Семья

Маша врывается в комнату, словно ураган — дверь открывает с размаху (спасибо, что не с ноги) так, что та с грохотом бьется о стену, локтем ударяется о косяк, ругается, фырчит. Растрепанная, злая, будто из осколков состоящая — едва посмотрел, а уже порезался. Я замираю. Ее приход никогда не сулит хорошего. Хорошо может быть, только если к ней прихожу я, не наоборот. — Он украл мои деньги! — взрывается она обвинением, и я понимаю — это не ураган, это гром. На пренебрежительное, даже брезгливое «он» внимание не обращаю — привык. Маша всегда с Денисом так, будто он во всем виноват. Будто он хоть в чем-то виноват. Вместо этого стараюсь зацепиться за суть, уточняю: — Какие деньги? — Мои, — сквозь зубы цедит Маша. Я медленно вдыхаю, стараясь через легкие наполнить себя равновесием. Если это правда, Машина ярость, пожалуй, оправдана, и требовать с нее вежливости и спокойствия бесполезно. Можно, конечно, напомнить ей, что я точно невиновен, но что это даст? — Откуда? Маша шевелит ноздрями, точь-в-точь как быки в мультиках. Она еще в детстве этому научилась, и с тех пор злится именно так — носом. — Я выложила деньги из кармана на полку, — медленно, будто умственно отсталому объясняет она. — И вышла. А теперь их там нет. Я киваю, уточняю, чтобы не делать лишних выводов: — А Денис при чем? — А кто еще? — с деланным любопытством спрашивает она. — Ты? И снова фыркает, будто простуженный ёж. — Не я. Но почему Денис? Маша упрямо поджимает губы, потом нехотя признается: — Я его из комнаты вытолкала. Я внутренне содрогаюсь, но виду не подаю. Если бы Денису сильно досталось, Маша бы ни за что не призналась, что это она его так. Значит, живой. — Он приперся без разрешения, еще и деньги спер! — не встретив возмущений возобновляет обличения Маша. — Вор! Я вдыхаю еще раз, чувствую — не помогает. Видимо, концентрация равновесия в воздухе на нуле. — Пойдем, — зову я и поднимаюсь. Комнаты детей — одна напротив другой. Машина — за плотно закрытой, выкрашенной в черный с жуткими, красными разводами дверью. Дениса — всегда открытая, светлая. Будто рай и ад в пределах одной квартиры — и дети такие же. Ну почему дьяволом вечно выступает Маша? Раньше они с Денисом жили вместе, но мы сдались, расселили их по разным углам, чтобы хоть немного снизить градус конфликта. Без личной спальни и нам, конечно, не слишком удобно, но дети ведь важнее… Я вхожу в комнату к Денису и чувствую затылком, как в этот момент начинает ликовать Маша. От этого жутко. Денис сидит на кровати, уткнувшись носом в книгу. Делает вид, что не видит меня, что вообще всю жизнь тут и просидел, но я замечаю, как его взгляд подскакивает, встречается с моим и тут же опускается снова. Щеки у него красные — не плакал, но, видимо, очень хотел. — Денис, — зову я, решив ему подыграть. Как бы там ни было, пока я точно не знаю, что произошло, дети в равных положениях. Машу не делает жертвой то, что она первая пришла жаловаться. — Я не брал, — обиженно бурчит Денис, даже не убирая книгу. Кажется, его обижает сама та мысль, что я вообще мог в такое поверить. — Да как же, — язвительно замечает Маша. Она кидается к полкам, хватает с одной из них копилку Дениса, трясет и заявляет: — Он их просто спрятал уже! — Пап! — обиженно вопит Денис. Копилка главная его драгоценность. Он уже больше года копит на какого-то робота, все подаренные и полученные деньги откладывает на него. Мы помогаем, конечно, незаметно подкидываем в копилку мелочь, чтобы хоть немного ускорить процесс. Маша, услышав это, звереет, швыряет копилку обратно на полку, подлетает к кровати и визжит: — Не называй его так! — Маша! — возмущаюсь я. Денис поджимает губы. Я мотаю головой. Когда мы сошлись с Алёной, я подозревал, что просто не будет, но все равно не думал, что окажется настолько тяжело. Не думал, что тяжело будет именно с Машей. — Выйди, — прошу я. Маша машет ноздрями так, что, кажется, вот-вот на них взлетит. Денис сутулится, будто точно знает, что будет дальше, и это на удивление помогает — Маша тоже начинает в это верить, демонстративно резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Денис смотрит на меня всего мгновение, а потом кивает сам себе, поднимается, нарочито медленно расправляет одеяло и тянется к завязкам на штанах. — Денис! — возмущаюсь я. Прекрасно понимаю, что происходящее — моя вина, и от этого злюсь еще больше, хотя не должен бы. Хотя бы не сейчас. Он замирает, вскидывается мол, что еще? Что не так? — Ты можешь называть меня так, как хочешь, — говорю я, потому что это, вообще-то, важнее всего. Когда я познакомился с Алёной, Денису было шесть. Сейчас ему девять, и он — мой. Что бы ни говорила Маша. — Ты ее папа, — нерешительно возражает Денис. — Маша же маму не зовет мамой… Я поджимаю губы, придумывая, что бы ответить. Денис и правда ведь хочет звать меня папой — всегда зовет, если Маши нет рядом. А Маша хочет, чтобы все было как раньше, и не признает ни мое право снова жениться, ни право Дениса не поддерживать ее бунт. Слова так и не приходят, и я ухватываю Дениса за плечо, подтягиваю к себе. Он не сопротивляется, утыкается в меня лицом, потом шепчет: — Я правда не брал. Тихо шепчет, совсем без надежды. Я проклинаю себя за тот раз, когда выпорол его, хоть это и было, вообще-то, за дело. — Я знаю, — как можно увереннее говорю я. Наверное, это ужасно — не верить родной дочери, но не верить Денису я сейчас не могу. Если бы он торопился со своим роботом, он бы давно уже согласился получить его как подарок на день рождения, например. А воровать бы не стал — тем более у Маши. — И знал, — добавляю я, потому что это даже важнее, хоть и не совсем правда. Я окончательно все понял, когда зашел. — А к Маше зачем заходил? — Она сама позвала, — признается он. — Наушники попросила… Денис сокрушенно качает головой, явно жалея, что поверил сестре и пришел, и мне становится его бесконечно жаль. Он ведь в том же положении, что и Маша, почему все шишки ему? Выяснять это в комнате Дениса не у кого, и я, убедившись, что тот в относительном порядке, ухожу от него, иду к Маше. В этот раз и мой визит к ней хорошо не закончится, но думать об этом невыносимо, и я не думаю —просто стучусь, а потом вхожу. Маша недоуменно таращится. И правда поверила, что добилась своего. — Денис не брал твои деньги, — спокойно говорю я. И, чтобы не делать ситуацию совсем уж безвыходной, предлагаю: — Давай поищем, может, ты просто не на ту полку положила? Маша бычится, скрещивает руки на груди и сутулится. Я уверен, что никаких денег и не было, но слабовольничаю, не хочу доводить ситуацию до, казалось бы, логического завершения. — Значит, ему ты веришь больше, — констатирует она, прищуриваясь. Я чувствую, что меня загоняют в ловушку, и сдаюсь, отвечаю ей в тон: — Я верю в правду. — Вот как, — кивает она. И идет к кровати. В отличие от Дениса, Маша с ремнем знакома близко, даже слишком. Ближе, чем мне того бы хотелось — примерно на столько раз, сколько я его вообще применял. Я стараюсь вспомнить, что спровоцировало меня на такие меры в первый раз — еще давным-давно, когда Маше было не больше, чем сейчас Денису. Когда мы с ее матерью и подумать не могли, что однажды разойдемся… Вспомнить не получается. Маша ложится, уже лежа аккуратно спускает штаны, утыкается лицом в подушку. Я понимаю, что ремня на мне нет, и ловлю себя на мысли, что с самим фактом предстоящей порки уже смирился. Оставлять Машу вот так лежать и ждать, пока я иду до шкафа, а потом возвращаюсь с орудием казни — жестоко. Но я иду. Не чтобы сделать Маше плохо — чтобы дать себе хоть минуту на размышления. Возвращаясь, я ожидаю, что она так и продолжает злобно дышать в подушку, а потому, услышав всхлипы, подло радуюсь. — Зачем было обвинять брата в воровстве? — спрашиваю я как можно спокойнее. — Он мне не брат! — возмущается Маша. Ее голос дрожит, выдавая прикрытое яростью отчаяние. — Денис ни за что не стал бы у тебя красть, — говорю я, специально пропуская ее вопль мимо ушей. Маша упрямо молчит. Я вздыхаю, приподнимаю ремень, укладываю его поперек ее ягодиц, примериваясь. Вижу, как они сжимаются. Сжимаюсь сам, замахиваюсь. — Он уже украл, — всхлипывает Маша. — Лучше б деньги… Так и не совершивший ничего из задуманного ремень плавно опускается мне на плечо. Я дергаюсь от неожиданности, додумываюсь опустить руку. Маша, так и не дождавшись удара, сжимается еще сильнее, будто думает, что, взяв паузу, я коплю силы, чтобы потом бить побольнее. — Я твой, — говорю я, сворачивая ремень и неловко запихивая его в карман — не удобства ради, а чтобы убрать его с глаз. — Не только твой, но твой. Маша упрямо мотает головой. Получается плохо — видимо, тереться лицом о подушку неприятно. — Денис не виноват в том, что ты ревнуешь, — говорю я, делая ей, наверное, в сотни раз больнее, чем сделала бы порка. — Неправда! — кричит Маша. — Правда, — возражаю я. — И ты могла бы общаться со мной, а не подставлять его, чтобы привлечь внимание. Я ведь не был занят. Маша снова мотает головой. Мне хочется сесть рядом и обнять ее тоже, как только что я обнимал Дениса. Я сжимаю кулаки, собираясь, и иду к двери, даже не прикоснувшись к ней. Совесть кричит, что это жестоко. — Извинись перед братом, и можешь приходить, — говорю я, выходя из ее комнаты. Потому что это — милосердно. А для воспитания добавляю: — Не воруй меня у себя. Закрывая дверь в ее комнату, я слышу рыдания, но не оборачиваюсь. В конце концов, Маша не единственная в семье, кто способен чувствовать. И ей пора это понять.