Скольжение до пешки от ферзя

Грядет предсказанный День Гнева, Грядет День Страха: Я стал землей, горами, небом, Я стану прахом, Сапфиром перстня, ломтем хлеба, Купцом и пряхой… Прощайте, милые: И в Судный День мне нет суда! Олег Ладыженский. Касыда Отчаяния.

Когда у тебя что-то отбирают, тебе известно, что у тебя остаётся. А как быть с навязанным приобретением, которым не умеешь, да и крайне сложно, пользоваться, а не использовать его нет возможности? Оно передаёт мозгу уйму бессмысленной для тебя информации, на которую приходится реагировать. Это сбивает с пути и с панталыку. Это затрудняет принятие решений.

Кабинет Властительницы я покинула, как только представилась такая возможность. По коридору шла нервно, неровно, слегка пошатываясь. Хотелось в лучших земных больничных традициях начать помогать собственному движению дополнительной опорой, придерживаясь рукой о стеночку. В библиотеке с приходом Воителя произошёл один из страшнейших для меня моментов. Вскрылась самая жуткая возможность. Всплыла моя потрясающая всю душу до самого её нервного волокнистого основания слабость, никогда таковой не являвшаяся. Рядом с Войной я на время потеряла контроль и над словами, и над действиями, и над реакциями, и над эмоциями! Что мною правило тогда? Я не была полностью уверенна в том, что это был Воитель. Приходящие с ним состоянии особо управляемыми не являются. Гнев и ненависть сравнимы с пожаром, который потухнет лишь тогда, когда нечему станет сгорать или не останется того, тех атомных кристаллических связок меж материей, способных распространять огонь дальше. Всё так, если оставить пламя бесконтрольным… Меня крутило и выворачивало от мысли о том, что там в кабинете рядом со Всадниками в те мгновения — была не я. То ли в те секунды с меня слетели вообще все маски, раз в подлунном, но небесном мире вновь засияли апокалиптические краски, то ли… То ли я в тот момент являлась даже не пищею Воителя и Завоевательницы, а проводником того, что они несли миру. Одномоментным проводником отчаянной ненависти и неизбывного бессильного гнева от осознания неожиданной для себя слабости. Вынужденного подчинения в виду безволия, а не добровольного делегирования кому-либо полномочий решать… в том числе, и за меня. Они ужасны своим тандемом!.. Ведь вокруг их двойки каким-то непостижимым образом галопом пронёсся ещё и конь вороной, мифологически одаривающий Поднебесье слабостью. Не явился материально, но влетел на всех парах в мой разум и душу. Остаётся надеяться, что первая реакция, изначальный страх любого хоть человеческого, хоть бессмертного разума — первобытный ужас пред неизвестностью. Все фобии тем или иным путём будут сводиться к ней. Чем дальше что-либо находиться от твоего понимания, тем меньшее ты, в принципе, можешь, меньшее контролируешь и решаешь. — Вики, — окликнул меня строгий и холодный голос, который уже давно, вне зависимости от тона и звучания, воспринимался тепло. — Чума решила изведать меру, цитирую: «твоего кичливого бахвальства». Догадываешься, кому она поручила её измерять? Речь Мальбонте будто перестала вовсе передавать интонации. Словно программа озвучивала какой-то внедрённый в неё текст, но, по-своему, являлась довольно-таки революционным этапом нейросетевых ботов, имитирующих разговор с реальным человеком. Однако, при этом начинало радовать то, что в его тоне отсутствовал и укор. Раз приняла решение, имей силы нести крест последствий, хороших и плохих. В этот раз ситуация развернулась в сторону расплаты, по большому счёту, за поведение и разговоры, но сводилась ровно к той же сути. — Она, — я издала нервный смешок, — действительно жаждет узнать, способна ли я испытать возбуждение при убийстве выполненном твоими руками? Наверное, мне сие первым пришло на ум потому, что это было самым неординарным и труднопредставляемым утверждением, что я умудрилась задвинуть в «тайной» библиотеке Завоевательницы. Я развернулась всем корпусом в сторону мужчины и развела руки в стороны: мол, проверяй защищаться не стану! Мальбонте медленно прикрыл глаза и будто сплюнул следующей фразой: — Да, и это. Но косвенно, — а потом с прорвавшейся в голос горечью и недовольством скорее положением, нежели мной прибавил, — У тебя стоп-кран отсутствует. Стало заметно, что подобное его несколько удручает, пускай и было видно, что он прекрасно осознал, что сам поспособствовал образованию такого омерзительно-прекрасного в своём исследовательском порыве взгляда на мир. Ведь не важно на чьих руках будет моя кровь, коли мне суждено умереть. Вот только… к определённому сроку отчего-то становится всё более отчётливо ясно то, что моя жизнь, как факт существования, до определённого этапа нужна обычно в каких-то ритуальных целях. И лишь на какой-то момент меня уже можно убивать, самим себе при этом значительно не подгадив. Но стращать смертушкой меня будут весь отрезок пути. Эта угроза настолько приелась, что уже вязла на зубах, будто хурма, к тому же ещё и не дозревшая. Вот так и обесценивается страх смерти? Так проводят танатотерапию?.. Или я прошла какой-то экстремальный её вариант? — Радует, что сама в Небытие рваться не станешь даже, если испугаешься самой жизни, пуще смерти. И это ж теперь не выглядит концом сущего? — Мальбонте произнёс сию фразу с отстранённым отчуждением. Оно было настолько излишне сильным и демонстративно-нарочитым, что создавалось впечатление тотального неравнодушия к смыслу сказанных слов. Не было похоже, что он в данный момент сильно боится за меня и крайне беспокоится моим возможным суицидом. Зато возникало ощущение, что ему самому слишком легко понять откуда растёт ушами это состояние и до чего примерно в нём может дойти бессмертный. Возможно, на протяжении своей жизни он испытывал нечто похожее. — И как станете проверять? Аж заинтриговал! — Чума посчитала, что я уже однажды отлично вверг тебя в отчаяние. Следует повторить подобное, — и никак боле не разъяснив о чём пойдёт речь, он потянул меня за собой. Подстроиться под его широкий размашистый стремительный шаг мне удалось далеко не сразу. Первое время мне казалось, что несмотря на то, что он держит меня за локоть, это — я бегу за ним, стремясь сугубо по собственной инициативе поспеть и не отстать, оказавшись в спешке забытой посреди очередного коридора академии. А стоит ему исчезнуть из поля моего зрения, как мои пространственные ориентиры исказятся и мне придётся идти будто в потёмках или густом тумане. Я то, конечно, справлюсь с возложенной обстоятельствами на себя задачей, но мне придётся затратить гораздо больше усилий, чтобы не сбиться с пути и вовремя заметить льды или рифы в Тихом океане небесной жизни. Пришлось бы наощупь, прокладывать дорогу, совершая уйму ошибок, которых можно было избежать благодаря всего одной паре сказанных им невзначай фраз, что уж говорить о тех словах, что имели для него вес и значение. Конечной целью нашего молчаливого «путешествия» стала школьная обсерватория. До этого момента я даже не подозревала об её существовании. Антураж комнаты был каким-то смешанным. Словно предметы, позволяющие наблюдать небесные тела и объекты собирались из разных эпох и более того, заимствовались у разных народностей. Вполне современный по внешнему виду телескоп соседствовал с каменным высеченным в граните секстантом. Двигающийся купол потолка по всем наблюдениям видимо приходилось открывать либо посредством личной магической силы, либо рычагом. Но вскоре оказалось он находился здесь не для того. Мальбонте, надавив на него, отнюдь не сдвинул мрамор камней, затрудняющий обзор вечернего неба. Вместо этого в помещении вдруг начали возникать небольшие шары. Некоторые из них парили вполне свободно, ни с чем не связанные, но средь них полно было тех, что буквально приклеились друг к другу. Они сливались далеко не полностью, но их взаимопроникновение, связь меж ними была просто очевидна. Шары образовывали пары, тройки и более. В самом большом из увиденных мною скоплении светящихся шариков я их насчитала аж двенадцать. — Что это? — заинтересованно спросила я, наблюдая за их перемещением. А они мало того, что плыли по воздуху, следуя какой-то непознанной закономерности, так группы и скопления «светлячков» могли ещё и в какой-то момент начать распадаться на отдельные составляющие, отдаляясь друг от друга, а затем внезапно образовывать новые пары. Мною было замечено несколько шариков-захватчиков, которые приближаясь к определённой «компании», сначала разгоняли её, а затем избирали из распавшейся группировки одного или нескольких её членов и образовывали собственную тусу. — Эксперимент нужный Чуме можно провести лишь в строго определённое время. Пока ждём необходимого положения звёзд, займёшь себя вот этим «калейдоскопом». По завершению срока ожидания — я задам тебе пару вопросов. Сумеешь, хотя бы на половину из них ответить верно, я разыграю сделанное мною десятилетие назад ровно в той же форме, в которой ты восприняла это тогда. Форсированно, — на этих словах Мальбонте усмехнулся так, будто подразумевал тем самым, что это должно облегчить мне задачу. Усмехнулся, ведь он в своём праве исполнить поручение, данное Завоевательницей, внося в него изменения. Вселенная не терпит повторений, однотипности и полной унификации. Нет возможности дважды войти в одну реку. Поток воды будет уже другим. И вот тут до меня начало доходить… Причём тут моя смерть, почему проверка будет лишь косвенной, и что именно хочет разыграть Властительница. Ей нужно всё то же пресловутое отчаяние. Начало загробной жизни. Попадание на Небеса. Приобретение крыльев. Сбивающее с толку новое ощущение — восприятие эфирной энергий бессмертных, людей, местности и порой недлительно и недолго, почему-то ещё и не всегда — своей собственной. «Смотреть» со стороны на себя, более того смотреть объективно сложно, если не сказать, что нереально. И эта невозможность справиться с наплывом шокирующей информации, которой благодаря новому органу чувств стало значительно больше сознательно двигала мозговую активность в сторону паники. Заставляла совершать совсем не свойственных мне действий наобум. Ибо иначе было не разобраться. А в дальнейшем следовало как-то жить и жить с достоинством и смыслом, однако уже в новой форме на другом уровне реальности, взаимодействуя с миром иначе. Лёгкое отчаяние тогда много чем дополнительно омрачалось и так же порой ослабляло свою хватку. Но наплыв бессилия был характерен далеко не самому низу иерархии или пренебрежительному отношению со многих сторон. Дело заключалось в дезориентации. Дезориентации характерной для незрячего с рождения человека, которому в среднем возрасте подарили возможность видеть*. Вот только его мозг сызмальства не обучался систематизировать и раскладывать по полочкам информацию, полученную с помощью глаз. Он-то видит. В разум поступают сигналы, прошедшие сквозь роговицу, но курьёз в том… что мозг не знает, что с ними делать. Он не в состоянии соотнести полученные посредством зрения данные с теми, что получены от остальных органов чувств. Дети, учась взаимодействовать с миром проводят крайне много действий из любопытства и любознательности. Даже стремясь попробовать на вкус совсем не предназначенные в пищу объекты — они изучают мир. А в дальнейшем запоминают все познанные характеристики объекта. И уже только на глаз или же ориентируясь исключительно на звук могут в дальнейшем определить с чем имеют дело, ведь нужный полноценный эмпирический опыт взаимодействия с предметом уже произошёл. И чаще всего происходил из раза в раз. — И какого явления, как знамения мы ожидаем сейчас? — вполне добродушно спросила я Мальбонте, а потом со смешком добавила, — А то в прошлый раз я только благодаря тебе узнала не географически точное, а просторечное определение зенита. Мужчина хмыкнул, прислоняясь к стене: — Не удивлён. Порой кажется, что большая часть недопонимания в прошлую войну и возникала, благодаря наличию нескольких смыслов у одного и того же слова. Помню, я твой взгляд на моё признание в том, что я идеалист… Хлопаем глазками с недоумением, будто сказана прописанная истина и никем иным я, по условию, быть не могу. С запозданием понял эту твою реакцию… ты уже в камере была, когда додумался. Потому, в первый день правления специально и уточнил, что «сосуд» следует понимать, не исходя из трактовок и изучения биологии Аристотелем. — Ну знаешь, мне тогда было не до дебатов на философские темы, но в спокойной обстановке я бы поинтересовалась: метафизик или диалектик? — подтвердила я то, что материалисты особенно не вульгарные мною на Небесах не были замечены от слова совсем. — Появления трёх лун ждём, — прервал мои воспоминания Мальбонте, с интересом взглянув на меня словно ожидая лекцию об этом явлении, не с точки зрения, дурных предзнаменований. — Подозреваю, что оптическая иллюзия. А трактуется, как? — Дождь, похолодание. В данном случае, начало войны. Потолок внезапно разъехался в разные стороны, являя чистый ночной небосклон. Быстро разыскав на нём луну, я аж залюбовалась необычным её состоянием и обликом. У неё будто образовалось два двойника и лишь одна из трёх «ночных светил» имела что-то отдалённо напоминающее нимб. Вот только он был не золотистым, а посеребрённым венцом. Вместе с этой дополнительной иллюминацией одну из ложных лун рассекала светящаяся дуга. Проследив за направлением моего взгляда, Мальбонте пояснил: — Считается мечом или крестом. — А по мне, так на палку больше похоже. В крайнем случае — дубинку питекантропа, — я не успела закончить, как услышала хохот мужчины. В нём сквозили далеко не счастье и радость — в нём появился скорей уж какой-то неизвестно насколько значительный оттенок высокомерия и самодовольства. — Ох, обласкала! Чувствую, Чуме понравится этот момент… — сие прозвучало так, будто были ещё какие-то дополнительные смыслы и значения у начавшегося явления. С кем-то оно соотносилось личностно. Неужели, с самим Воителем?.. — Что намерен ей об этом рассказать? Или намекаешь, что посредством моей памяти на него налюбуется? — я, разумеется, рассматривала все варианты возможности её доступа к этой информации. Мальбонте на это лишь неопределённо сверкнул глазами. — Сбегать, смотрю не думаешь? — он с характерным прищуром взглянул на меня. — Куда? В никуда? Каким образом? Отбиваясь от твоих стараний меня задержать и оставить здесь? Что делать дальше в случае успеха? Залегать на дно и не отсвечивать до самой переломной точки Апокалипсиса? Залегать без связи с внешним миром и отсутствующим запасом продовольствия в ожидании прихода третьего Всадника? Мальбонте, как и все тупить я умею, тупить жёстко при том, но не на постоянной же основе! Смысла в предложенном действе — ни грамма! — я не стала уточнять, что смысла в нём нет лишь пока, а не вообще. Зачем мельтешить и метаться, когда исход обречённости на попытку ясен задолго до результата предприятия? Так я лишь помогу Чуме с накачкой меня отчаяньем, в виду бОльшего количества неудач. Так бесполезно стучась об лёд, скорее уж выучишь себя беспомощности, а не накопишь внутренний резерв силы воли и знаний, чтоб противостояние не шло при минимальных шансах на успех. — Странно, что меня при этом не винишь… — по смыслу в речи должна была проскользнуть растерянность, однако её там не наблюдалось, даже при рассмотрение интонации под микроскопом. — За что за содействие? Вот, если будет достаточное количество намётков, что оно приведёт к регрессу в целом, тогда обвиню. Пока в уравнении слишком большое количество неизвестных для вынесения вердикта. В неизвестном даже то, За что выступают Всадники. И есть ли у этих самых ВсадниКОВ единая сторона и линия действий. Известно только За кого они, — на последнем выводе и фыркнула и со смешком прибавила. — Ох, надо было у тебя перед финальной битвой спрашивать: «А дух святой и животворящий на чьей стороне?». Ты бы тогда ответить не смог. Зато на нынешнем этапе ответ был бы на лицо. Она — за себя. — Умолкни. Началось, — не терпящим возражений командным тоном, возвестил Мальбонте. Я невольно возвела взгляд к небу, на которое и должно было быть ориентированно начало эксперимента. Но моему далеко непрофессиональному взору не удалось различить никаких изменений по сравнению с предыдущим состоянием, когда только все эти «три» луны предстали на небосводе. — Vivens spiritus aures ad omnes sonos aperi! — что именно он сказал я так и не поняла, но по звучанию языка идентифицировала латынь. А я, конечно, была девочкою просвещенной, но далеко не в стиле классического средневекового образования, когда высшие сословия могли свободно писать и разговаривать на не вульгарных языках. Как только Мальбонте произнёс последний звук последнего сказанного слова, меня прошиб холодный пот. Фокусировка зрения полетела так, что казалось будто сейчас пол с потолком поменяются местами, а стены обсерватории закружатся в безудержном испанском танце неудержимого ритма и страсти. К горлу подкатил ком. Я испытала тошноту, но подавила приступ рвоты. В голове стоял гул. Любой шорох теперь оглушал. Но хуже всего было то, что я не вполне понимала, что именно слышу. Подобные звуки, их тональности или частоты не смогли соотнестись разумом ни с чем знакомым. Это была не музыка, не пустословие, не скрип, не стук, не звуки дроби. Это было что-то иное. Ища глазами источник шума, я его не находила. Но с точностью могла сказать, что он звучит извне - его можно локализировать в пространстве. В этом я была уверена. Ибо шёпот того же Шепфамалума раздавался в голове, но воспринимался сознанием иным и чужим — чужеродным потоком мысли, что зачем-то хотят внушить тебе самой. Сейчас была другая ситуация. — Не ищи то, что незримо глазу, — я с трудом смогла привести в порядок «объектив» взгляда, уставившись на Мальбонте. — Не трать втуне внутренний резерв. — Что ты там хотел спросить перед возможным форсированием ситуации? Не медли — спрашивай! — переключилась на него, я, совершив облёт лабиринта памяти. Я подошла к решению возникшего затруднения с другого предложенного им угла, не в силах пока справиться самостоятельно. — Среди тех «шаров», которые я проявил раньше найди и укажи тот, что похож на тебя и на меня. Объясни почему так решила. А после сама ответь на свой же вопрос. Что это такое? — даже не задумываясь над тем, что именно спрашивать, а значит заготовив «загадку» задолго до её начала для меня, отозвался Мальбонте. Я крепко зажмурилась. В данный момент, я шарики даже видела с трудом. Возникало впечатление, что острота зрения притупилась. Всё моё пребывание на Небесах я видела гораздо чётче, разбирая малейшие детали объектов с любого расстояния. Сейчас же зрение сравнялось по показателям качества с земным. Такого контрастного влияния на меня не оказали даже кандалы, надетые впервые. Разлепив веки, я опять взором и внешнем, и со сверхусилием внутренним, пробежалась по «светлячкам». К сожалению, никакой дополнительной ауры они в себе не несли. От их наличия в комнате не становилось как-то иначе, чем было на Небесах хоть когда-то. Да что там, на Небесах! Их присутствие не вносило никаких корректировок по сравнению с ощущениями на Земле. На мгновение мне показалось, что придётся играть в угадайку… Но потом я пришла к пониманию, что можно применить иной метод из уже известного арсенала. Им я научилась пользоваться на ранних порах Небесной жизни, когда Геральд только-только учил всех взаимодействовать с аурами, а Дино на примере цветов и ароматов помогал найти ниточки ведущие к собственному убийце. Коего мы с ним не опознали на месте лишь потому, что для ангела было немыслимо то, что подобным может заниматься его же отец. Метод поиска ассоциаций между поведением совместно с моим личным восприятием бессмертного и запахом. Значит, нынче нужно искать аналогичные ассоциации между движением наряду с поведением шаров и нами с Мальбонте. Взгляд лихорадочно заскользил по «светлячкам». Ни на Мальбонте, ни тем более на себя я более не обращала пристального внимания. Столь родное, давно знакомое, изученное и не раз перепроверенное мне в жизни не забыть. Даже сверка не понадобится. Главное — движение и влияние шаров друг на друга. — Вон, — я не нашла ничего лучше, чем указать прямо пальцем на тот, который имею в виду, — Твой. Шар двигался сверхактивно, в чём-то даже агрессивно, имел бледно-жёлтый цвет. Довольно часто такие шарики можно было заметить по два, образующие пару не с другими — с собой же, но даже так они искали ещё кого-то. Совсем одиночного «светляка» увидеть становилось сложно. Нет, подобное состояние у них было, но уж больно оно являлось кратковременным, а значит и не вполне естественным или удобным им. Подобные шарики вступали в очень большое количество всевозможных связей. Да, легче было сказать, кто на них не реагировал от слова совсем! А таких примеров среди ужасающего разнообразия светлячков нашлось всего два. При взаимодействии с остальными шариками само собой складывалось впечатление, что этот приходит, наводит шухер, разрушая установленные линии поведения, образует свою пару, но как бы восстанавливает в правах свободного состояния тех, кого разогнал по углам. Мальбонте проследил за направлением пальца и остался доволен выводом: — Флюорум**, — мужчину опять понесло на латынь, но слово отдалённо напоминало родное английское: «fluorine», при том что в существовании связи меж звучанием слов я была не до конца уверена. — Так и есть. — Потому… — но он меня перебил. — Я понял. Всё верно, — так как Мальбонте обрезал всё формирование вывода, я посмотрела на него с подозрением, но он взял слово вновь, — Ищи свой. Вот тут у меня разбежались глаза. Я очень долго не могла найти что-то и отдалённо похожее. А строить вывод исходя из того, с кем длительно сосуществует бледно-жёлтый шарик — чревато. Он с кем только не вступает в контакт! Как и рядом с ним или после его вмешательства какие только связи и пары не устанавливаются! — Долго ищешь. Ну же! Это должно быть легче. Я ничего не ответила. Лишь покачала головой. «Это» было сложнее. Но точно установить причину почему так выходило, я не могла. Я продолжала наблюдать поведение и шариков, как вдруг рука поднялась будто бы сама, указуя выбор: — Тот. Я его даже не сразу заметила. Подобных шаров было чрезвычайно мало, хоть и совсем уж исключительным случаем их называть не стоило. Да и они к тому же все, как один, мало активничали. Существовали и носились по комнате сами по себе. Редко, с кем образовывали пару. Такое состояние у них было, но видимо в форме скорей уж исключения, нежели правила. Кажется, им свойственно осознанное одиночество и полная самодостаточность. Я бросила короткий взгляд на Мальбонте. Что-то не до конца сходилось. Однако, что я нашла именно нужный шарик я была абсолютно уверена. — Уверена? — мне на мгновение показалось, он сам начал сомневаться, переводя изучающий взгляд с меня на бесцветный шарик. — Странно. А не тот? Теперь уже Мальбонте сам показал определённый «светлячок». Он был чёрно-серого цвета и несколько подсвечивался изнутри фиолетовым блеском. Я аж подошла к нему поближе, чтобы понять с чего это Мальбонте решил, что он — похоже на меня. Пришлось тут же отскакивать куда подальше от шарика, поскольку мне в нос шибанул резкий, тяжёлый специфический запах. — Нет. Точно нет, — отрезала я, отходя на прежнее место. Я бы не сказала, что светлячок мне прямо не понравился. Шарик, как шарик. Сам по себе, конечно интересен. От других, кроме себе подобных, как впрочем и все отличается. Но он — не мой. Мальбонте вздохнул: — Очень странно. Но, если готова отстоять, что показала верно… Подойди к каждому подобному шару и вдохни их, — в голос мужчины проникло малое напряжение. Он подобрался, сконцентрировался, будто уже приготовился меня подстраховывать, если вдруг что-то пойдёт не так. И, по его мнению, вероятность того, что от предложенного им опыта мне станет дурно довольно высока. Однако… я заставила почему-то и его сомневаться в том, что он определил мой шарик верно. Я пожала плечами, не понимая, что может пойти не так. И приблизилась к своему выбору. Ни он, ни я никак на это не отреагировали. В отличии от выбранного Мальбонте «светлячка», этот ничем не пах, своего запаха у него не было. И так переходя, от одного аналогичного шарика к другому такому же, я обошла все из них, глубоко дыша рядом с каждым. Благо, по сравнению с другими, повторяющимися в калейдоскопе и круговерти чаще, моих шариков было во много раз меньше. Потом развернулась к Мальбонте, словно спрашивая: «Ну, и что должно было случится, если бы я не оказалась права?». Тот хмыкнул. Прищурился, не сводя с меня глаз. Взглянул на свой изначальный выбор и покачал головой: — Один не заметил. Один! — коротко выдохнул Мальбонте. Из его уст это прозвучало, как признание ошибки. Но какая должна быть ошибка, если он расчёт формулирует так странно? Что он не заметил? Какую единицу упустил? — Тебе, что со мной, что без меня одинаково комфортно, — это явно по сути являлось вопросом, но прозвучало, уже как утверждение. — Ты с Дино смогла быть только потому, что уже чувствовала на себе моё влияние. Ну теперь, я спокоен. Чума не в силах психически у тебя ничего забрать. Ты неизменно разницы не ощутишь. Можно вспять обратить любое течение энергии. Можно перенаправить, видоизменить, доработать. Но, сделать из кого-либо нечто совершенно иное — её же мать своими законами не позволит. Искусственно. Часты взрывы при случаях. Они ударят и по её оболочке. — То, что ты говоришь на ядерную физику отдалённо тянет. Только не говори, что эти шары — химические элементы? А деление атомного ядра — ведёт к взрыву. Вне валентности, реакции, образующей новое и, или разлагающей старое, с внешнего энергетического уровня ничего не уходит и не добавляется к нему. — Именно так. — И сколько электронов — психической энергии — с внешнего электронного уровня я тебе отдавала? — я помнила поведение его элемента и была полностью уверена, что в любой связи он - воспринимающая сторона. — Выходит, два. Целый уровень. По одному Малю и Бонту. И вот тут мои глаза попытались вылезть на лоб. — Как один элемент может отдать уровень? Два электрона, как заполненный внешний энергетический уровень, это — Гелий! Ему надо было всё отдать, ничего себе не оставив, а это очень-то и реально... особенно для инертного газа. Он же не водород, отдающий всё, что есть! — Да, заполненный. Нет, не внешний. Он тоже заполнен, но отдала не его. Апокалипсис, знаешь ли, условия экстремальные. — Настолько, что благородный, инертный газ в валентность вступил? — Да. В плюс на мой элемент не отреагировать трудно. Для этого действительно надо быть гелием... или неоном. А не самым активным среди них. Для него и в нормальных условиях реакция возможна. — Фтор**, — упавшим голосом обозначила я, вдруг поняв с какого перепугу он — Разрушитель** миров. Меня всегда на искусство сподвигла и вдохновляла именно наука. И к подростковому возрасту поняв, что учёной мне не стать, я увлеклась живописью и теоретически. Перестав тогда ещё только рисовать, а не писать исключительно для себя в стол. Я хотела в итоге, окончив Нью-Йоркскую академию искусств создавать картины фантастических миров или иллюстрации к научной фантастике. — А я тогда который? И Дино какой элемент? — Дино — кислород. С ним куда проще. Ты? Чужая и странная ты и для земли, и для Небес. — Ксенон, проще говоря, — выдала я, а потом расширившимися глазами посмотрела на Мальбонте, — Ты что элементы узнаёшь по количеству электронов? На один просчитался? — Узнаю, как приучен, — не особо желая распространяться на этот счёт, сказал мужчина. — По свойствам я тоже смотрел. Йод вполне используют в лечебных целях. Кто ж знал, что вместо заживления и дезинфекции раны ко мне применили физический наркоз. Знаешь, в моём случае, это не чувствовалось и было, как слону дробина. И то, и другое могло помочь равнозначно. Я умолкла, переваривая эту информацию. А потом задумалась над тем, при чём здесь форсированность попытки воссоздания моего попадания на Небеса. — А я уже закончил, — пожал плечами Мальбонте. — Расширение частот воспринимаемых ухом звуков всё равно ничего полезного сейчас не даст. Ты не кит и не морской дракон. С ними тебе переговариваться не надо. Всё равно ты им не ответишь. Но вдруг их поймёшь?.. Я удивлённо посмотрела на него. И поняла. Он отвлёк меня на себя, переключив всё внимание на задачки, данные самостоятельно, чтобы я постепенно приучалась не реагировать на диапазон новых звуков. Чтобы это просто меня не отвлекало. Моё отчаяние от земной смерти смогло ослабить лишь наличие на Небесах такой «дури», как моего единственного информационного «наркотика» — идей Мальбонте.