'Саму

Дазай чувствовал, что не должен так страдать — по крайней мере, ему не хотелось бы. Неспособный интерпретировать свои чувства, он терялся в их дремучем лесу, тонул в омуте, но все равно ощущал, как разбивается его искалеченная душа на мельчайшие осколки. Он думал, после смерти Оды такое его больше никогда не настигнет. Что ж, видимо, даже умнейшие ошибаются. Дазай бережно хранил свою боль на протяжении семи лет, с тех пор, как встретил рыжеволосого беса, посмевшего буквально наступить на него — с сильным ударом словно ожило его сердце, замёрзшее от холодного речного воздуха. И лишь спустя почти пять лет после их встречи эти страдания вышли наружу, начали кровоточить и чуть ли не гнить, причиняя столько переживаний, что казалось, будто он не был способен этого вынести. Нет, этот случай нельзя сравнивать со смертью Одасаку. Это разные вещи. Осаму за годы в мафии же было достаточно иногда касаться, в остальное время — изучать взглядом и замечать, как снова по-новому заиграл солнечный свет в карих глазах. Или как появляются причудливых форм отблески на шелковых волосах. Или как ощущается под пальцами теплая кожа, кожаная куртка или странного кроя пиджак, материал ошейника на бледной шее, тяжёлые цепи, серьги и кольца. Затем Осаму, уйдя из организации, привык к тому, что рядом больше нет солнечного тепла, нет насмешливого тона в приятно-грубоватом голосе, нет дерзкого блеска в карих глазах. Дазай привык к пустоте внутри, которая разверзлась после ухода Оды, а потом лишь расширилась и почти поглотила его всего после ухода из мафии, и затем медленно затягивалась благодаря коллегам из агенства. Осаму привык дразнить Куникиду, наставлять Ацуши, корчить из себя послушного работника перед Фукудзавой. Он научился избегать ранений, чтобы не приходить на лечение к Йосано, начал понимать Рампо, подружился со всеми ними. Но внутри всегда что-то болело. Не кровоточило, но саднило где-то на фоне, и бывало замечено лишь тогда, когда вокруг не было людей и шума. Осаму ненавидел такие моменты. Дазай все семь лет был готов отдать свое сердце, лишь бы это ощущение закончилось, но все равно обрастал иглами, приобретая плотный панцирь из притворной ненависти. Осаму знал, что ему лишь позволено так вести себя, и если бы он ничего не значил для Чуи, то был бы уже мертв. Не то чтобы он был против. — Эй, 'Саму, — однажды произнес рыжий, слезая с байка, — как ты видишь этот мир? Дазай в свои пятнадцать подумал, что это очень странный вопрос. В тот момент он отходил от быстрой езды, которая почему-то всегда дарила кучу адреналина и странных эмоций — в основном, он сходил с ума от того, как прижимался к чужому телу или обвивал тонкую талию руками. В конце концов, Дазай не ответил, заворожённый произношением своего имени. Рыжий ударил его по плечу и вошёл в здание, затем разгромил какую-то шайку и они поехали назад. Затем Дазай привык к этому обращению, которое появлялось только по серьезным вопросам, заменяя собой «бинта», «мумию» и «скумбрию». — 'Саму, ты снова за свое? — Эй, 'Саму, придурок, какого хуя ты лезешь на рожон? Жить надоело? — Пф, 'Саму, ты вообще спишь? Неудивительно, что ты сегодня туп, как никогда. Дазай так привык к Чуе, к тому, что он живёт где-то в этом городе, что жить без этого осознания казалось невозможным: оно грело одним своим существованием, принося как боль, так и странное спокойствие; ощущение того, что Осаму контролирует что-то в своей жизни. Ощущение того, будто он кому-то нужен. Оно заставляло дышать, хотя, конечно, не имело решающей роли: у Дазая было много ценных вещей вокруг, было бы странно, не дорожи он ими в своем особом смысле. Просто было приятно держать в уме, где-то внутри, на подсознательном уровне, что Чуя жив, он в порядке… Что он есть. Просто есть, на физическом уровне, в любом проявлении: знакомый байк на обочине, похожая шляпа на прохожем, вино, пахнущее, как он. А затем, в конце концов, Накахара плавно оплел все восприятие жизни Дазаем, да так мягко, что тот и не заметил. — Слизняк! — кричит Дазай, вешая плащ на крючок. — Я вижу мир твоими глазами. Поспеши сдохнуть, чтобы это прекратилось! — Пошел нахуй, 'Саму! — вторится из гостиной, и бинтованный, улыбнувшись как-то не по своей воле, прикрывает карие глаза. Теперь, вместо вечной фоновой боли, его окружает теплое спокойствие: Чуя остался константой, и не где-то в пределах города, а в их квартире. Дазай, конечно, не лишился проблем — их стало только больше, но теперь его это место удерживало сильнее, чем вся жизнь прошлые четыре года подряд. И он готов даже душу свою продать, лишь бы Чуя был рядом и звал его "тупым идиотом 'Саму".