Без чувств

Входная дверь глухо ударяется о стену, отскакивая от неё, ручка неприятно прилетает обратно в спину, когда два тела буквально вваливаются в прихожую, жалостливо хватая друг друга руками, сжимая в пальцах ткань сырой от снега куртки. Улыбаются и смеются, тихо, пряча лицо в намокших волосах, прикрывая рот кулаком с покрасневшими костяшками - тепло квартиры грызёт кости, замороженные улицей, разгоняя по пылающему организму ядрёную кровь. В ней - две банки пива с кислым привкусом вишни, и терпкий, горьковатый вкус табака. -Еблан, будь тише, - Акума поглядывает на дверь маминой спальни, опираясь рукой о трюмо, снося стоящие там флаконы и крема. Нужно быть тише - если она проснётся и выйдет в коридор, то ночного скандала избежать будет сложно - легче сразу упасть в обморок, утягивая за собой своего непутёвого друга, который, по словам матери, «тянет его на дно», «втягивает в сомнительные авантюры», и вообще «свою голову надо иметь на плечах. Если он с крыши пойдёт прыгать - ты тоже за ним, как Джульетта из Шекспира?» Но маме знать не обязательно, что учителя давно закрывают глаза на их соседство, что сигареты в кармане не «друг на хранение дал», да и то, что Курсед уже прыгал с крыши - с Акумой разумеется - с крыши подсобного помещения, в холодный рыхлый снег, прямо под окнами кабинета завучей. -А если я не хочу, - играет, щурит плывущий взгляд, улыбаясь своими обветренными губами. Вместе с его словами в организм проникает что-то иное, что-то жгучее и невозможное, от чего тело пробивает дрожь и мурашки бегут по костям. На губах ещё не остыла уличная прохлада, а пиво осталось на них тонкой плёнкой, словно гигиеничка, только с хмельной отдушиной и кислым привкусом - одним на двоих, потому что когда они рядом своего мнения словно и не существует вовсе - рука тянется к стеклянному горлышку, будем брать две. И каждый раз это дурманит, точно сон - мягкий, граничащий с реальностью, где вместо облаков на небе сгустки серого дыма от сигарет, а вместо музыки в наушниках голосовое с кавером на Дурной Вкус - а вкус то и правда дурной, так мама сказала, но карамельные глаза с этим не согласны, а значит и блестящий от алкоголя изумруд тоже. Акума неосторожно скользит ногтями по чужой шее, что скрыта воротом лёгкой куртки, пусть на улице цветёт зима, оставляя пару полос. Честно, он готов отдаться ему прямо здесь - в тёмной прихожей, сбивая все духи с шкафчика, вжимаясь затылком в мутное зеркало. Но есть несколько «но», которые большим красным маркером перечёркивают все желание, понемногу, но отрезвляя распалённое сознание: например тот факт, что прямо за дверью, ничего не подозревая, спит мама, которой рано вставать на работу, и которая будет очень сильно ругаться, если ее разбудить, да ещё и подобным способом. Этот еблан же не остановится, даже если недовольное лицо женщины будет прямо напротив него, не остановится, пока замертво не упадёт рядом, расплываясь в улыбке, поглощая весь имеющийся кислород, наполняя им разбухшие лёгкие. - Заставь меня, - выдыхает громче позволенного, прямо в висок, втягивая чужой запах - шампунь, почти перекрытый кислым пивом, закрывая глаза, чтобы после открыть их, позволяя зрачку затопить радужку, как настоявшемуся бренди, пьянящему одним лишь видом. Акума под этим взглядом сильнее сводит колени. Нет, он издевается. Акума прикусывает губу, пальцами впиваясь в чужие плечи, сдерживая скулёж, что волнами вырывается наружу - его тело напряжено до предела, клапан вот-вот сорвёт, точно как и крышу, а в голове только гул - ни «за», ни «против», одно сплошное «похуй», что не сулит ничего хорошего. Но мир давно перестал быть чёрным и белым, а Акума не прочь окунуться в серую бездну, особенно если она пахнет как дешёвый портвейн и волосы не красила уже четвертый месяц. Чужая рука оказывается на коленке, сжимает её, переползая выше, медленно, тягуче плавно, но настойчиво. Акума сжимает ноги, не давая ей протиснуться дальше, на что получает неприятный укус в уголок губы - провокация, Курсед, словно маленький ребёнок, будет выводить из себя до последнего, чтобы получить желаемое. Его пальцы оказываются в волосах, зарываясь в них и оттягивая чувствительные прядки - внизу живота начинает покалывать, бёдра медленно разжимаются, - и у него всегда это получается. Курсед не скупится на прикосновения, обмазывая холодными ладонями все - от пульсирующей артерии на шее, до живота и боков, мышцы на которых поджимаются, мгновенно реагируя на смену температуры. Ближе, нужно ещё ближе, и даже сбитые флаконы с трюмо не смущают - Акума задевает их рукавом куртки, когда запутывается в ногах, пытаясь сделать шаг - входную дверь нужно закрыть, но Курсед встал как вкопанный, не давая протиснуться в глубь квартиры, лишая рассудка по чуть-чуть, по капле выедая его вместе с воздухом из лёгких, продолжая терзать припухшие губы. Акума от такого дёргается, руками хватаясь за чужие плечи, лишь бы не упасть пластом на мокрый пол, где песок смешался с оттаявшим снегом, прижимаясь сильнее, грудью чувствуя, как бешено ревёт сердце в полых костях, скрытых двухцветным лонгом. -Не против, если возьму тебя прямо здесь? - нет, не против, и это читается по глазам, но голова дёргается отрицательно, смахивая все догадки. Нет, он против, и плевать, что колени дрожат, рискуя разбить в дребезги костяной фарфор, плевать, что живот отдаёт тугой болью, что в штанах мокро и тесно, плевать, что из горла рвётся скулёж - против. Против прихожей. Акума щёлкает по выключателю лампы на столе, разбивая мрак собственной комнаты - его облезлый чёрный лак уже совсем не блестит на свету, но Курсед совсем непротив, если эти отросшие ногти вопьются в его спину, раздирая её, быть может, до кровавых полос - потому что мысленно он уже это заслужил. Вечно растрёпанные волосы, вьющиеся на концах, с вымытой краской, что теперь лишь оттеночно переливается в свете, сияющие блеском тёмные глаза, глубоко посаженные, с густыми угловатыми бровями, и губы, что всегда растянуты в ухмылку, то и дело оголяя белый ряд зубов. Похож на демона, одним только видом нагоняя липкий страх, заставляя несколько раз подумать, прежде чем подойти к старшекласснику с задней парты. Но Акума поджимает губы, каждый раз подходя ближе - его этот страх не пугает, наоборот, влечёт своей вседозволенной лёгкостью. Он каждый раз подходит, а Курсед не отворачивается - так и сидят, смотря друг на друга долгие минуты, пока остальные решают задачки с молями. Потому что химия отстой, и её в моменты слишком много, особенно когда руки под партой выбрасывают козырный туз - кажется, кто-то остался в дураках, а кому-то влепят замечание за азартные игры в учебном заведении. Но ничего азартнее, чем бежать от чувств нет, особенно когда они явственные настолько, что это очевидно всем окружающим, кроме четырёх затуманенных глаз. Они вновь целуются, несдержанно, сталкиваясь зубами и пытаясь пропихнуть языки друг другу в глотки, лишь бы чувствовать всё острее и ближе. У них всегда такая животная тяга друг к другу, и это одновременно пугает, где-то там, на остывающем подсознании, и сводит с ума вспышкой внезапного удовольствия, восхищая настолько природную синергию. Дышать становится невозможно. А это только начало. Акума вздрагивает, когда чувствует, как смыкаются зубы на шее, сжимая чужую кофту на спине. Курседу хочется вывести каждый чужой след с бледной, слегка шероховатой кожи: Кусакабе тронул его за плечо, когда возвращал линейку после геометрии; Морфи что-то плела в волосах, отсиживаясь на скамейке на физкультуре; Рейз, не специально, но все же коснулся кисти, передавая стакан чая в столовой; и еще десятки ситуаций, которые пролетали мимо любых глаз, не задерживаясь в памяти даже на жалкие секунды. Ни у кого, кроме двухцветного парня, что сжимал руки в кулак, запоминая и смакуя любое лишнее движение - вывести, перекрыть, стереть, как неудачную татуировку с именем девочки из сети, перебить ее на другое, на своё, полностью удаляя других из жизни мальчика рядом. Все это лишь сильнее разжигает пламя внутри, и Курсед искренне пытается его тушить - как глупо, они же ничего друг к другу не чувствуют. Они друг другу попросту никто. И им это вроде нравится. Каждый след он заменяет своим, широкими ладонями скользя по натянутой спине, ощупывая пальцами выпирающие лопатки - чистые, без единой родинки или пятнышка - ведя по ребристому позвоночнику, чувствуя каждую косточку отдельно, надавливая на поясницу, прижимая к себе. И Акума не может сопротивляться, они снова топят его, заставляя задыхаться в болезненном поцелуе, и он отдаётся, забив на несчастную дверь, на спящую в комнате мать, на холодные ладони, что цепляют его сильнее паутины. Обветренные губы оказываются на шее, что тут же вытягивается машинально, сменяясь на зубы - острые клыки подцепляют кожу, неприятно сдавливая её. Акума сжимает чужой член через штаны, сильно давя на головку - в отместку, чтобы дать собаке команду место, и та слушается, отстраняясь, заглядывая в зелёные глаза своими глубокими карими. В комнате почти мгновенно становится жарко и душно, но прохладная ладонь, что скользит где-то под футболкой, оглаживая живот и бока, усмиряет, пусть и не надолго. - Хочу посмотреть, - Курсед торопливо стягивает свою кофту через голову, откидывая её на заваленное кресло, путаясь в длинных нефорских рукавах, за которые по лицу получить можно на любом районе, если не быть двухметровым парнем, «баскетболистом», державшим мяч только на физкультуре, и не иметь рядом другого - покороче конечно, но зато со взглядом пронзительным и нашивкой на куртке специфической. Курсед никогда не понимал тягу Акумы к стонику и прочим странным вещам, но пока их не доёбывали во дворе за шторы на лицах смиренно закрывал глаза, ведь знал, что под камуфляжной расцветкой демон из аниме скрывается, вышитый белыми нитками на свитере, что сам он выкинуть давно хотел, да не решился - на друге сидеть будет в разы лучше. - На тебя, - улыбается, подцепляя края чужой свисающей одежды, ненароком царапая низ живота. Акума выдыхает, выпуская весь воздух из лёгких, невольно сжимая мышцы от напряжения, поднимая дрожащие руки вверх, по которым тут же волнами хлещет взбудораженная кровь, позволяя стянуть с себя ненужную футболку, уронить ее на не самый чистый пол, откидываясь спиной на плед. Курсед касается горячим языком холодной кожи, собирая мурашки на дрогнувшем теле, что рефлекторно вытягивается в струну, прогибаясь в пояснице, судорожно хватаясь пальцами за все подряд - за край подушки, за деревянную стенку кровати, за чужие нависшие плечи, вцепляясь в них, как в единственный спасательный трос с рассудком. Но этот рассудок обманчив, он обводит кончиком языка выпирающую ключицу, делая больно где-то внизу живота, поднимаясь выше, скользя шершавой поверхностью по розовеющей коже, отстраняясь, осматривая эти блестящие дорожки собственной слюны. Темно-розовые соски теперь контрастно выделяются на бледной коже, совсем лишённой родинок. Курсед наклоняется к груди, обхватывая один, сначала совсем невесомо проходясь по нему тёплыми губами, после касаясь языком. Акума тихо протяжно мычит в сжатые губы, вжимая голову в подушку, пальцами зарываясь в чужие выпавшие из хвоста волосы. Курсед терзает его, его тело, пощипывая уже пунцовую кожу, на которой практически пропал молочный цвет, медленно сменяясь кисельным, тягучим и приторным. Терзает словно ужин, что он так и не получил - ночной сеанс затянулся, а попкорна на кассе совсем не осталось. Курсед ведёт руками по всем изгибам, словно Акума не человек, а оригами, которое нужно правильно сложить обратно, получая заветного журавля, задевая пальцами соски. Хочется рассмеяться до удушья в горле, над тем, какая же Курсед всё-таки псина, во всех проявлениях - и скалится злобно, когда проигрывать начинает, сжимая компьютерную мышь в руках, и скулит совсем по-детски, если обидеть чем, словно ему на хвост наступили, и языком своим лижется, все, до чего только достаёт, не оглядываясь на последствия - Акуме потом все лицо от слюней отмывать, да и не только его порою, но пока вместо смеха получается только выдох, протяжный и надломанный, когда пальцы цепляют резинку штанов, стягивая их буквально одним рывком - стоило все же затянуть потуже эти болтающиеся завязки, но думать о таком уже поздно. Курсед касается голых бёдер, что тут же поджимаются от такого, покрываясь мурашками. Ухватиться на них в общем-то не за что, но пальцы каждый раз находят нужный участок, сильно вцепляясь в него, настолько, что почти лиловые линии потом сходят неделями. Курсед за это получает по голове, Акума - бесплатный обед в столовке, чтобы взглядом обиженным каждое утро не сверлил, а то не по себе от него, как и от убегающих губ в раздевалке. Но сейчас эти самые губы блестят в полутьме комнаты, и парень припадает к ним, сцеловывая чужое мычание, ощущая царапинки на плечах. Вся одежда тут же становится неуместной, когда живот крутит похлеще несварения. Это ощущается точно отравление, да, отравление ядом, доселе неизвестным никому - только им двоим, и лечить их никто не будет - нечем, да и они попросту об этом никому не расскажут. Не расскажут о ладонях на бёдрах под партой, не расскажут о кротких поцелуях за ворохом курток в перемену, не расскажут про крышу, где самый лучший вид, чтоб пить пиво и ругаться на всех свысока, а потом идти домой к одному из них, ругаться уже тише, за закрытой дверью спальни, высказывая аргументы в несдержанных касаниях и скрипе незаправленной кровати. Не скажут, так и сгорят от прогрессирующей ангины под сердцем, но пока глаза горят азартом от любого надрывного вздоха, не все ли равно, какой конец ждёт их? Им все равно, и их это полностью устраивает. Очередной стон тонет в глубоком поцелуе, отдавая телу вибрацию прямо в горло. Курсед отстраняется, напоследок недолго сминая нижнюю губу, где выступили аккуратные бусинки красного цвета, выпрямляясь, упираясь руками в холодную стену. Он улыбается, наблюдая за тем, как Акума рвано дышит, хватая воздух припухшими губами, блестящими в слабом свете лампы на столе. Курсед опускает ладони ему на бёдра, сгибая ноги, целуя острые колени с выпирающими костями, что натягивают кожу на них. Парень от этого мелко вздрагивает, жмуря глаза на секунду, медленно приоткрывая их, чтобы наблюдать за каждым движением из полуопущенных ресниц. Курсед смотрит на Акуму сверху вниз, вылизывая взглядом каждый уголок голой кожи, каждую натянутую мышцу поджатого живота, каждое оставленное собой пятнышко - эмоциональная ветрянка, что вмешивается в природный пурпур на щеках и шее. Сжимает колени, поглаживая их большими пальцами, разводя в стороны, пока парень безуспешно пытается спрятать лицо за взмокшими волосами - на щеках выступил румянец, но есть ли смысл для смущения? Если ли ещё хоть что-то, чего стоит смущаться? Курсед на это тихо смеётся, касаясь губами внутренней стороны бедра, проходясь по ней языком от самой коленки до тазобедренных косточек, выпирающих так явно, словно горы в бескрайней пустыне. Кусает их совсем не сильно, на что чужой член дёргается, и губы закусываются до белых пятен. Акума буквально задыхается, давясь собственным вдохом, когда Курсед разводит его ягодицы, водя пальцами по промежности и надавливая кончиками на вход. Он прикусывает дрожащую губу, не разрешая себе новый поток порочных звуков, что пузырятся внутри, доведённые до кипения, окончательно кроша его, вцепляется в бортик кровати, пытаясь удержаться в реальности, жмурит глаза от внезапной жгучей боли, что пронзает его изнутри, чувствуя, как чужие ладони сжимают его бёдра, не давая отстраниться: Курсед далеко не скупец - сразу два пальца проталкиваются в сжавшийся проход, оглаживая его перед этим холодным лубрикантом, неприятно текущим по ягодицам вниз. И не идиот - пальцы без труда входят внутрь, сразу на три фаланги. Иногда хотелось, чтобы они познакомились по иному - не в школьном коридоре во время линейки, и не за одной партой, укрываясь учебниками по химии. Иногда хотелось, чтобы все было иначе - чтоб за руку можно было взять друг друга не только в комнате, пока мама на работе, и к губам припасть не только за закрытыми дверьми, а прямо там - на станции метро, где их ветки расходятся, пересечённые холодной платформой, прямо на глазах у сотен людей, держась за руку как в последний раз, прежде чем запрыгнуть в убывающий вагон. Но их имена вычеркнуты из списка действующих лиц, внесены в чёрный список вселенной, заставляя довольствоваться этим - неспешными взглядами и пылким отыгрышем. Но им нравится и это, а значит какая к чёрту разница. Сейчас Акума чувствует его всем телом, каждой клеткой организма. А большего ему и не надо. Курсед проникает в тело одним резким толчком, прикусывая губы от болезненной узости. Акума цепляет зубами костяшку пальца, глуша щиплющую боль, глуша скулёж, что режет горло, стараясь всеми силами не рассыпаться, пеплом опадая на кровать. Глаза тут же намокают, картинка начинает плыть, когда все внизу жжёт и пылает, когда собственный член трётся о впалый живот, где сквозь угасающий рельеф бывшего пресса просматривается бугорок, что очень нравится парню сверху, настолько, что он проводит по нему рукой, ненароком надавливая пальцами, обхватывая чужую головку, красную и горячую, размазывая потёкшую смазку. Тело от такого трясёт - Курсед целует солёные губы, слизывая скатившиеся из глаз слёзы, точно одолеваемый жаждой, словно эти дорожки в миг стали слаще любого нектара, вкуснее любимого винограда на спирту. Головка упирается в нужную точку, надавливая на железу, от чего ладони на спине сжимаются, царапая кожу. Стон дерёт горло, и Курсед покорно сглатывает его, забирая растворяющийся на губах протяжный звук. Затуманенный взгляд зелёных глаз смотрит с нескрываемой мольбой, что плавает где-то там на дне, с мольбой о том, чтобы тот повторил; повторил то, отчего крышу сносит безвозвратно, заставляя выгибаться навстречу, откидывая все сомнения в дальний угол. То, что действительно лишает рассудка, разбивая его на части. Курсед усмехается, растягивая один уголок рта в кривую линию, и снова проходится по железе, от чего Акума несдержанно стонет, запрокидывая голову и тут же зажимая свой рот рукой - мама в соседней комнате все ещё спит, разбудить её прямо сейчас было бы не очень хорошо. Член с каждым толчком все сильнее давит по комку нервов, заставляя тело дрожать, а глаза жмуриться - только бы не завыть во все горло, но чужие губы сцеловывают каждый неразборчивый шёпот, не давая ему выбиться наружу этой небольшой комнатки. -Постарайся не кричать, - проводит большим пальцем по губам, размазывая собственную слюну. - Громко. Курсед говорит что-то ещё, но Акума не слышит. Он жмурит глаза, но это лишь сильнее погружает его в бездну, где каждое касание, словно чума, поражает его болезненное тело, от них ломит кости и зудит везде, жар бьёт по склизкому мозгу. Курсед чувствует то же самое - парень уверен, хоть знать на сто процентов и не хочет. По комнате с плотно зашторенными окнами, где пахнет дымом от одноразок и специями от валяющихся на столе чипсов, разносятся звуки шлепков, хлюпанья смазки со сбитым дыханием, которое в сочетании с тихими осторожными стонами смешивает опасный коктейль. Коктейль из смирения и скорби, запертых в коробке непонимания, которые на утро отдаются голосом смеющегося похмелья - это молодость, а она прощает все, даже подобный абсурд под тегом лучшие друзья и парными аватарками в телеге. Акума подтягивает подрагивающую руку к чужой голове, что склонилась низко, чтобы мазнуть губами по другим, таким же пунцовым, похожим на спелую вишню. Цепляет пальцами тугую резинку, сдавленно мыча в поцелуй, чувствуя тяжесть в животе, от которой подбрасывает вверх, оттягивая её, выпуская из короткого хвоста тонкие крашеные прядки, что тут же падают ему на лицо, щекоча нос и щёки. - Твоей маме это очень не понравится, - шепчет в ухо, толкаясь в него носом, от чего Акума вздрагивает, ощущая острые зубы на мягком хряще. - Тогда нам придётся быть быстрее, - тихий стон разрезает сознание, глубокий и почти надрывный. Впивается ногтями в чужие напряжённые плечи, совсем не контролируя силу - Курсед улыбается сверху, подаваясь бёдрами до упора, до быстрых слёз из глаз - ему это нравится. Им обоим это пиздецки как нравится. Акума сдавленно пищит от неожиданности, распахивая блестящие зелёные глаза, когда член наполовину выходит и тут же заполняет его снова, вторя в такт скользящей руке, что растягивает кожу и оглаживает головку, не давая закончить раньше времени. А искры уже летят в распалённом сознании - и как долго они продержатся? Темп сбивчив. Бесконтролен. Безумен. Он перехватывает тонкие запястья, сжимая их над головой, не давая более скрыть блестящие глаза - то ли от застывших там слёз, так и не опавших на щёки, то ли от переизбытка кипящих эмоций - не чувств, их здесь попросту нет. Улыбается, когда видит секундное смятение, когда видит, как оно тут же ломается, стоит члену скользнуть глубже, сильнее растягивая мягкие ребристые стенки, как брови вскидываются и руки дёргаются в сильной хватке - их маленькая игра где победителя нет и не будет, в которую они сами согласились играть, ещё тогда, когда мест в классе больше не осталось. Он двигается быстро, размашисто, пальцами сжимая кожу до красных отметин, которые потом превратятся в лиловые бутоны на снегу, касаясь зубами кожи на плечах, прикусывая, посылая мелкие разряды тока, заставляя сильнее прогибаться в спине, утыкаясь носом в собственный локоть, вжимаясь головой в измятую подушку. Курсед груб, но это не значит, что Акуме это не нравится. Толчки становятся быстрее, рванее, руки на бёдрах сжимаются, уже совсем не контролируя силу в напрягшихся пальцах. Внизу - склизко и влажно, сверху - до сухого горячо, и воздух вспыхивает маленькими огоньками - кажется, они оба сходят с ума? Сходят, до зыбкого пепла рассыпаясь на одноместной кровати, пока ночной холод съедает коридор снаружи. Входную дверь они так и не закрыли - да и есть ли теперь в этом хоть какой-то смысл. Курсед перемещает руки с покрасневших бёдер на бока, сминая и их тоже, прижимая к себе тёплое тело, наклоняясь ниже, слепо тычась губами куда-то. Хотел попасть в губы, что приоткрылись навстречу, ловил их остатками сил в налитых конечностях, но те касаются щеки, места под глазом, где впалая скула берёт своё начало, в момент лишая рассудка - в голове щёлкают искры, не давая более соображать, находиться на грани удовольствия и чего-то большего, чем немой секс, как с экрана оранжевого сайта. Курсед кончает, прикусывая собственную губу, чувствуя, как крашенные ногти впиваются в спину, всё-таки оставляя пару красных полос. Чувствами здесь и не пахнет - пахнет прелыми телами и пивом из рюкзака, пахнет холодом из продуваемого окна и остатками специй на пальцах. Чем угодно - но не чувствами. И нет, они не встречаются, ни в коем случае: 14 февраля праздник для отсталых долбоёбов - они делают селфи на фоне плюшевых медведей и сердец в супермаркете, потому что от них блевать тянет. В руках родное пиво и чипсы в рюкзаке - никаких конфет и шампанского - они лижутся под эмо реп в подъезде, ведь любовь и чувства полный отстой, а свечи всего лишь цветной воск на столе. Парные аватарки? - что за бред. Пока сын шлюхи и дочь шалавы пытаются всеми способами показать свою интернет любовь, они отдают дань уважения любимому аниме, аккуратно обрезая кадры с двумя персонажами. Они не встречаются - ни в коем случае. Они друзья, просто их дружба немного шире, чем 4 буквы. А секс без чувств - их самая великая привилегия. Оргазм противно слепит глаза, радует только, что не у него одного, и тяжёлое рваное дыхание наконец выбивается из груди, разрезая на секунду затихшее пространство. Акума убирает прилипшие ко лбу пряди волос, раскидывая их в обе стороны. Перед глазами все плавает, сердце бешено стучит в груди, отдавая ударами в ушах, словно по большой барабанной установке. Курсед подходит к окну, в одних наскоро натянутых спортивках на голое тело. Опирается на хлипкий подоконник, пальцами цепляя щеколду, опуская ее до упора вниз - деревянная оконная рама открывается со скрипом, впуская в душную комнату сильный поток холодного зимнего воздуха, что тут же оседает на всех поверхностях, стелется по полу, приятно щиплет горячую кожу. В руках тут же оказывается сигарета. -Что по часам? - Акума прикрывает глаза, слыша, как собственное неровное дыхание разбивает остывающую комнату. Тело все ещё фантомно ощущает чужие прикосновения, запястья жжёт, по бёдрам бегут мелкие мурашки. Холод от окна неприятно кусает голые ноги, заставляя накинуть на них плед, сброшенный до этого на пол. Хочется пойти в душ, чтобы шумные струйки воды градом били по разморённому телу, обжигая все выступившие синяки от чужих рук, чтоб воспоминания, ещё совсем тёплые, как кровь в жилах, ожили яркими красками, пёстрыми бутонами салютов в голове, но сил нет даже на то, чтобы протянуть руку к тумбе, ища на ней свой телефон, проверяя те немногочисленные чаты в телеграмме. Курсед задумчиво смотрит в окно: снег крупными хлопьями оседает на острые ветки, дороги уже и не видно - пробираться сквозь эти сугробы утром будет очень трудно, особенно метру с кепкой. Чуть хмурит брови, пытаясь разглядеть стрелки на настенных часах. -Пять, - выдыхает тихо, вместе с терпким сигаретным дымом. От него тянет горьким шоколадом, что уже впитался в ткань домашних штанов Акумы, в его школьное худи и шарф. Нет, сам он курит не часто - мама может спать спокойно. Табак в его лёгкие попадает другим путём, при помощи посредника, что плотно смыкает губы, не давая отстраняться, пока дым не оближет девственное нёбо полностью. Курсед запускает пальцы в свои волосы, чувствуя, как длинные взмокшие пряди твердеют от холода, неприятно касаясь плеч, зачёсывая их назад. Придётся выпросить у Акумы резинку, а то училка по физике опять орать будет. Он повернулся лицом к парню на кровати, вылавливая его глаза в тени комнаты, делая ещё одну затяжку, пока дым тонкими струйками утекает в открытое окно. - Четыре с чем-то, но пять почти. -Ещё два часа.