Приручение пантеры

      Комната выглядит и знакомо, и незнакомо одновременно. Антон любопытно оглядывается, пытаясь понять, откуда её знает. Она светлая, простая, ничем не примечательная. На одной из стен большое окно, закрытое тонкой прозрачной шторкой персикового цвета. Другая мебель пропадает из памяти, стоит отвести от неё взгляд. Закончив оглядывать обстановку, Антон опускает голову и обнаруживает, что сидит на большой мягкой кровати с нежного цвета простынёй. Цвета сейчас отчего-то выделяются особенно ярко, будто под фильтром. Помимо кровати под собой он понимает, что сидит в самом её центре, на коленях, уперев руки между немного разведённых бёдер, а задницей, упираясь в пятки, подминает под себя ноги.       Вдруг рядом он замечает чёрную змею, лоснящуюся в слабых солнечных лучах. Свет из зашторенного окна падает как раз на её изящный изгиб. Антон немного пугается, но не отскакивает, а внимательнее присматривается, приближая к её спокойному тельцу голову. Змея вдруг подпрыгивает, и он сразу дёргается назад.        Очень скоро он понимает, что это не какая-то там рептилия, а его собственный хвост! И хвост не подпрыгивает, а гнётся в кончике то туда, то сюда, выдавая непонимание своего хозяина.       Антону так это нравится, что он напрыгивает на собственный хвост, стараясь его поймать, и успешно ловит! Сжимает крепко пальцы и сразу чувствует лёгкую боль и слышит с шумом рвущейся ткани. С удивлением отпускает добычу, та моментально убегает, чем отвлекает на себя внимание. На простыне остались дырки — зацепки от острых когтей.       С удивлением Антон смотрит на собственные лапки, а это фактически они и есть! Да, не чёрные, без шерсти, но подушечки пальцев у него теперь очень нежные, серо-розовые, и вместо ногтей как раз-таки коготочки, покрытые небольшим шерстяным пушком в начале характерного для пантеры цвета.       — Вот это мрмяу! — заявляет радостно Антон, дёргая ушком. Тогда же он чувствует, что может немного повертеть ушами, лезет проверять — и правда! Тоже кошачье! Не на самой макушке, но и не там, где человеческие уши располагаются, а где-то между, притом небольшие, но достаточно широкие. Они скрываются за густой шевелюрой золотистых от солнца и кудрявых всякими чудесами генетики волос.       Не стоит думать, что сидит он голый. Нет, на нём розовая толстовка, чёрная полоска кожи на шее и недлинная, всего до колена, юбка нежного голубого цвета с большим количеством складочек. Нижнего белья под ней нет.       Хвост опять маячит где-то на периферии. Антон чувствует себя котёнком, потому что не может преодолеть желание наброситься на него. Желание сражаться с собственным хвостом оказывается сильнее здравого смысла, поэтому он напрыгивает на «свою добычу», валится боком на кровать, обнимает эту пушистую неуловимую змеюку, но она извивается и так, и эдак, совсем не даётся!       А потом он всё же ловит кончик зубами и тащит его вверх, поражённо замирая от того, что в этот же самый момент чувствует натяжение в конце позвоночника, где крестец. Возмущённо отпускает хвост, тот сразу убегает, боль прекращается. А значит можно набрасываться повторно! Это ведь явно была какая-то хвостатая уловка.       Занимаясь игрой с самим собой, Антон и не замечает, как в комнате оказывается уже не один. В дверях, опираясь плечом о косяк, стоит со сложенными на груди руками Попов и клонит к плечу умиляющуюся голову.       — Такой очаровательный котёнок, вы посмотрите, — говорит он спустя время, привлекая к себе внимание.       Антон отрывается от игры, вскакивает, точнее садится на колени, сгруппированно выставляя перед собой руки и немного пригибаясь туловищем, и подозрительно оглядывает говорившего.       — Мяу. Я сплю, да? Какой ты охеренный! — пищит он в удовольствии, горящими зелёными глазами разглядывая крепкую грудь Попова, скрытую чёрной лёгкой рубашкой, его свободную позу, небритое лицо с умиротворением и страстью в ответном взгляде.       — Разумеется спишь, — со смешком бросает Попов. — Как же иначе, котёнок? Зато мы с тобой можем заняться всем, чем ты захочешь. Где, если не в твоих влажных фантазиях?       — Тогда я не понимаю, почему всё ещё не сижу у тебя на коленях!       Возмущение гудит абсолютно котячее, и оно быстро заканчивается, стоит желаемому исполниться. Попов садится на край кровати, разрешает себя оседлать и уверенно кладёт ему на пояс ладони.       — И что же дальше ты будешь делать?       — Кончать без смс и регистраций, — скулит Антон, набрасываясь на любимое лицо своим по-кошачьему шершавым языком. Попов подставляет под язык то одну, то вторую сторону, глаза держит прикрыто; легко, словно маленькому ребёнку, улыбается.       С тихим треском язык мажет по твёрдой щетине, затем, не выдерживая, Антон немного прикусывает своему любимому актёру шею в местечке под ухом своими аккуратными кошачьими клыками. За шалость коротким движением руки получает по ушам, и дальше клыки в ход уже не использует, хотя очень и очень хочет, сжимая лапы-руки в нетерпении.       Внутренний механизм, запрятанный в каждую кошку и хуже развитый у некоторых диких, запускает процесс мурчания. Удовольствие такое потрясающее, что мурлычет Антон с частотой взлетающего самолёта, на что Попов плотнее прижимает его к себе.       — Котёнок, — шепчет он на ушко, — ты же не любишь вести.       По спине Антона пробегается дрожь, он чуть отстраняется, завороженно смотрит, кивая, не в силах насмотреться на лицо своего любимого человека, в котором он, тем более во сне, не видит ни одного изъяна. Попов и в жизни прелестный, а здесь и вовсе идеал, от которого можно обкончаться, так и не притронувшись к себе.       — Ты такой вкусный, — жалобно тянет Антон. — Не могу насытиться, так и хочется тебя сожрать.       Попов усмехается, ловит его запястье и крепко сжимает, опустив на кровать руку. Освободиться не получается, слишком уж крепкая хватка.       — Нельзя.       Звучит слово скорее не как приказ, а как констатация факта. Антон изнывает от желания скорее ощутить актёра везде, где только можно, особенно в своём теле. Он нетерпеливо мажет тазом по коленям, на которых сидит, свободной рукой слабо-призывно царапает чужое плечо, чуть-чуть выдвигая когти, и тычется носом Попову в висок, вперемешку с мурчанием бормоча: «пожалуйста», толком и не понимая, что «пожалуйста», потому что для него ясно — всё. «Всё, пожалуйста, сделай со мной всё, что хочешь», говорит он на самом деле этими пустыми просьбами.       — Прирученный котёнок хочет ласки? — шепчет на другое ушко Попов, чем вызывает очередную дрожь. Отпуская запястье, он скользит ладонями Антону по спине, прижимая ближе к себе и немного массируя, чем вызывает помимо мурчания откровенные стоны. — Хочет любви и страсти, — тянет, журчит насмешливо голос уже на левое ушко. — Фантазирует, как его дерут без смазки в смешении обликов, — опять правое.       — Я не… не фантазирую…       — Тебе всего лишь это снится, — очень медленно проговаривает Попов, так же медленно поднимаясь ладонью с его груди до шеи. В конце он начинает сдавливать, лишая Антона кислорода и причиняя знакомую лёгкую боль.       Антон отдаётся, подчиняется полностью — откидывает голову, выставляя кадык и всего себя, жмётся бёдрами, держится за плечи актёра, силясь сдержать лезущие когти, но всё равно несильно вонзается ему сквозь чёрную рубашку в кожу.       — Ну, пожалуйста…       — И что же котёнок хочет? Сидит здесь, — хрипит Попов, ладонью залезая под юбку. Он сжимает крепкой ладонью ягодицу, договаривает: — в такой вульгарной одежде…       — Очень даже милой! — мгновенно возмущается Антон.       — Очень милой одежде, — соглашается, — розовый — твой цвет. И такие юбки тебе очень идут. Особенно, когда под ними ничего нет, — ещё раз сжимает ладонь, отводя её немного в сторону.       — Неправда, под ней ты. Хочу-хочу тебя принять в себя. Убери это, — капризно просит Антон, коротко царапая ему штаны. — Убери.       — Котёнок, не всё всегда должно быть по-твоему, — надавливая большим пальцем ему на подбородок, говорит Попов. — И даже за этот милый кошачий взгляд с огромными зелёными глазками люди не обязаны тебе подчиняться. А тем более я, котёнок. Но, это же сон, — он широко улыбается, щёлкает пальцами, и штаны резко оказываются висящими у него на икрах.       — Почему нельзя всегда, как во сне, — скулит Антон.       Он крепче хватается актёру за плечо, приподнимается, чтобы сесть обратно уже на подставленный крупный член, такой горячий, такой твёрдый, такой желанный! Антон опускается медленно, но не чтобы привыкнуть к большому размеру, а чтобы насладиться каждым пройденным сантиметром. Потом приподнимается, выходит практически полностью, головка теперь растягивает только судорожно сжимающийся анус, и также медленно садится, растягивая момент. Член опять постепенно заполняет изнутри, делится теплом, растягивает мышцы, давит на простату.       Попов придерживает Антона за бедро и талию, больше никак не помогая.       — Похотливый котёнок, — едва слышно шепчет он в мохнатую ушную раковину.       Антон вздрагивает и сжимается всем телом, в том числе и аналом. Ему настолько хорошо, что дальше он сжимается нарочно. Попов мычит Антону в щёку, как ему хорошо, как тесно внутри него, как ему это нравится, начинает вскидывать таз и держать крепче, уже направляя и задавая свой темп.       — Ты закончил играться?       — Да. Делай со мной всё, что хочешь, хозяин, — откинув со стоном голову, отвечает Антон.       Попов усмехается и валит его на кровать. Член выскальзывает наружу и упирается между половинок в анус, но не входит в него.       — Правильно. Котёнок у меня умный и знает, кто его хозяин, и во всём его слушается, за что получает поощрение. Хороший котёнок. Тесный котёнок. Очень… сексуальный котёнок.       Буквально раз десять он толкается в него, нависнув сверху, и за это короткое время Антон успевает разодрать ему рубашку, расцарапать спину и защекотать его бедро беспокойным чёрным хвостом.       — Лапки врозь, хвостик вверх. Давай, котёнок, поднимайся в коленно-локтевую.       Антон старается выглядеть послушным и красивым, поэтому быстро встаёт на четвереньки, прогибается в пояснице, задирая хвостик вверх. Сначала хвост не двигается, потом кончик призывно мотает из стороны в сторону. Облизнувшись, Попов с нажимом проводит ему по ягодицам, спускается на бёдра и сминает мягкую кожу.       — Войди в меня, не дразнись.       — Какой ты смелый во сне. Точно этого хочешь? Чтобы я вошёл?       — Я так и говорю!       — Не понимаю. Подетальнее, пожалуйста. Что именно ты хочешь.       — Всё ты понимаешь, — наигранно хнычет Антон подаваясь назад, но актёр останавливает его, надавливая ладонью на спину, заставляя вжаться грудью в кровать и скулить от несправедливости в подушку. — Даже в собственном сне порулить нельзя.       — В другой вселенной, котёнок. В этой тебе слишком нравится подчиняться. Давай, говори, что ты хочешь.       — Хочу, чтобы ты в меня вошёл. Членом своим шикарным вошёл так глубоко, как можешь. Хочу чтобы он постоянно растягивал меня изнутри. Хочу, чтобы ты натягивал меня до яиц своих шикарных, чтобы я стонал, так, чтобы голос сорвать. Хочу всегда быть твоей послушной, ласковой, сексуальной кошечкой, хочу пластилином растягиваться в твоих руках. Крепких сильных руках. Я хочу быть твоей пантерой и чтобы ты был моим хозяином. И брал меня каждый раз, когда захочешь. Чтобы приказывал мне, удовлетворял меня и сам удовлетворялся за мой счёт. Хочу быть тебе полезным и в жизни, и в постели. Вот второе прям подчеркнуть и красным выделить. Ну войди же уже в меня! Я все свои желания перечислил!       Попов усмехается, склоняется ближе, оставляет лёгкий поцелуй на линии плеч, в шейку, в самую выделяющуюся косточку, от неё проводит языком вверх, останавливается на середине шеи, кусает, словно берёт за шкирку, отпускает и немного отстраняется, но только для того, чтобы втиснуться в сжимающийся анус и головкой проехаться по простате. Антон вытягивает вперёд руки-лапки, мурчит-стонет в голос, выпуская когти. Звуки тяжёлого дыхания, удара яиц о кожу и рвущегося матраса закладывают ему уши. От насаживающих на член, держащих за нежно порозовевшие бёдра ладоней он прогибается в пояснице ещё сильнее, хвостом нечаянно ударяя актёра по щекам.       — Я сейчас котёнка за хвост укушу, — с рычащим придыханием угрожает Попов на мохнатое ушко и показательно клацает возле него зубами.       Он так близко, такой агрессивно-ласковый, но больше нереалистично ласковый, такой покрывающий, горячий, тёплый, командный, так хорошо льнёт снаружи и внутри, что Антон не может просто это уже вывозить. Он стонет, мотается по всей кровати, стенками сфинктера крепко сжимая в себе член так, как будто он стал его частью, и с совершенно не кошачьим воем кончает.              Просыпается резко. Лежит на спине. Потный, запыхавшийся, красный. С гулко бьющимся сердцем и пульсацией ниже пояса. С ароматом собственной спермы. В кровати с Вадимом.       Ещё долго Антон не двигается, просто громко дышит, игнорируя храп своего бэндика, стирает со лба влагу, закапывается пальцами в мокрые волосы, сжимая прядки в кулак, чтобы прийти в себя. Едва больно. В комнате тепло, даже душно. Совершенно не способствует трезвым мыслям. Со вздохом Антон тихо выскальзывает из постели и на носочках пробирается в ванную.       Нижнее бельё липкое от семени. Кончил во сне, так к себе и не притронувшись по-настоящему. Теперь в отражении стоит румяный молодой парень с лихорадящими зелёными глазами. Стоит, рвано дышит и представляет чужую крепкую ладонь на своей шее. Большой палец ласково гладит по линии челюсти. Сзади стоит, плотно прижимаясь, расплывчатый тёмный образ. Это его рука, это его палец ласкает губы. Это его член трётся между ягодиц. Это его рука скользит к паху. В какой-то момент в отражении появляется тот человек из сна — с чёрными ушками и хвостом, с тонким ошейником, в розовой толстовке и девчачьей юбчонке в пол-бедра. Без нижнего белья. Достаточно задрать и воспользоваться его телом, его узкой дыркой, как угодно. Член теперь не трётся между ягодиц, а проходит внутрь. Антон со стоном запрокидывает голову, сразу же хватаясь за рот. Собственная рука скользит по испачканному семенем члену и доводит его до второго тяжёлого, рвущего душу извержения.       Антон мычаще выдыхает, споласкивает ладони и лицо холодной водой и, ткнувшись в зеркало лбом, устало бормочет:       — Ёбаный Попов…       Хотя утверждение, конечно, спорное.