Наши последние дни вместе

25 декабря, 1941 год, Ленинград.

Холодно в доме. Настолько холодно, что кончики моей души замёрзли в попытках обрести угасшую живучесть. Жаже натопленная печь, у которой сижу я,

не греет так, как грел ты.

Холоднее некуда.

Шинономе умерли. Все, до единого. Помню, как самая младшая из них, девчушка, ходила ко мне за водой. Просила сходить вместе, на Фонтанку, для её брата. Брату же её, на фронте ноги оторвало, не смог победу увидеть. Не смогла и она, Эна.... Умерла она вчерашним утром, одинокой, голодной, тихой смертью, шепча себе что-то, обнимая хладной труп брата. Что гадать, давно и я сама одна осталась. Война жестока, и забирает всех близких. Сестрица моя, Шизуку, еще осенью смерть встретила. Постоянно отдавала хлеб мне, да приговаривала: "меня не жалей, ты крепче. И от хлеба еще крепче станешь. " Раньше я упрямой-то была, не брала, а в речку бросала. Была улыбчивее, была живее. Моих волос ещё не коснулась седина. А что сейчас? В свои 17 лет, седее своей прабабкт, что уже как давно слегла. Тук-тук. А вот и он. Пришёл ко мне, за ласками. Тенмы - единственные, кто находили силы поддерживать меня в форме. Иначе-то давно бы померла от горя. Особенно Тсукаса. Я не представляю с каким трудом он всё еще улыбается мне, делясь со мной куском чёрного хлеба каждое утро. Его сестре же ведь нужнее, да я сама бы Саки весь отдала, если-б так сильно есть не хотелось. В этот раз он пришел один. Он закрыл за собой дверь, оттряхнул шапку, еле-еле снял валенки с омерзших ног. Взглянул на меня, сидячую у камина, прижавшись к последним остаткам моей гитары. Дерево было небезопасно таскать под обстрелами фашистов, поэтому в ход пошли мои хобби и несбывшиеся мечты. Зачем ты всё ещё приходишь? Я давно уже не смогу дать того, чего давала. Ах, да. Ты меня любишь. Ты подходишь ко мне, опускаясь на корточки. Гладишь мои плечи, нашёптываешь мне, что скоро всё закончится. Что война разомкнёт свои клешни, что больше не прийдётся страдать, медленно умирая. Заверяешь мне, что наша любовь проживёт до самого конца этого ада, что мы вместе плюнем на труп немца когда наши прорвут кольцо. Как жаль, что ты соврал. Но после пятиминутного молчания с моей стороны, ты срываешься. Впервые, заметил? Ты подрываешь меня с места, теперь еще холоднее... Берёшь за щёки, смотришь в мои глаза, пытаясь найти тот огонь, что был ранее. Тот огонь, что есть и пылает в твоих глазах. Жаль, что это не тот огонёк надежды, что горит в людях по сей день. Тот, что вынуждает взрослых учить детей на обломках школ,до сих пор ходить на работу, ухаживать за животными в зоопарке и стараться прибывать хоть в каком-то здравом смысле.. Нет. Это огонь желания. Отчаянный, просящий, будто если ты не сделаешь это со мной, то сгоришь заживо посреди ледяного полчища. Почему тогда ты плачешь передо мной? Неужели дашь заднюю и остановишься? –Саки умерла утром. Я сорвалась. Во мне проснулся хтонический страх. Я начала кричать, биться изо всех сил ты же знаешь, что он сильнее тебя, даже если изморён и ослаб. Слёзы крупными реками лились и лились из моих опухших глаз. Всё-таки, тебе не нужно было моего согласия. Не выдержав моей истерики, ты схватил меня за обе руки, кинув на выгоревший матрас. Ты заткнул мне рот рукой, срывая с меня шубу не надо.. Трясущимися руками снимаешь с меня рубашку, почему же ты дрожишь? пожалуйста, остановись... Задираешь подол юбки, рвя колготки умоляю, оставь меня в покое... Наклоняешься к моему лицу, вытираешь слёзы с моих глаз, шепчешь прощения, молишь о нём, ОСТАНОВИСЬ ЖЕ, КОМУ ГОВОРЮ. расстёгиваешь ширинку, снимаешь с нас двоих нижнее бельё... –ТСУКАСА!... Но ты уже не слышал.