Сложно

Илья был таким… таким. Его нельзя было описать одним лишь словом. Что-то крутилось на языке, так и просилось сорваться. Он был недосягаемым, непорочным что ли. Его хотелось замарать, вымазать в грязи, похоти и желании. Чтобы потом смотреть на невинные глазки и скорченное в удовольствии лицо, измазанное в сперме и смазке, со стекающей по подбородку слюной. Показать кто тут главный. Показать ему кто он на самом деле, и какой он восхитительный. С взлохмаченными волосами, слезами на щеках и стонами на своих блядских губах. Вымазать в грязи, уткнуть лицом в нее. Потом смотреть как он давится ею. Как упивается ею. Соло знает, что Илью это заводит. Хоть он и не признается никогда и никому. Хотелось уткнуть его в подушку или любую другую поверхность, подвернувшуюся под руку. И придерживая за волосы, грубыми толчками вбиваться в крепкое тело. Чувствовать свою мощь и превосходство над русским. И однажды Наполеон трахнет его перед зеркалом, заставит смотреть на отражение напротив. Смотреть как его рот открывается и закрывается, словно у рыбы на суше. И Курякину это безусловно понравится. Он увидит себя, какой он прекрасный когда подставляется. Увидит, что его член стоит железным колом, просит прикоснуться к себе. Но Соло не позволит ему, будет держать руки его за спиной, продолжая трахать его. Илья будет скулить. Будет просить не останавливаться. И кто он, Наполеон, такой чтоб отказывать ему. Позволит Илье кончить, немного забрызгав зеркало своей спермой. Будет сжиматься там, где никто до этого его не трогал, и кому не позволит прикоснуться. Кроме Соло, конечно. Будет кричать и молить чтобы Соло кончил внутрь. Ведь он любит когда жар растекается в нем, и белесая жидкость медленно стекает вниз, стоит Наполеону выйти. После всего, американец дотащит Илью до кровати и будет гладить его везде. А после позволит уснуть. И на следующий день об этом будут помнить оба, но никто не осмелится произнести вслух.