Тишина, разрезаемая тиканьем часов.

      — Проходи, — ключ роняют на комод, обувь небрежно стягивают с ног, швыряя в сторону нужной полки, да проходят вперед, попутно снимая с себя пальто.       Светлая однушка напоминает ту же квартиру, в которой жил некогда владелец нынешней. Отличия лишь заключаются в небольшой площади, да отсутствии фортепиано. Навевает воспоминания.       — Не будем ходить вокруг да около, — Сигма разрывает меланхоличную тишину квартиры холодной сталью голоса и колкостью своих взглядов, — Сколько?       Осаму лишь усмехается. Прошло двадцать с лишним секунд, а тот уже успел выводы сделать, и тактику подкупа придумать. Раньше он не был таким прозорливым.       — Даже чаю не предложишь? Где твоё радушие, родной? — его веселят ответные огоньки, злобно пляшушие в чужих глазах, подвижные желваки и сжимающиеся руки на спинке кухонного стула. Дазай наконец снимает свой плащ и вешает аккуратно на крючок в прихожей, нерасторопно разуваясь, да складывая обувь рядом с полкой, — Какой ты нетерпеливый.       — Не заговаривай мне зубы, спрашиваю второй раз: сколько? — Сыромятников созерцает чужую улыбку, такую ехидную и ядовитую, не будь у него щита в виде собственной злобы, очевидно, сломался бы сейчас.       Но шатен молчит. Проходя на кухню, он открывает для себя первый звук в природной тишине квартиры: прямо на холодильнике висят маленькие часы на магнитике, рабочие и достаточно громкие. Тиканье разрезает безмолствие на секунды, а вместе с ним и мысли, мелькающие в тяжёлой голове одна за другой.       В какой момент они завернули не туда?       — Не думается мне, что ты потянешь такую-то сумму.       — Говори.       Шоколадные глаза поднимаются, сталкиваясь со взглядом чужих туманных, и, кажется, владелец первых теряет себя в них. Блуждает от думы к думе, теряя всякую связь, вместо них возникают навязчивые мысли о том, каким одиноким он себя ощущает сейчас. Одиноким в одном помещении с ним. Дазай снова молчит, и его игра в Гарпократа добавляет огня под бурлящим котлом раздражения.       — Настолько дорога репутация?       — Да.       Сигма не оставляет и шанса уйти от темы. Он всё уже давно решил, ему ни к чему лишняя драма. А Осаму, видно, совершенно другого мнения по этому поводу.       — Тогда три миллиона долларов, — и чужие округлённые глаза взаправду стоят одного лишь упоминания этой суммы.       — Не мели чушь, столько за неразглашение такого пустяцкого секрета не берут!       — Но для тебя он не пустяцкий.       И Дазай попадает в точку. Он прав, цена зависит не от общепринятой ценности, а от личной важности. Сергею остаётся лишь хмуриться, думая о том, как бы не разорить казино. И свои карманы тоже.       — И всё же, почему ты так боишься? Разве те времена не были для тебя чем-то ценнее, нежели твоя нынешняя репутация?       — Это в прошлом. Юношеский максимализм, пубертат. Тогда я был слишком распалённым. Как и все желал рисковать и эксперементировать. Пытаться выйти за выстроенные рамки, доказать, что только я имею право вершить свою судьбу, — и кажется Сигма действительно в это верит. Верит, когда говорит это так спокойно и непринуждённо, словно это неопровержимый факт, — Более я не испытываю влечение к парням, Дазай. Начиная платоническим, заканчивая сексуальным планом.       И шатен в ответ как-то горько усмехается. Наверное, ему стоило точно также перечеркнуть эту главу из его жизни. Так было бы проще. А сейчас Осаму чувствует, что руки начинают опускаться. Хочется прямо сейчас всплеснуть ими, сорвать с вешалки плащ и убежать к чертовой матери, крича за собой: «Не надо денег!». Ох, или же, напротив, заставить Сигму выплатить всю сумму. Но каков толк будет от этого?       — То есть хочешь сказать, что ты — гетеро? — он отталкивается от стены, о которую плечом упирался всё это время, да подходит к Сергею, нахмурившемуся пуще прежнего, — Что если коснусь тебя… так,— Дазай кладёт руку на чужой бок, едва его сжимая, — то тебе будет всё равно?       «Его наглость не знает границ», думается Сигме. Он лишь опасливо щурится, сжимая губы в тонкую полоску, да убирает резво забинтованную руку от себя, отступая назад.       — О нет, куда же ты, — не унимается шатен, — Если тебе действительно плевать, то ты сможешь стойко перетерпеть все мои прикосновения, — Дазай делает шаг навстречу, вновь уничтожая перед ними всю ту дистанцию, которой пытается придерживаться серозглазый, — Какой бы контекст они не несли, так? Или ты боишься открыть в себе вместо омерзения и неприязни что-то более положительное? — ладонь вновь норовится-таки нарушить личное пространство Сыромятникова, да только ту перехватывает чужая рука за запястье.       — Вздор! — и тон забывает Сигма контролировать, упустив из виду то, как вздрогнул собственный голос в начале, — Я не переношу тактильности, Осаму, тебе ли не знать.       — Оу… Вот именно, — улыбка сама ползёт на лицо, гость понимает, что теряет всякое объяснение своим действиям, — Мне ли не знать, как тебе нравятся прикосновения, — вторая ладонь тут же присоединяется, мягко располагаясь на гладкой щеке хозяина квартиры, позволяет себе по хозяйски огладить её, спускаясь ниже, к открытой шее, — Мне ли не помнить, как ты ластился ко мне, словно изголодавшийся по ласке кот.       Под большим пальцем отчетливо ощущается сглатывание, Осаму лишь сейчас понимает, что неосознанно затаил дыхание, так что сейчас позволяет себе медленно выдохнуть, растягивая небольшой шум. Перебиваемая тиканьем часов тишина вновь завладела этим местом; они смотрят друг другу прямо в глаза, находясь так близко, как нигда за последние 6 лет. За это время многое изменилось, но неизменными остаются лишь чувства, что осели осадком на душе, оставляя за собой ощущение пустоты и свободы. Притаились, обманывая их владельца долгие годы, будто бы они исчезли. Никакой влюблённости, симпатии и страсти к этому человеку, ничего, кроме тёплых согревающих воспоминаний. И есть лишь одна возможность здесь и сейчас убить, потерять этот чертов осадок подавляемых чувств.       Но никто из них не готов его терять.       Не ясно, кто первый подался на встречу, кто первый послужил причиной столкновения их губ, но роли это не играет, когда они ощущают тепло друг друга, когда оно так приятно, медленно и томно разливается в груди, когда расцветает алыми пионами на щеках друг друга, когда трепещут ресницы закрытых глаз от нежности момента. В какой момент вторая рука Осаму освободилась, легла на талию возлюбленного, прижимая к себе, в какой момент Сигма схватился за воротник рубашки любимого, притягивая к себе.       Тепло очень скоро переходит в настоящий пожар, когда эти двое оказываются в единственной спальне, на небольшой кровати, когда страсть буянит в их жилах, когда они готовы просто наброситься друг на друга, съедая заживо губы, ударяясь зубами в резком поцелуе, нетерпиливо прикусывая языки. Распаляются сильнее, когда одежда оказывается на полу, когда поцелуи вновь приобретают нежный оттенок, когда прикосновения кожи о кожу так будоражат и мурашат. Они теряют голову в момент первого стона, и полностью отдаются во власть желанию, нелепо путаясь в волосах друг друга, неловко касаясь самых сокровенных мест. Нелепо с непривычки. Неловко из-за давности подобного момента. Но даже такие — нелепые, расторопные, неловкие — они получают от друга друга всё, о чём помышляли эти долгие 6 лет. Блаженство…       И просыпаются они в обнимку утром, усыпанные следами бурной ночи. Пробуждение проходит в тишине, как и завтрак, но эта тишина совсем не та, какой была вчера.       Даже противное тиканье часов не мешает им безмолвно наслаждаться присутствием друг друга.