Назад в прошлое

Ещё один стих, ещё один поиск чего-то святого, Ещё один шанс всё исправить Когда всё молодо и весело, Ничего не потеряно, ничего не выиграно, И никаких последствий не предвидится.

***

Перед глазами разноцветные пятна, в ушах тонкий звон, у Даниса сердце стучит где-то не в груди. Оно в горле, отдаваясь пульсацией по издевательски здоровому телу. И голос внутренний, точно голос Юры, повторяет, тянет, выкручивает, чтобы вырвать и выкинуть. Злорадно хихикает и говорит: — Это были Вы, агай, Вы виноваты… — Что за детские трюки!!! — В ответ кричит Уфа и чувствует, как водка подходит к горлу от тошноты. Мужчина орёт в свою шапку, накрывая ею всё лицо, — Я не сумасшедший! Замолчи! Захлопнись! Молю… Ты мёртв, ты не кустым… — О, великие горы Урала, Ах, изумруд божьих рассветов! Рождает великих воинов, Не щадя своего живота, Ах, великого Урала гора! Перед глазами бешеный, потерянный Екатеринбург, который цепляется за его брата. Будто сломанная кукла повторяя: «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю…». Вероятно, впервые Камалия плакала так сильно, надеясь, что её никто не слышит, дрожащими руками сжимая сигарету. Рыжая, вечно цветная Пермь и вовсе зачахла, дыша часто-часто, чтобы не зареветь при детях… Дети. Племянники. Чужие города. — В великолепии теряюсь, И позабыв о мече, пою, Думбыр пляши в моих руках! Прославляй на века, Урал, Ах, прекрасный, необъятный Урал! Сидя на мостовой, посреди улицы, Данис смотрит в никуда, слушая голос младшего брата. Он звучит в глубине его головы, то чистым детским, то прокуренным взрослым тембром, одинаково грея сердце. Где-то в веках остались слова, сказанные друг другу, остались неисполненные обещания и несказанные вовремя признания. Кажется, что Юра и счастлив то, в общем, не был, отдав всего себя на растерзание, словно так и должно быть. — О, Великих гор гряда, Малахитовый блеск, огранённый! Как Вы жестоки, матушка, Умерщвили в утробе дитя, Дав ему бремя воина!.. - Допел Данис Старая, уже забытая смертными и городами песня, чья мелодия всегда казалась слишком тусклой. Был бы у Даниса только один единственный шанс, он бы душу отдал, чтобы всё изменить. Чтобы Юра больше не смотрел на плачущего Костю так тоскливо, будто всё кончилось, так и не начавшись. Уфа бы костьми ляг, чтобы его племянники не потеряли отца. — Слышишь меня?! — Указывая в небо, на котором уже давно не видно звёзд, — Дай ты мне шанс! Я бы всё сделал ради семьи! Слышишь?!.. Колесо времени крутилось со скрипом, под нажимом ослабшей души. Данис чувствовал навязчивую сонливость и то, как конечности слабнут. Ощущение, будто он лёг в тёплую реку, неторопливо покачиваясь всё ближе и ближе к истоку. Становилось всё теплее и теплее, как в остывающей бане, или в лоне матери. Под защитой от всякой ненависти, как во время чтения намаза в юности. Когда-то давно Данис приветствовал утро в молитве, склонял голову перед солнцем, величественно касающимся горных вершин. Сладкая трель соловьёв пробуждала его лучше горячего чая. Привычным было начинать день умываясь в холодной родниковой воде. Мир казался неизвестным и изведанным вдоль и поперёк одновременно. Как день однажды закончится, так и ночь не может быть вечной. Стоя посреди двора из своих воспоминаний, Уфа растерялся, сон был до боли реалистичным. Где-то там, в отдалении хлопотали хозяйки и стучали копытами кони. Сочная зелёная трава росла на каждом шагу, птицы пели, теряясь в утреннем тумане, всё как столетия тому назад. Сердце Даниса пропустил удар, когда конюх подвёл к нему его коня и поклонившись передал узду. Этот жеребец умер в бою под Уфой почти три столетия тому назад. — Карим… — Именно после гибели этого верного товарища, ни одну лошадь Агидель больше не именовал. Большие умные глаза заглядывали прямо в душу и лошадь вдруг зафырчала, нетерпеливо зацокала, точно возмущалась. Давно Данис не был так счастлив, даже если и во сне. Тепло под пальцами и тугие мышцы, всё было словно в реальности, в один прыжок умостившись в седле, Уфа устремился в открытые ворота. В утреннем тумане на главной дороге появилась карета с четырьмя вороными конями. Экипаж, в сопровождении пары охранников и кучера, прибыл с первыми лучами солнца, Казань вышла к брату с вышитым свёртком. На смуглом воинственном лице красавицы была непривычная нежность, когда она подходила к Данису, словно осветив собой утро. В слабом тумане на свёртке виднелись письмена защиты, их в татарских племенах матери готовили своим новорожденным детям. Сердце Уфы забилось в безумном ритме, а руки затряслись, когда он спрыгнул с Карима. На руках Камалии был ребёнок, не старше трёх лет отроду, в его размеренном дыхании, в его чёрных как уголь волосах утро терялось. Сон был слишком сладок, чтобы истерзанное сердце выдержало, неужто, это тот самый день, когда привезли Юру? Тремор не сходил с рук взволнованного Даниса, когда он потянулся за спящим братом, прижимая дитя к себе. Слёзы безудержно полились из его глаз, Камалия даже растерялась. А Уфа позволил бы себе то, что не делал никогда за всю свою жизнь, он мягко коснулся губами розовой щеки. Обнял брата с силой и сжал зубы, стучащие друг о друга, будто от невыносимого холода. Туман рассеялся, остались лишь бусинки росы на траве и чуть открытых цветах. Будто происходящее вовсе не сон, Юра живой, на руках Уфы. — Эне? — Камалия коснулась плеча Даниса, — Что не так? — Апа… — Позвал молочный голос. Юра проснулся и огляделся, испуганно глядя на плачущего Даниса. Его маленькие, пухлые пальчики потёрли щеку Уфы, а губки затряслись, как перед плачем. Нежность охватила зачерствевшее сердце и наполнила тело новой силой. Что за дивный сон, в нём можно исполнить все желания. Кем бы не был Бог, он спас Даниса, не меньше. — Юра… Позови меня, давай, «агай» ждёт… — Агай?.. — Тёплое одеяло, в котором был Челябинск, скомкалось, — Агай! — Светлая улыбка осветила круглое личико. — Да, Юра, моя маленькая драгоценность, — Данис встал с земли и удобнее перехватил брата, — я — твой агай. Камалия, молчавшая всё время, взяла в ладонь щёку Даниса и большим пальцем вытерла остатки слёз. Материнское тепло, исходящее от неё, способно было успокоить даже буйного глупца. Улыбнувшись чему-то своему, Казань присела и своими руками отряхнула штанины Уфы. Порой, ей и правда не к чему слова, она лишь жестами покажет, что нужно. — Я поеду, позаботесь друг о друге… Благодарный Данис глубоко поклонился сестре и наблюдал, как она садится обратно, в спешке уезжая. Юра в его руках всё ещё был слаб, то и дело засыпая, помниться, мальчика привезли сразу после рождения. Забот в то время было много, прилипчивый Челябинск так горько плакал, если оставлять его одного, что сил не оставалось. Больше трёхсот лет прошло с того момента, как родился кустым, а воспоминания так свежи, словно вчерашние. — О, великие горы Урала, Ах, изумруд божьих рассветов! Рождает великих воинов, Не щадя своего живота, Ах, великого Урала гора!.. Под незатейливую песню Данис шлёпнул Карима, чтобы тот поскакал в стойло, а сам неторопливым шагом направился домой. Юра спал сладко, хотелось растянуть данный богом сон, только бы не оказаться в чёрствой яви. Сожаления были тяжелы, но тяжелее всего — неспособность смерится и идти вперёд, как бы тернист не был путь. Юного Даниса было не сломить, он был как речная ива, чьи ветки кланялись земле и поднимались. Ныне, он был подобен вековому дубу, сваленному пилой. — Спи мой соловей, Я сохраню твои сны, Про реки, про берега, Спи, не печалься! Спи, мой совёнок, Я сохраню твои сны, Про полдень, про пшено, Спи, не бойся! Спи, милый воробей, Я сохраню твои сны, Про подсолнухи, про небо, Спи, не прячься! Уложив Юру на свою кровать, Данис сел на пол и стал наблюдать как длинные ресницы трепещут, точно от ветра. Как глаза бегают под веками быстро-быстро, словно увидели увлекательный сон. Завтрашним утром Данис проснётся с диким похмельем и точно где-нибудь в обезьяннике, возьмёт себя в руки и пойдёт к Кате и Серёже. Быть может, поговорит с Екатеринбургом и поддержит, наконец, свою сестру. — Мең йәшә, кустым… — Перед глазами начало размываться, и Юра, проснувшись, слушал вполуха, — Заманына ҡарап бүрек кейәлер. Потому, наплюй на всё и люби, плачь, смейся сколько угодно твоей душе. Придёт время и всё станет неважно, валлаһи Лишь на секунду отпустив голову на жёсткие перина, Данис погрузился в сон, будто волны укачивали его в своей колыбели. Словно течение несёт слабое тело всё дальше и дальше… — Бабай! — Тоненький голосок почти оглушил спящего Даниса и он свалился с дивана. — Папа сказал разбудить Вас! Над ошеломлённым Данисом стояла Катя в цветастом сарафане. Боевая поза «руки-в-боки» и сведённые в домик бровки свидетельствовали о нетерпении. Но раньше, чем он смог что-то ответить, из боковой комнаты, ведущей в зал, вышел сонный Серёжа. Широко зевнув он кивнул дяде и направился в ванную. — Поднимайтесь! Ну же! — Её маленькие ручки схватили предплечье Уфы и потянули на кухню. Пахло бульоном и чем-то согревающим, стоящий за плитой Юра обернулся на копошение рядом и неловко улыбнулся. А Данис? Он забыл как дышать. Он уже не мог понять, где был сон, а где нет. Но, если это сон, то пусть он продолжится бесконечно. — С добрым утром, алкашня! — Юра подмигнул дочери и та подбежала к холодильнику, вытаскивая холодное пиво. — Когда я приехал? — Приложившись к бутылке Уфа слегка сморщился. — У-у-у, тяжёлый случай, Вас вчера с корпоратива Костя привёз, бухущего в хлам. Сейчас вот, встал пораньше и пошёл Вам за обезболом. Данис выпил полбутылки разом и откинулся на стуле, пытаясь понять, что же всё-таки делать. В доме было очень оживлённо, так непривычно после той похоронной атмосферы. Расслабляет и хочется просто просидеть так, глядя в одну точку. — Абзый, доброе утро, — вошедший на кухню Костя пожал руку Данису пока приветствовал. — что-то не так? Всё не так! Уфа не успел проглотить пиво во рту и оно струёй полетело на Екатеринбург. Это фиаско.