Крупный и пушистый снег

Последнее время, что было удивительно для всех, ударили жгучие морозы, пробирающие до костей, заставляющие дрожать и чуть ли не молить природу, чтобы стало теплее, но, увы, все было бесполезно: окна все так же покрывались узорами, ветер все так же мог сносить с ног, а люди грелись у батарей, надеясь не заболеть из-за холодных сквозняков, пробирающихся в дома сквозь самые маленькие щёлочки. В это время было очень много больных. Даже слишком. Но, несмотря на серьёзность болезней, многие не собирались отправляться на больничный, а в некоторых случаях были против лечения в больнице, если было все слишком серьёзно, — многие пытались переносить болезни на ногах. — И кого же вновь столь милая пора привела с прохладного двора? — Парень, чьи аккуратные косички, заплетенные из передних прядей, мягко ложились на плечи, незаметно подошёл сзади к товарищу, привстав на носочки, чтобы увидеть в его руках карточку нового пациента. — Во имя Архонтов! Венти, дорогой мой, не пугай так,— врач подал медбрату карту пациента, смотря в окно на завывающую метель. — Погоди! Угадаю! — он хоть и хватает карту, прижимая ту к груди, но и открыть её не спешит, пусть и отметил, что та удивительно тонка. — К нам вновь пришёл кто-то, кто лечился по сети, а теперь нить здоровья утерял, как и потерял надежду, теперь пришёл лечиться, а там ужас? Я уверен, что угадал! — Удивишься, но нет,— наблюдая за парнем одним зорким глазом, старший врач слегка посмеялся.— Он очень неспокойно отнёсся к тому, что пришлось лечь в больницу, пока изначально его привёл то-ли его отец, то-ли брат, то-ли парень, то-ли друг,— вальяжное движение рукой, что означало "Я не знаю",— в общем, некто привёл его в больницу какой-то мужчина, доказывающий, что лечение должно быть обязательно. Я карту только в руки получил, так что даже не знаю всего, а сказанное мной является лишь слухом, но, думаю, можешь забрать его себе, все равно вряд-ли что-то серьёзное. На это Венти, так звали парня с двумя аккуратным косичками, не ответил ничего, уже распахнув впрямь слишком тонкую книжку, пока глазки очень быстро начали изучать все, что написано, а после чего взял аккуратную записочку — они с врачами их главной больницы, откуда и отправляли лежать в стационар, очень часто обменивались записками в карточках, давая пояснение или просто комментарий.— читая и её. Все же он относится с особой осторожностью и трепетностью к своим больным, пусть и выглядел слегка легкомысленным, волновался за каждого и считал своим долгом вылечить каждого так быстро, как сможет, так качественно, чтобы им точно стало легче. "Это пройдёт с возрастом, когда настанет профессиональное выгорание,"— так, смотря на эту воодушевленность и волнение, говорили все бывалые врачи, которые приняли уже множество людей, а некоторые врачи и видели смерть своими глазами, понимали, что смерть была по их вине. А он не верил. Это стремление и рвение навсегда — так говорила душа парня, которому без малого двадцать пять лет. — Алё, гараж, ты тут? Я с кем разговариваю? Из мыслей вывел щелчок чужих пальцев прямо возле глаз парня, а звук проник, кажется, в самую глубину души, заставив вздрогнуть, теперь уже находясь "тут", а не где-то в ином месте, находясь мыслями конкретно в этом коридоре и в этой больнице. — А? Да-да. Так о чем ты там? —Домой собираешься или будешь здесь всю жизнь стоять с чужой карточкой в руках? Уже смена кончается, можно домой, а после и по бокальчику,— последнее слово стоящий напротив протягивает с улыбкой, слегка наклонив голову. — Я ночную возьму, надо нового больного осмотреть, нужно анализы у него взять, проверить, таблетки дать,— он вновь быстро тараторит, смотря на карточку, которую держит в руках, на что слышит тихое цоканье языком своего коллеги. Думает Венти недолго: уже скоро уносится в сторону стойки приёма, чтобы узнать, в какое крыло и палату отправили его пациента. Сердце неспокойно отбивало сбитый ритм. Тудум-тудум, тудум-тудум, тудум-тудум.. Все про все занимает парочку минут, после которых он уже, постучав по двери в палату аккуратно и негромко, чтобы не разбудить, если находящийся внутри уже спит, входит в помещение, быстро осматривая привычную палату, примечая фигуру человека, что стоял напротив подоконника и смотрел на падающий на задний двор здания больницы белый и пушистый снежок, чьи хлопья медленно и плавно, будто боясь, спускались на покрытую снежной пеленой землю. — Давайте Вы отпустите меня? Я не болею, я здоров целиком и полностью, Ваш коллега,— произнесенное с явным ядом в голосе слово режет слух,— лишь выполнял свою работу неверно. — Доброго вечера. Я осмотрю Вас, дальше посмотрим, — от весёлого голоса осталось лишь слабое и тихое эхо в воспоминаниях стен, ведь теперь врач уже серьёзно, будто мать, отчитывающая детей, говорит лишь эти слова, крутя чужое имя в голове, ведь фамилию он, увы, не удосужился запомнить. Его собеседник покорно садится на койку, позволяя провести быстрый осмотр и, что было удивительно, не проявляя никакой, как упомянули в записке, "слабой буйности и непослушания". Конечно, предполагал изначально Венти иначе, но, теперь уже зная все симптомы и сопутствующие признаки, он поставил диагноз мгновенно, даже не скажешь, что не является полноценным врачом, а теперь быстро попытался решить в голове трудную задачку: как и вылечить человека, и не держать его тут долго? — Договоримся так. Вы слушаете меня во всем, и через неделю я отправляю Вас на домашнее лечение, в противном случае несколько неделек полежать придётся,— конечно, несколько неделек были приувеличением, но никто это ведь и не докажет, правда же, да ведь у его собеседника и не остаётся выбора, он соглашается, пусть и, кажется, не до конца доволен этим.— Вот и славненько, Сяо, — медбрат улыбнулся, упирая руку в бок и вновь продолжая серьёзно,— дежурный врач должна была оставить Вам таблетки, пейте их и ложитесь спать, утром назначу иное лечение. Он узнал его состояние здоровья. Он выяснил все, что хотел, а сейчас, как рассудил сам парень, может идти, пожалуй, даже домой, хотя желания нет, поэтому парень остаётся в больнице, направляясь в крыло отдыха персонала, резко остановившись возле окна, пока взгляд уперся в пушистые снежинки, вновь и вновь завораживающие. Снежинки мягко падали с темного неба, медленно, дрожа от каждого слабого дуновения ветерка, который был готов унести их в дальние уголки улиц, но покорно наблюдал, как и редкие люди, не очень спешившие по своим важным делам, поражаясь красоте мягких и нежных снежинок. Он неслышно опускался на старые одеяла снега, холод, так спонтанно пришедший с хлопьями снега, леденил душу и окна, вырисовывая узоры на продувающих в некоторых местах окнах больницы. Все замирало, засыпало, исчезало под слоями холодного и равнодушного снега, а он все шёл и шёл.. *** Неделя пролетала быстро, кажется, даже слишком быстро и незаметно. Первое время было официальное общение уровня врач-пациент, хотя общение больше со стороны Венти, который все пытался узнать побольше о своём доверенном больном — конечно 'своем' чисто теоретически, ведь практически он был свой собственный, да и пациентом являлся иного врача, который лишь скинул на младшего эту обязанность, — пока Сяо пусть и отвечал коротко, предпочитая молчать, но все же отвечал, позволяя узнать о себе много того, что не вносилось в поля медицинской карты, лишь все больше и больше рассматривая лечащего его человека. После, очень даже быстро перейдя эту границу, медбрат начал относиться к больному, как к другу, часто рассказывая что-то, а иногда в голове признавая, что он не хочет его отпускать и выписывать, несмотря на обещание. Привычка проверять всех пациентов и сидеть с каждым перешла в привычку зайти к каждому, спросить самочувствие, напомнить о таблетках и идти вновь в одиночную палату полюбившегося за пару дней пациента, что даже заметил друг-коллега парня, начав слегка даже подкалывать его на столь весёлую, по его личному мнению, тему. — Ну и, представь, она мне говорит, что собирается перевести меня в больницу на другой конец города,— пока работник медицинского заведения рассказывал, ведя осмотр, его пациент выглядел как-то даже непривычно, будто думал о чем-то.— Ну-с, мой милый друг, я обещал, по истечению недели выполняю обещание, так что можете собираться, я быстро оформлю все для перевода тебя на домашнее лечение, думаю, через дней пять к участковому врачу подойдёшь, выпишет окончательно. Как бы горько сам юноша не ощущал себя в этот момент, обещание было обещанием — его изменить было нельзя, да и состояние больного становилось удовлетворительным, он быстро шёл на поправку. Он улыбается, слегка в этот момент привычно показывая аккуратные ряды белоснежных зубов, а после чего подходит к двери из палаты, желая направиться за чужой медицинской картой, пока аккуратные плечи слегка дрогнули, а тонкие руки укутали плечи плотнее в медицинский халат. Впрочем, такое неудивительное и привычное действие, да вот Сяо, сидя на своей койке, ощущал его как-то не так, смотря на уходящего врача, пока его собственные светлые глаза хаотично бегали по палате, помогая этим мозгу думать. — Стой,— не столько просьба, сколько приказ, от чего Венти оборачивается, убрав руку с дверной ручки, мгновенно замирая, ведь к нему, кажется, за секунду приблизились, теперь взяв за руки. Следующего не ожидал он точно, ведь через долю малейшего мгновения его поцеловали, не давая отстраниться: за спиной дверь, а перед ним его пациент — да и, он не хотел это признавать, отстраняться не хотелось. Слишком мокрый и развязанный поцелуй заставлял ноги едва ли не подкашиваться, опираясь на дверь с слишком чётко ощутимыми в этот момент небольшими неровностями, пока руки врача с силой, будто намекая, что сопротивляться не получится, сжимали. Было неясно, кто кого кусал в этот момент, чьи губы пострадали больше, а в накаленном воздухе повисла недосказанность, оставляющая в замешательстве. — Подожди, отспусти меня, мне надо работать, это неправильно,— тихо и неуверенно, сбиваясь бормочет медбрат, пытаясь высвободить руки, как только поцелуй разорвался. А сердце предательски сильно стучало в груди. Тудум-тудум.. А ему не отвечают, вместо этого целуя обнаженную шею и доходя аккуратными поцелуями до границы халата и обнаженной светлой, будто чистый лист бумаги, кожи, пока под халатом скрывалась футболка. Это выбивало воздух из легких, никто и подумать не мог, что кожа, которой чаще всего касались его собственные руки или косички с цветными концами, будет настолько чувствительна. Венти не дают думать и сопротивляться, хотя он сам не хотел бы последнего, пока Сяо сам не уверен, что он сейчас делает, целуя и кусая, будто расписывая узором из укусов чужую шею, а ловкая рука опускается на бедро, слегка, как кажется ему, сжимая его, но лишь потом станет ясно — останутся следы. Все происходит слишком быстро, остаётся лишь успеть закрыть изнутри дверь в палату, чтобы прервать неожиданных возможных гостей, пока губы вновь сплетаются в поцелуе, затуманивают мозг, заставляют почти падать, откидывают попытку схватиться за что-то рукой. Осознание на медбрата накатывает лишь в тот момент, когда его роняют, отстранясь от поцелуя, на больничную койку. У них нет смазки. И быть её тут не может, как и замену, увы, чем-то невозможно сделать — мази, крема и прочие бредни подходят для этого мало, остаётся лишь.. — Подожди, я не..,— он упирается рукой в чужую грудь, но не договаривает, обрываемый своим партнёром. — Всё будет хорошо, я не причиню тебе боль,— лишь эти слова обрывают его, а он и верит. Отчего-то верит без остатка и отдаётся чужим рукам, снимающим его одежду и откидывющим медицинский халат, который, как в голове подметил сам Сяо, был идеален на этой поддающейся сейчас фигуре, даже слишком. А ведь человек под ним таял от действий верхнего, так плавно очерчивающего каждый изгиб приятного тела, кусая многие места, было эстетическое чувство, будто алые георгины из меток распускались на теле, пока в контраст мягкие и горячие поцелуи покрывали сверху каждый укус — каждое действие отдавалось приятной волной в голову. Едва была возможность сдерживать и глушить стоны, ведь в соседних палатах так же есть люди, а значит их могут услышать, их не поймут, приходилось кусать свое запястье, кусать свои губы до крови, пока ловкая рука опустилась на резинку нижнего белья, плавно стягивая его и специально слегка, будто случайно задев, касаясь полового органа, что вызывает табун мурашек по всему телу. Казалось, что его руки везде. Венти шумно выдыхает, тянется губами к чужому лицу, слегка смазанно целует куда-то в скулу, после чего кусает губы до крови, которая тонкой струйкой немного попадает в рот, заставляя тяжело сглотнуть скопившуюся слюну и жидкость с металлическим привкусом, пока уже смоченные обильно в слюне два пальца входят на фалангу в него. Это больно, ведь слюна все равно не заменит полностью смазку, особенно если все происходит впервые. Но в контраст к боли было тянущее желание, пусть его и отрицали, смешиваемое со сладкими поцелуями. Быстро.  Слишком быстро происходит все, а все чувства и ощущения скручиваются в комок из боли, наслаждения, стонов и мысли "Нас не должны услышать". Сяо входит медленно и придерживает медбрата за бедро. Целует в мягкую и чувствтиельную кожу, давая недолго привыкнуть, а у Венти весь воздух из груди выбивается, тот вытягивает пальцы на ногах и стонет приглушенно в свое запястье, кусая его до боли, целиком и  полностью отдаваясь чужим прикосновениям. А Сяо понимает без слов, как и понимал его в те моменты, пока медик рассказывал ему какую-то чушь из своей жизни, закидывает чужие ноги себе на талию и медленно толкается. Сам уже давно возбуждён едва не до предела, а податливое и жадное к касаниям тело под ним окончательно сбивает разум. Хочется вбивать его в кровать, пока тот не забудет своё имя, не забудет, где они и что происходит. Венти закатывает светлые глазки, переплетая свои руки с чужими, поддаваясь бёдрами и позволяя ускорить толчки, позволяя вжимать себя в кровать, позволяя кусать и оставлять засосы на всех, даже самых видных местах — об этом подумает потом. Сейчас ему слишком хорошо, им обоим слишком хорошо. Громкий стон от нахлынувшего оргазма приглушает поцелуй, пока тело выгибается дугой в чужие руки, а разум медика затуманивается, неожиданно и ярко бросив в отключку от перенапряжения, а после и от экстаза. *** Сяо массажирует чужую голову, проводит рукой по спутавшимся волосам, ведь Венти, сам того не замечая, слишком извивался, пластаясь на кровати. Он не перейдёт на домашнее лечение и будет специально оттягивать выписку, он готов болеть сколько нужно, лишь бы вновь и вновь быть здесь, быть рядом именно с этим медбратом, именно с этим человеком.