренироваться.       Ян стоит ко мне спиной, прибирая волосы, но при этих словах резко замирает.       — Буду совершенствоваться, — что я несу? — Исправлять ошибки. Становиться лучше и лучше.       Он поворачивает голову, смотря на меня. Точёный профиль, с полурасплетёнными волосами с белой прядью, идеальная осанка и наполовину немецкая собранность.       — Боже, блядь, Гордей, — всё же заканчивает с хвостом и разворачивается ко мне полностью. — Ты ещё скажи, что тебе нужна будет моя… конструктивная критика.       То, каким тоном он это произносит…       Я не уверен, но…       — Может и будет нужна.       Я делаю гигантский шаг, сам не зная, куда, и иду на такой же гигантский риск, но что-то мне подсказывает, что получу я от этого больше, намного больше, чем потеряю.       Судя по блеску в чужих глазах напротив, Ян Вайс тоже взвешивает эти шансы. А потом произносит:       — Есть одно условие.       Я согласен хоть на сотню.       О чём и сообщаю.       Тогда он ухмыляется. Словно по щелчку возвращает себе всю холодность, которую потерял за это время.       — Если Победова прочитает ещё хоть один грёбаный фанфик про меня, я пристрелю вас обоих и уже потом заставлю сдавать мне литературу с момента Большого взрыва.              С этого момента я начинаю думать, что Ника вполне обойдётся моими эссе и рефератами, где Ремарк, почему-то, женщина.