Оставь нас там, где нам теплей — в зиме

В избе мертвецки холодно, даже при том, что печь растоплена сильнее привычного. Сухих, скопленных за лето, дров осталось не так много, посему экономить становилось всё труднее, а щели, практически в каждой стене, в прогнивших досках домишки, и то грозились выпустить все тепло, так бережно хранимое в эту зиму. Антону морозно, но от вида дрожащих пальцев старика, закидывающего в горящее пламя брёвна, становится совестно. Если сейчас не выйти в лес за новой партией топлива для печи, то хворост попросту не успеет обсохнуть до того, как понадобится им воспользоваться. Дедушка вскользь смотрит с немой просьбой на внука, прежде чем удалиться обратно в спальную комнату, где толстые ватные одеяла ещё хранили тепло тела. Не хотелось просить внука идти в одиночку, в такую стужу, в лес, пусть и для подобной работы девятнадцатилетний парень давно горазд. Шастун кивает в пустоту, сильнее запахивая полы дублёнки. Нынче времена не самые простые, да как бы не захворать вслед за дедом — невольно опасается парень. Выдвигаться надо было сейчас же, дабы успеть до наступления сумерек. Шастун, уже подготовленный по всем наставлениям, натягивает на голову дедову шапку-ушанку, что была чуть больше его собственной, которую он брал, когда они выходили в чащу вместе. Эта меховая, более объёмная по размерам и теплее согревает, не пропуская шального ледяного ветра. Дверь отзывается тягучим скрипом, стоит толкнуть её рукой в мягких варежках, выскакивая рысью на улицу, и как можно скорее прикрыть её назад. Звук тонет в неприветливо завывающей вьюге, но Антон, кидая тоскливый взгляд на избу, шагает на хрустящий снег. — Жаловался ещё, что внутри холодно! Что ж за время года такое, — сетует себе под нос парень, пуская клубы белого пара изо рта. Тропинки все, ожидаемо, сильно замело, как и крыльцо, которое вчера приходилось с трудом расчищать парню, ведь, зная особенности местных погодных условий, есть вполне реалистичный риск до весны не выбраться из дому. Сапоги глубоко проваливались в снег, отчего держать скорость ходьбы, чтоб живей добраться до нужного места и не закоченеть по пути, становилось всё труднее. Дорога предстояла не шибко далёкая — летом Антон бы быстро добежал, да ещё успел бы за это время земляникой полакомиться вдоволь. Но сейчас, увы, даже на главной дороге, по которой Шастун решил скоротать свой путь, был приличный такой слой снега, напоминая о том, что деревушка их редко кого встречает распростёртыми объятьями. Да и вообще, скоро никто к ней пути не найдёт — все тропы засыпет наглухо. Разворачиваться назад смысла не было, да и, как любила говорить бабушка, «взялся за гуж, не говори что не дюж», поэтому, смирившийся с такими весьма жестокими зимними реалями, шатен упорно продолжает идти. Антону весь путь невольно вспоминается о том, как же в деревушке здорово весной и летом, когда вместо густого мокрого снега под ногами высокая, приятная на ощупь, трава. А вместо истошных завываний пурги над головой — шелест насыщенно зелёной листвы деревьев. Юноша держит голову слегка опущеной, смотря под ноги, чтобы в лицо не било лихо носимым ветром снегопадом. Это, конечно же, слабо помогает, и на кудрявой чёлке, упрямо выбившейся из-за шапки, всё равно остаются таять снежинки. Щёки колет сырым морозным воздухом, так что Антон, уже пройдя половину пути, тормозит, переминаясь с ноги на ногу, и трёт тёплой ладонью лицо, согревая, а после заправляет волосы обратно под шапку-ушанку и возвращает руку в нагретую варежку. В центре деревни слышны крики играющих детей, лепящих снежных баб и гоняющихся друг за другом, чтобы насыпать снега за шиворот. Знают, что дома родители будут причитать о том, что с такими играми и хворь какую можно поймать, но привычно усадят возле растопленной печи, дав сухие вещи и тазик с горячей — почти кипяток — водой, дабы дитя родимое согрело ножки и ручки окоченевшие. Антона таким в детстве тоже баловали, но после смерти бабушки жизнь заметно мрачнее стала. Ему повзрослеть пришлось быстро, помогая дедушке, что так к жене привязан был, восстановится и жить дальше. И самому как-то справляться попутно. Труднее тогда с каждым днём становилось, а Шастун, вскоре, и подавно замечать перестал, как друзья детства — Димка с Серёгой — отдалились совсем. Суровая бедность накрывала, да так, что стало жить в беспрерывной экономии и работе привычно. Близкие товарищи свою молодость проживали по максимуму — в крепких больших семьях, да с достатком неплохим — тогда как друг стал всё чаще пропадать на подработках и изматывать себя домашними, хозяйскими хлопотами. Антону и самому не ясно, как в самое нелёгкое время он остался справляться со всем в одиночку: то-ли своим отстранённым и извечно потрёпанным состоянием отталкивал людей, то-ли попросту время не оставалось на кого-то ещё. Как бы то ни было, общение их практически сошло на нет. Вдвоём остались они с дедом Иваном, а тот уж стар стал совсем для дел многих, тогда как за хозяйством присмотр нужен на постоянной основе. Преодолев дорогу до леса, вернее, до самого его начала, ибо заходить в такую погоду глубже в чащу — верная смерть, Шастун чуть сворачивает с основной дороги. Здесь, на месте куда его обыденно сами ведут ноги, — лучшее место для сбора хвороста. Парень наконец приступает за работу, не прекращая грезить о том, как эти обрубленные ветви будут уютно потрескивать в пламени огня, озаряя тёплым светом комнату. Топор, крепко лежащий в руке, попадает точно по основанию веток, которые проще всего обрубать на дереве, и те скорее скрипят, чем трещат, так как пропитаны морозной влажностью, но покорно отрываются, сдаваясь под тяжёлыми ударами. Антон, спустя время, останавливается, давая себе отдохнуть и, ловко перекидывая топор в другую руку, разминает затёкшее плечо. Физическая работа немного помогает отогреться, и время за работой пролетает стремительно. Можно, в самом деле, уже и заканчивать, потому как на небо являются отголоски сумерек, а под ногами, в снегу, уже находится впору рубленных веток. Да только Антон взглядом подмечает дюжее дерево, что у самой дороги объёмно раскидывает шикарные ветви, некоторые из которых — отсюда видно — держатся на одном лишь честном слове и так и зовут, не прилагая особых усилий, сорвать их голыми руками. Антон решает, что именно туда пойти ему будет по пути, что так и к дороге домой проще выйти, поэтому спешно сгребает хворост, стряхивая с него примёрзший снег, и связывает верёвкой сучья. Он, не теряя понапрасну время, сразу отправляется к удачно найденному дереву, закидывая охапку с вязаным хворостом за спину. Вид зимнего леса чудесен. Белизна и блеск снежного покрова, раскинувшегося повсюду просто слепит глаза. Сказочно. Та самая дорога, пролегающая через лес, по которой в село добираются люди из города и наоборот, уходит в глубоко в чащу, а после сворачивает, скрываясь из виду. Антон, невзначай, засматривается, задумываясь о том, когда последний раз бывал за пределами своего родного посёлка, кроме вынужденных выездов в Воронеж, на закупки, коих не сделаешь в этом богом забытом месте. Мама его, чудесная женщина была, часто брала сына с собой на рынок в городе. Эти воспоминания для Шастуна чуть ли не самые яркие из детства, с годами совершенно не тускнеют. Он вообще всю недолгую историю о родителях бережно хранил, пусть Майя с Андреем и мало как успели повлиять на его жизнь. С отцом пришлось расстаться почти сразу — война, на которую его забрали, не щадила никого, — а мама, только спустя некоторое время, получив известие о потере мужа, уехала долой из этого места, оставив с бабушкой и дедушкой мальца. Антон в жизни не осуждал родительницу за сей поступок — мол, негоже сына родного бросать, да и какая мать хорошая так поступит — жаловаться ему не на что в детстве было: дом был всегда полон уюта и заботы, ведь бабушка с дедушкой щедро дарили единственному внуку всё своё внимание. А материнская любовь словно и не исчезала, потому что маленькому Антону часто повторяли, как Майя его любит, как скучает, что увидеться хочет, да не выходит никак только. Сейчас же, повзрослев и осознав что жизнь далеко не так мила, как казалось в беззаботные годы, Шастуну часто стала приходить мысль на ум, горьким грузом повисающая где-то в груди: мамы в живых наверняка уж нет давно. Иначе мыслить уже не выходило. Со смертью бабушки Антон слишком ясно понял — у них в семье все такие однолюбы, что жизни не видят без своей второй половины. Хорошо ещё, что дедушка держится. Антону до сих пор помнится первичное состояние Ивана, из которого он тянул его всеми силами. А маму вот не вытянули — всё ещё печалится внутренне Антон. Юноша оставляет на земле рядом с собой топор и охапку веток, дотягиваясь, во многом благодаря своему росту, до сука, что под гнётом ветра, а может тяжести снега, практически полностью оторван от ствола дерева. За пару резких рывков он остаётся в чужих руках, которые откидывают его к остальному хворосту и тянутся к следующей ветви. За работой увлёкшийся парнишка не замечает бойкую двойку лошадей, впряжённых в повозку, что показываются на дороге, а после тормозят свой ход недалеко позади него. — Браток! Подскажи, будь добор, до Аверенки ведь прямо? Шаст от неожиданности вздрагивает, оборачиваясь на извозчика, что интересуется про их село. Он оставляет в покое уж очень туго держащийся сук, который хотел оборвать и, отряхивая друг о друга руки от снега, подходит ближе к повозке. Мужчина, сидящий в ней, так же здоровается с юношей, важно, яко граф, кивая головой. Антон переводит взгляд обратно на извозчика. — Здравствуйте. Ежели вам до центра деревни нужно, то да, прямо, с этой дороги не сворачивайте. — Указывая рукой в нужном направлении, молвит Шастун. Голову держит выше, смотря точно на уставшее, но доброе лицо извозчика, который тут же кивает с благодарностью. — И будьте осторожнее, там ветер сильней, чем в лесу, и опасный гололёд местами снегом скрыт. — Учтено, молодой человек, спасибо вам за беспокойство. Мужичок выравнивает спину, разминает незамысловатыми движениями плечи, не выпуская из рук поводья, и уже было собирается взмахом кистей дать лошадям команду продолжать путь, как его останавливает голос сзади. Так же как и Антона, который намеревался возвратиться к делу, да и закончить побыстрее, собираясь идти до дома. — Попрошу подождать, Ярослав, — и мужчина оборачивается к Шастуну. — Вам, возможно, тоже в Аверенку возвращаться надобно? — Дождавшись согласного кивка от непонимающего парнишки, продолжает. — Могу ли предложить вам сократить свои труды, проехавшись с нами до деревни? — Антон облизывает потрескавшиеся на морозе губы и удивлённо застывает, почти поражённый нежданной блогородностью незнакомца. — Вы выглядите уставшим, впрочем, это не моё дело, так что прошу извинить, если вы на самом деле не нуждаетесь в такой скромной помощи. — Видимо неверно расценив чужое молчание, выдаёт тот. — О нет, что вы! Я с удовольствием, — спешит исправить ситуацию Антон и, улыбаясь, просит минуту, чтоб собрать свои вещи, оставленные на обочине. Ветка, которую парень упрямо пытался отломать до этого, призывно хлипко покачивается на ветру, но Шастун бросает идею обрубить её, чтобы не задерживать добрых людей. Когда юноша забрасывает в воз охапку дровишек с топором, то нетерпеливо следом взбиратся и сам. Повозка тотчас трогается, а Антон усаживается поудобнее, раслабляясь. Сразу начинает ощущаться, как замёрзли ноги и как промокшие варежки всё это время морозили кисти рук. Шастун тут же стягивает их, выдыхая тёплым паром изо рта на потерявшие чувствительность пальцы. — Я не видел вас раньше в Аверенке. Вы к кому-то в гости или сами по себе? — Неловко пытается завести диалог Антон, разглядывая рядом с ним сидящего мужчину. Тот склоняет к плечу голову, смотря в ответ, но взгляд его вымученный. Дорога явно была не простой. И чего только к человеку пристал — тут же корит себя парень и снова скашивает взгляд на свои сцепленные в замок ладони. Его реплику так и оставляют без ответа, только кидают слабую мимолётную улыбку, и Антон больше не решается что-то произнести. Добираются быстро. Уже через десять минут открывается вид на частные домишки, коими щедро испещрена Аверенка. В некоторых уже зажигают свет, ведь темнота постепенно охватывает вечернее небо. Антон указывает извозчику, как проехать к своему дому, благо от дороги, ведущей к центру, он находится не далеко, и его добродушно заверяют, что небольшое отклонение от пути никого не затруднит. Только воз тормозит практически возле самого крыльца его дома, Шастун благодарит мужчину и извозчика, на что получает одобрительный кивок от обоих. А уже спустившись на землю, почему-то неловко интересуется: — Вам же есть, где остановиться? — Не стоит беспокойства, юноша, — сразу улыбаясь, отзывается брюнет. Антон успел рассмотреть под шапкой тёмные волосы, местами растрёпанные ветром на беглом ходу коней. Шастун неловко мнётся пару секунд, словно ожидая продолжения реплики с рассказом о том, где же в этой скромной деревушке остановится мужчина, но его не следует, и парень, смущённо поблагодарив в сотый раз за проявленную доброту, удаляется в дом. Темноволосый провожает его взглядом ледяных глаз до самого крыльца, отмечая мельком, что дым из трубы валит еле-еле, будто печь и вовсе не топят, но, выбросив из головы эту не особо нужную ему информацию, кидает вслед закрывшейся двери: — До встречи, Шастун, — и даёт приказ отправляться дальше.

❅❆❅

В закутке, в прихожей, всё ещё сохнет от влаги хворост, собранный парнем пару дней назад. Приближался канун нового года. Люди тащили в дом пушистые ели, вешая на них ребяческие игрушки, а так же разные вкусности, вроде фигурных пряников, печений. Редко у кого, но можно увидеть чудесные поделки — игрушки из папье-маше, фарфора, тисненого картона. Антон по-хорошему завидовал такой роскоши, но понимал, что сам давно не ребёнок, и сия забава не для него. Все вокруг собирали и запасали щедрые угощения и сласти для предстоящего празднования, договаривались собираться вместе, а Шастуну оставалось только дивиться в окна, с заледеневшей узорной росписью, на такую счастливую людскую суматоху. Иван на внука смотрел с немым сочувствием — была бы рядом бабушка, баловала бы мальчишку разной душистой выпечкой — и благодарностью за то, что вместо гулянок с друзьями он все два тяжёлых года был рядом, с готовностью помочь и тотальным пониманием, что для его сверстников не всегда было свойственно. — Антош, поди сюда. — Хрипит старик, тут же заходясь в болезненном приступе кашля. Лечебные травы, посоветованные знакомыми, соседями, слабо помогали, но Шаст продолжал уповать на народную медицину, веря, что, как это обычно и бывало, она поможет. Благо у Антона организм молодой, бойкий, и иммунитет крепко борется за здоровое состояние, не давая слечь следом за Иваном. — Да, деда? Стало хуже? Так что же, может хотя бы бабу Веру позовём? Она… — Закончить юноша не успевает, потому что его опасения прерывают. — Антош, тебе бы сходить куда-то, развеяться в праздник! — Совсем неожиданно начинает дед. — Лишь со мной в этой хате сидишь, в люди выходить и подавно перестал. Вон парнишки в твоём возрасте уже и гуляют, и развлекаются дай бог. Может девочку какую позовёшь, вместе погуляете. Вот останешься ты один, да и совсем с ума сойдёшь! И не думай, что рано отношения строить с кем-то. Не думай. Вот твои родители встретились почти что в твоём возрасте. Да. А ты… Антон вздыхает и собирает в себе остатки моральных сил, чтобы не закатить глаза. Дедушка опять за своё. — Подожди, подожди. Почему это «один останешься»? Неужто ты меня покинуть вздумал? — Насупленно вопрошает младший и укоризненно на Ивана смотрит. — Вот ты, Антош, взрослый, а такие вещи простые понять не можешь. — Твердит с таким же усталым вздохом старик. — Жизнь скоротечна. Скоротечна, — по слогам произнося слово, заключает он. — Вот я, вроде, не вздумал тебя одного оставлять, да кто судьбу предскажет? Проснёшься в одно утро, а в избе холодная не только печка будет, но и тело моё. А я ведь и красавицу твою не повидаю, хоть одним глазком. Убивает меня это чувство, как будто конец мой скоро. А тебя не должно. — Он кидает печальный взгляд на внука, что присаживается на край кровати, подле его ног. — Потому и хочу, чтобы был у тебя самый любящий человек, который только в этом мире может быть. — Ты ещё и правнуков на руках подержишь, — отшучивается младший. — Ты очень рано себя хоронишь, зря так рассуждаешь. — Хмурится. Старик только улыбается в ответ, как-то не радостно совсем, и качает головой, сжимая своей дряхлой рукой юношескую.

❅❆❅

— Антош! Антон, погоди ты, постой! — Ростислава бежит за стремительно ускользающим из вида Шастуном, зовя его так громко, что кажется вороны, испуганно крича, поулетали с деревьев в радиусе километра. Антон нехотя тормозит ход и натягивает улыбку, прежде чем остановиться, обернувшись назад. Девушка, наконец догоняя того, ещё с минуту пытается справиться с одышкой и трёт покрасневшие то ли от холода, то ли от волнения щёки. Шаст терпеливо ждёт, пока она не начинает, сразу же переходя к делу: — Антон, милый, может ты хочешь с нами праздник справлять? — Невинно хлопает глазами с густыми ресницами. — Рося, — наигранно-восторженно тянет парень, хотя реплика больше напоминает истеричный смешок. — Я с превеликой радостью пошёл бы, да только не могу деда оставить, нездоровится ему сильно, ты же знаешь. Разочарованный выдох девицы теряется в громком звуке — ржании лошади, что появляется на виду, выворачивая из-за соседнего дома. На удивление, наездника Антон узнаёт. Мужчина, проезжая мимо и в ответную заприметив их, ослабляет хватку на поводьях и тормозит гнедую лошадь легким поворотом обоих кулаков вниз, что та улавливает прекрасно, тормозя точно рядом с ребятами. — Доброго дня, молодёжь! Брюнет улыбается лучезарно и уже далеко не выглядит таким же уставшим, как в их первую встречу. Антон невольно задерживается взглядом на озорных голубых глазах, в которых так и плещется праздничное веселье, подмечая каким ярким светлым оттенком синего они наделены. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич. Рося улыбается — как оказывается, знакомому — растягивая губы в ответной улыбке до ушей. Антон не понимает ровным счётом ничего и быстро моргает пару раз, убеждаясь, что не спит. Они знакомы? Может дедушка был прав, и Шастун действительно настолько давно не выходил в люди, что и вовсе отстал от жизни, пропуская всё происходящее? — Антон, не хочешь поздороваться? — Ростислава толкает Шастуна локтём в бок, чтобы тот вернулся обратно в реальность и неловко кивнул, следом приветствуя мужчину. Арсений ухмыляется уголком губ и возвращает внимание краснощёкой девице. — Барышня, — надо признать она воистину выглядела как великолепная во всем принцесса из сказок, так что звучит ничуть не льстиво, — могу ли я поинтересоваться, что вы хотели бы получить в подарок на столь значимый праздник? Собеседница смущённо лепечет, что не стоит покупать что-то дорогое, она примет всё, что будет подаренно искренне и от сердца, и смущённо опускает глаза. Антон едва ли сдерживает себя, чтобы не фыркнуть — уж совсем не по-джентельменски. Слава же явно отставать от парня не намерена, поэтому вновь обращает на него внимание и не оставляет попытки добиться своего: — Антош, — ласково зовёт блондинка, чьи волосы были всё время ухоженно собраны в две толстые косы. Шастуна иногда до тошноты раздражала эта её манера коверкать его имя. — Приходи, пожалуйста. Неужто станется с Иваном что-то за одну ночь? Хоть пару часов посиди с нами, так и вовсе друзей своих старых забудешь же, ну! Серёжа с Димой у нас тоже соберутся, мы со всеми решили вместе отпраздновать, а вот тебя никак не досчитаемся, для полного состава. — Видимо речь не очень тронула Антона, потому что он, сложив руки на груди, всё так же со вздохом головой мотает. — Арсений Сергеевич, ну скажите ему! — Чуть ли ногой не топая, возмущается Ростислава. — Серёжа часто о вас вспоминает, юноша, — мягко, даже не пытаясь продолжить с той же настойчивостью как девица, произносит Арсений. Антон смотрит шокировано, ибо откуда этому первому встречному проходимцу вообще что-то подобное известно. — Не один раз отзывался тёплым словом, за время пока я у них живу. — Ах вот оно что. — Уверен, вы очень крепко дружили и многое, почти всё, в Аверенке напоминает ему о времени, когда вы хорошо общались. Он будет рад видеть вас, можно не сомневаться. — И что же рассказывает? — усомнившись в правдивости такого заявления, скептически уточняет Антон. Матвиенко, да о нём часто вспоминает? С трудом верится. Рося оживляется: — Ох, Антон, да и Дима о детстве вашем часто припоминает! Вы же неразлучная троица, на всю деревню знаменитые были! — Были, — хмыкает Шастун, кивая. — Особенно тепло Серёжа вспоминал как вы на масляную неделю все блины из дома тащили, чтобы устроить пикник на «вашей» базе, на заброшенном участке на окраине деревни, — Арсений довольно наблюдает как лицо парня в удивлении вытягивается. — Вот гад, обещали же не рассказывать про наше место. — Пыхтит недовольно Антон. Где-то в глубине души приятно теплится надежда, что лучшие друзья ещё не до конца вычеркнули его из жизни. Но не притупляет гнёт вины и неверия. — И что, всё ещё не хочешь провести со всеми Новый год? Обещай, что придёшь, прошу! В голосе Роси слышится надежда, но Шастун знает, что волнует её гораздо больше не его, Антоновы, отношения с друзьями, а сам парень, за которым она как примагниченная таскается который год. И всё же он согласно кивает. — Сперва я спрошу у дедушки, — поднимая вверх указательный палец, прерывая тем самым довольный девичий писк, осаждает парень. Арсений, всё также держа идеальную осанку, натягивает поводья и, кидая обоим лаконичное «до встречи», собирается было продолжить путь, но его прерывает Антонов возглас: — А вы, стало быть, тоже будете со всеми отмечать? Рося снова спохватывается, отвечая за мужчину: — Ох, да, Антош, праздник будет у нас, а мои родители пригласили его одним из первых, так же как и Серёжу со всей семьёй. — И кем же вы им приходитесь? — Очень не тактично, не сдерживая любопытства, вопрошает Шастун, даже не переводив на девушку взгляда, пока та говорила, будто она рядом и не стоит. — Познакомимся завтра вечером, Антош, — в шутку, ехидно передразнивает он обращение Ростиславы к парню. Удаляется из виду он так же, не теряя своей грациозности, пока Шастун, плюнув на порядочность, всё-таки фыркает: — До свидания, Арсений Сергеевич.

❅❆❅

— А нукося, поведай о чём ты так беспокоишься, Антошенька, — уже привычно хрипит Иван, склоняя голову. На столе обед, только приготовленный, от которого пар валит, да аромат на весь дом стоит. Так и тянет приступить к трапезе, да кусок в рот не лезет, пока внук такой загруженный напротив сидит. — Деда, а каким отец мой в молодости был? — Кусая сухие, постоянно обветренные губы, вопрошает младший. — Ох… — Старик трёт отросшую бороду, после подпирая голову локтем и задумчиво замолкая на время. — У тебя ведь от него почти ничего, Антон, ты весь в мать пошёл. Разве что уши у тебя забавно в сторону торчат, как у всего нашего рода, да и характером сильный вырос. Понимающий. А в молодости, — улыбается мечтательно, — в молодости Андрей был тем ещё сорванцом, тут тебе не блины таскать с кухни. Антон ностольгически грустно усмехается, припоминая, как всё детство думал, что никто не замечает этих шалостей. Иван кашляет в руку, сразу же извиняясь и отходя к раковине, чтобы набрать и выпить воды. В доме значительно теплее, чем обычно. Насколько уже затянулась его болезнь? Давно должен идти на поправку — думает было Антон, но, решая, что сильно себя накручивает, возвращается к разговору. — А что же делал? Уж не гадкие вещи творил, надеюсь? Дедушка возвращается со стаканом воды, ставя его на стол, и садится обратно на своё место. — Что ты, не волнуйся. Всё то осталось только детским хулиганством, бабушка твоя баловала его всё время, вот и вырос негодяй малолетний, — добро посмеивается дедушка. — Повзрослеть правда, так же как и тебе, быстро ему пришлось. Встретил маму твою тогда. Она сюда переехала одна, всю семью её война проклятая забрала. Убивалась она горем, да единственное спасение в отце твоём и нашла. Вскоре и первая мировая закончилась, и пожениться они смогли, и души друг в друге не чаяли, жили в любви и здравии, да так заботились друг о друге, что мы с твоей бабушкой счастливы за них бесконечно были. — А потом я родился. Шаст, увлечённый рассказом, который уже не раз слышит, даже о еде забывает, так же как и собеседник. Историю их семьи из дедушкиных уст можно было слушать хоть каждый день, и надоедать она не начинала. — Событие то радостное было, ой! Андрея и Майю почти каждый в деревне знал и поздравить успел. Тут родители твои особенно слажены были, не ссорились, помогали друг другу. Редко встречались похожие отношения спустя длительное время, проведённое рядом. Но папа твой так от счастья светился тогда, Господи, — утирая выступившие от воспоминаний слёзы, сдавленно произносит последнее предложение Иван. Антон поддерживающе кладёт свою руку на чужую. — Извини, — причитает дед и вдыхает полной грудью воздух, чтобы продолжить. — Родился ты, в общем, во время очень хорошее, да только длилось оно потом не долго. Вторая мировая разразилась, когда ты ждал свой третий день рождения. Помнится, ты тогда совсем мелкий был. Отца твоего почти сразу забрали. Вернее, он сам уехал, ведь всё происходящее было в опасной от нас близости, и каждый доброволец в те времена на вес золота ценился. Наша деревня так хорошо в лесу запрятана, что из Воронежской области она и уцелела, совсем не тронутой осталась, одна из немногих. Много мужчин из деревни тогда поуезжали. Но так, как твоя мама, наверное, никто не убивался с горя. Антон до сих пор вспоминает рассказы о том, в каком ужасающем состоянии сам Воронеж находился, вздыхает тяжело и, обхватив чужое плечо, треплет ободряюще: — Можешь не продолжать, дедуль, если трудно. Я многое помню, у меня насыщенное детство было, как забыть. Старший кивает, задумчиво устремляя в стол взгляд. Но продолжает: — Когда Андрей не вернулся, а твоей маме сообщили о том, что он без вести пропал… В общем, ты, конечно, помнишь, что произошло. Когда она уезжала… Ты наверно должен знать, что… — Поджимает губы он. Шаст хмурится настороженно. — Она тогда прощалась навсегда. Тебе семь было, мы не могли объяснить тебе с бабушкой, что мама не вернётся. И… Антона как по голове бьёт этой мыслью. — И вы не остановили её?! Просто дали ей уехать в таком состоянии, когда она прощалась навсегда? — У Шастуна в голосе надрывное возмущение. Непонимание. — Антон, — строже говорит Иван, теряя как по щелчку прежний разбитый вид, — просто ты должен знать, что когда меня не останется в живых, ты должен будешь остаться в Аверенке, сохранить наследство, хозяйство, наш род, нашу историю, а не уехать искать свою маму, которой давно нет в живых! Я для этого сказал, а не чтобы ты начал горевать о том, чего уже не вернуть. Шаст всё ещё не слышит чужие наставления, продолжая развивать мысль. — Она же ваша невестка, та, что вам как родная дочь должна быть! Моя родная мама, она была так подавлена, что прощалась с вами навсегда, с явной целью покинуть не только эту деревню, но и всю эту чёртову жизнь, а вы с бабушкой просто дали ей уехать?! Вы же… Старик заходится в приступе кашля и, болезненно скривляясь, кладёт одну руку на грудь. Отдышавшись, продолжает: — А ты думаешь, нам самим было так замечательно и просто? Андрей наш сын! А мы в один день с этим проклятым «пропал без вести» остались! Неизвестность тогда была хуже всего, она давила посильнее того, если бы сообщили, где и как он погиб. А его тело так и не нашли по сей день. И, чтоб ты знал, Антон, мы пытались. Твоя бабушка была на редкость прекрасной свекровью для Майи. Мы с ней пытались её отговорить конечно! Но она оставила нас перед выбором: либо мы согласимся тебя оставить, вырастить сами, либо она всё равно уедет, но отдаст тебя в детский дом для сирот, в Воронеже. А в те времена детдома были переполнены, в прискорбном состоянии, да и мы не звери родного внука оставлять людям чужим. Ты благодарен должен быть, ведь мы тебя с бабушкой вырастили, тогда как родители твои только друг в друге жизнь видели. — Прости, прости, — успокаивается Антон, хотя внутренне от этой всей правды бушует. — Я понимаю, конечно, но я… Извини. Я не знал этого. Почему ты не сказал раньше? — Я бы и дальше, может быть, не сказал, — изрекает Иван, — только чует сердце, что нельзя с собой в могилу все тайны уносить, особенно те, которые ты вправе знать. Антон хмурится. — Дедушка, ты поправишься. Неужто в первый раз болеешь за жизнь? Не надо загонять себя в гроб раньше времени. Ты слишком молод, чтобы покидать этот мир. — Антон настороженно улыбается, но в ответ только плечами пожимают. — Нет понятия «молод для смерти». К сожалению — нет. А на нашей семье так вообще будто проклятье какое-то. Шастун машет рукой, но, всё же не отделавшись от волнения, сообщает: — Я позову бабу Веру сразу после нового года, чтоб она осмотрела тебя как следует, и, если будет нужно, я выеду в город за лекарствами. Кстати, — не давая и слова против вставить, спохватывается Антон, — я спросить хотел… — Кушай уже, пока совсем не остыло, — кивая парню на еду и сам принимаясь за обед, говорит Иван. — Что ты хотел там? — Я думаю что, — Антон заламывает пальцы, к еде так и не притрагиваясь, — возможно… Я могу отпраздновать этот Новый год с друзьями? — А где вы собираетесь? — Заинтересованно уточняет дедушка. — У Ростиславы. Её семья многих собирает, там и Дима с Серёжей будут. — Когда ты меня познакомишь уже с этой твоей девушкой? — Она не моя девушка, дедуль, Рося просто пригласила меня как и всех остальных друзей. И вообще, — хмурится юноша, — хватит так переживать за мою личную жизнь, я не пропаду, некоторые и после сорока лет женятся. — Всё-всё! Больше не лезу, — как обычно врёт старший и Антон усмехается, а-ля «да, конечно, верю-верю!». — Так мне можно?... — Конечно, Антош, конечно. — Только сразу после я позову бабу Веру. А то ты переживаешь много зазря. — Ответом служит снова накрывший приступ болезненного кашля.

❅❆❅

Первое неподдельное ощущение праздника у Антона появляется, стоит только заприметить нужный дом с мягким светом из окон и силуэтами, которые виднелись с темной улицы на шторах. Шастун не спеша прогуливается, наслаждаясь хрустом снега под ногами и тишиной деревни, ведь даже собственное дыхание громко било по ушам — в таком умиротворении и спокойствии находилось всё село. По мере приближения к дому стали всё насыщеннее слышаться отзвуки радостных голосов: от расслабленных переговоров до детских счастливых возгласов. Парня переполняет чувством ностальгии. В памяти тотчас же всплывает их с семьёй особенная атмосфера празднования, семейные традиции и огромная, по меркам маленького Антона, свежая ель, которую отец накануне нового года всегда приносил из лесу. Это помнится скорее по рассказам дедушки, так как будучи в таком раннем возрасте Шаст мало что запомнил сам. Всё, что казалось таким нерушимым и вечным, сейчас вспоминается потухшими выцветшими кадрами в памяти. Антон вбегает на крыльцо, отряхивая предварительно с плеч и головы налетевший снег, и звучно стучит в дверь. По ту сторону доносится довольный писк Роси, и она первая подбегает к двери, распахивая её и на скорости влетая в оцепеневшего от такой неожиданности парня. Антона сильно сжимают в руках, будто лимон выжимают в чай — аж кости хрустом отзываются — а уже в следующее мгновение тащат за руку в гостиную. Антон как в другой мир попадает: дом такой просторный и уютный, что глаза разбегаются от всего вокруг. Посреди комнаты стелится расписной ковёр, а в углу возвышается до самого потолка пахнущая ёлка. С Шастуном здороваются все знакомые. Здесь и семья Димы, с его младшей сестрой лет пяти, которая, заскучав сидеть со своими игрушками, идёт исследовать новоприбывшего и липнет к его длинным конечностям, хватаясь за одежду; и Серёжа с родителями, которые то и дело докучают разговорами Арсению — по его лицу уже слишком очевидно заметно; Ростислава и её лучшая подруга — Аня, что сидит в углу, рядом с ёлкой, на табуретке, и читает, еле слышно, так что только губы шевелятся в тихом шёпоте. Шаст, когда интерес к его персоне почти у всех снижается, в надежде отвязаться от настойчивой Славы и младшей сестры Димки Позова, хватает табуретку и присаживается возле Ани, неловко улыбаясь ей. По крайней мере она — единственный отстранённый от всей компании человек и явно чувствует себя сейчас так же как и Антон — неловко. — Извини, что отрываю от чтения. — Ничего, — она прикрывает Библию, оставляя между страницами закладкой какую-то бумажку. — Мне родители подарили, — кивая на книгу в своих руках, улыбается кареглазая. Шаст с девушкой почти не знаком, хотя, казалось бы, Аверенка мала, все друг друга знают, за столько времени можно было бы и подружиться. Но она человек крайне домашний, да и одиночка. Не особо любила компании и, как успел понять парень, больше предпочитала читать или писать картины, не выходя из комнаты — Рося в силу своей болтливости часто рассказывает о подруге — а как её на праздник, где столько народу затащили — это вообще загадка. — А о чём там? — С интересом вопрошает Шастун, разглядывая красивую книгу в твёрдом переплёте и с новенькими страницами, лежащую на чужих коленях. В детстве бабушка читала ему пару раз на ночь отрывки, но до того стар и сложен был перевод, что Антон мало что разбирал, да и забыл подавно к нынешнему времени. — Там… — Аня мнётся минуту, стараясь доступно сформулировать общий смысл Писаний, но всё-таки находится, — хочешь почитаю тебе с того места, где остановилась? — Ну, — неуверенно растягивает парень, но всё-таки кивает, соглашаясь и, откидываясь спиной на стену, растягивает длинные ноги, одну складывая на другую, готовясь слушать. Аня склоняется к нему, словно секрет какой хочет рассказать и вполголоса начинает, найдя глазами нужную строчку. Антона, если честно, по привычке детства — или от скуки — сразу начинает клонить в сон, но он одёргивает себя, стойко выдерживая пару абзацев. В тему вникнуть даже попыток не делает, лишь примерно понимая, что речь о чудесах и воскресении мёртвых. Надо отдать должное, читала Аня нерасторопно, красиво, вдумчиво, видимо и училась в школе так же прилежно — Антону не доводилось наблюдать за ней в роли одноклассницы, так как он на пару лет старше и уже закончил учиться. — Похоже, конечно, больше на сборник мифов и легенд, но… — Пожимает Шаст плечами, когда девушка останавливается. Не то чтобы он был таким верующим человеком после всего, что с ним и его семьёй случилось. — Но интересно. Если бы мне нравилось читать, я бы точно одолжил у тебя эту книгу. — А я верю, — с какой-то непоколебимой решительностью заявляет Аня. — Ну в Иисуса. Если Библия спустя столько столетий дошла до нас, значит, в ней действительно что-то да и есть. — Люди всегда искали того, в кого верить, должна же быть какая-то надежда о жизни после смерти или что-то в этом роде. Жить менее страшно, может быть. — Может быть, — улыбается понимающе Аня и, неловко опуская голову, одними губами вторит, — может быть. Они снова завязывают какой-то бессмысленный разговор. Шастун расспрашивает об увлечениях юной малознакомой ему особы, и та, спустя пару минут просьб и уговоров, обязуется позвать Антона, чтоб показать свои творения — картины, написанные ею маслом. Родители, как оказывается, привозили масляные краски с города, часто бывая там по работе, зная про тягу дочери к искусству. Она — трудно не подметить — имеет забавную привычку постоянно поправлять свои распущенные волнистые волосы, что были длиной ниже пояса, которые то и дело лезут в лицо или цепляются за одежду. Антона это постоянно отвлекает. — Как же ты с такими волосами летом в озере купаешься, страшно подумать. Они же намокнут и ко дну потянут, такие длинные и тяжёлые, — улыбается Шаст, когда в очередной раз девушка за ухо заправляет выбившуюся прядь. — Как-то купаюсь, — Аня, представив всю комичность той картины, звонко смеётся. — Но иногда, правда, приходится просить маму помочь их собрать в косы. С ними не просто, да. — Антон, — рядом возникает Ростислава, касаясь плеча Шастуна и отвлекая обоих от увлечённого диалога. — Ты не оставишь нас с Аней наедине, пожалуйста? Неужто приревновала к собственной лучшей подруге? — внутренне усмехается Антон, но когда непонимающе поднимает на неё взгляд, в глазах напротив взаправду чёртики недобрые пляшут. Да она что, серьёзно сейчас? Стреляет взглядом в девушку напротив, словно та её и вовсе предала, общаясь с парнем. Хотя тут поправочку было бы верно сделать: с парнем, который ей нравится! Антон не дурак, посему понял это давно, но не разу не показывал, что Росе есть на что надеяться, так что совесть парня была кристально-пофигистически чиста. Чтобы не злить девушку ещё больше, он сразу же поднимается с места и, совершенно невзначай, конечно же, целует тыльную сторону ладони протянутой руки Ани, спеша с пакостной ухмылкой удалиться, пока самому не прилетело. Поразмыслив немного, решает уйти в кухню, где собралось всё старшее поколение, и помочь накрыть стол. Должна же хоть какая-то от него польза быть в конце-то концов, напрасно что-ли позвали? — Очень по-джентельменски, юноша, — ловит его на входе в комнату Арсений. Он вальяжно приваливается к косяку, несомненно внимательно наблюдав за последней сценой, потому что в голосе его так и сквозит сарказм, чему ничуть не мешает миловидная улыбка. Антон хмыкает, так же обольститено улыбаясь в ответ: — Благодарю. Пытается протиснуться в комнату, но Арсений выставляет руку прям перед его носом, намерено закрывая проход, так что Антон, недовольно пыхтя, отстраняется. — Ну? Что-то ещё? — Даже не подойдёшь? — Арсений кивает за спину парню, на кровать, где сидят, забравшись с ногами, Серёжа с Димой, азартно о чём-то споря, но скорее в шутку, чем по настоящему запальчиво. Антон нехотя кидает на них взгляд из-за плеча, хмурясь: — Не думаю, что мне там место, — Антон, возможно, сильно накручивает себя, но холодное поведение парней по отношению к нему, с самого появления на горизонте, как-то сразу отбивает всё желание идти на контакт. — Я хочу с остальными пообщаться нормально, — и снова пытается протиснуться в дверной проём, ныряя под руку мужчины, перегорождающую путь. — Не сильно на это похоже. Научиться бы тебе чуть увереннее врать, Антош, — усмехается. Антон, ненароком, подмечает, что из его уст это искажение его имени звучит иначе: мягче, что-ли, пусть и в шутку. — А вам — не лезть не в своё дело, Арсений Сергеевич, — игнорируя переход собеседника на ты, отвечает Шаст. Парень не понимал одержимость нового знакомого помирить его с друзьями, однако Арсений был, на удивление, крайне настойчив. — Тебе, как девчонке малолетней, что-ли, первый шаг трудно сделать? — Ворчит он и, закидывая Шастуну руку на плечи, тянет того обратно в комнату, в сторону друзей, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления. — О чём споры ведём? — Весело прерывает беседу парней брюнет, отпуская Антона из импровизированых объятий и подталкивая его сесть рядом на край кровати. В ответ слышится только недовольное пыхтение, но пути отступления уже заранее перекрыты, так что выбора ему не оставляли. — Привет, — робко здоровается Антон, на что Серёжа с лёгкой улыбкой отвечает, а Дима молча кивает, даже взгляда не подняв на парня. — Да так, — пожимает плечами Матвиенко, отвечая на заданный ранее вопрос, — интересно сколько ещё Росе надо времени, чтобы понять, что ничего ей не светит с Антоном. — Мы о другом говорили, но и это тоже, да, — включается в диалог Дима, глазами находя девчонок. Видимо, Аня уже успокоила подругу, заверив, что не претендует на её возлюбленного, потому что беседа их выглядела вполне безобидно и совсем не походила на ледовое побоище. Арсений сразу затягивает всех в обсуждение чего-то не шибко важного, прыгая с темы на тему, пока Антон нервно постукивает одной ногой по полу. Он, похоже, единственный чувствует себя не совсем комфортно, ловя навстречу своим немногочисенным репликам, безразличные взгляды бывшего лучшего друга — Позова. Серёжа более настроен на разговор и старается углы сглаживать, за что, кажется, все ему безмерно благодарны. — Кстати, это первый Новый год, в который мы собираемся такой большой компанией, — замечает Серёжа. — И, надеюсь, не последний. — И это первый раз спустя столько лет, когда ты празднуешь его вместе со своим крёстным, — улыбается мужчина, хлопая того по плечу. — А мог бы каждый год, — упрекает по-доброму Матвиенко. Серёжа с самого детства обожал травить истории о своём крёстном, живущим где-то под Ленинградом, с которым он всё это время общался редкими, но длинными письмами. Он собирал марки да различные поздравительные открытки, которые приходили с конвертами писем, но слишком уж бережно хранил их, отказываясь доставать и показывать свои «коллекции» даже лучшим друзьям. Димка с Антоном неоднократно шутили, что всё это просто детская забава, которую, от отсутствия развлечений у них на хуторе, Матвиенко себе выдумал. Однако подарки, переданные родителями от того «мистического» друга, развеивали сомнения. Даже пусть и не шибко дорогие — почте не доверить ценные вещи, если уж и письма не всегда все доходили до адресата — но признаки кипящей жизни за границами родной деревеньки, сильно ценились. — К тебе приехал крёстный?! — Антон поражённо распахивает глаза. — Он придёт сегодня сюда? — Оглядываясь в сторону прихожей и двери в кухню, где собрались старшие, увлечённо интересуется юноша. На Антона направляются сразу три взгляда в духе «ты дурак или да?». — Что? Я что-то не так сказал? — Антох, ты на редкость тормозной сегодня, — беззлобно посмеевается Серёжа и, закинув руку на плечи Арсения, заявляет с ноткой гордости, — Попов — крёстный мой. Видишь — вполне реальный, а то ты всё не верил. Шастун поднимает в удивлении брови и даже рот приоткрывает, смотря на довольного Арсения. Этот человек, получается, всё время общался с Серёгой, баловал различными презентами, обещал увидеться — и приехал аж из самого Ленинграда? Антон по рассказам бывшего друга помнит, что самому Попову, на момент когда родители подали ему на руки новорождённого крестника, было около четырнадцати, не больше, но разница в возрасте между ними в глаза особо сильно не бросалась. Или Арсений кажется моложе своих лет, либо Матвиенко так вымахал. — А. Ого, — запоздало реагирует и всё-таки захлопывает рот Антон. — Что-то не так? — Бросает Дима, видя подвисшего парня. Да нет, всё отменно. Теперь Антон предположительно понял стремление брюнета помирить их с друзьями. Наверняка Серёжа в письмах не раз рассказывал мужчине об их весёлой компании. — Просто я до сих пор до конца не верил в твоего эзотерического крестного, честно говоря, — парирует Антон. — Ну так потрогай — убедишься, что я как никогда реальный, — Арсений усмехается, зачем-то действительно вытягивая руку, и Антон неуверенно жмакает чужое предплечье пару раз, кивая. — Реальный, — смущённо выносит вердикт юноша и оглядывается на друзей. — Вот и познакомились, — хмыкает брюнет. Ненадолго повисает тишина, так что даже муха, резво бившаяся об стекло окна — её дикое желание оказаться на морозе никто не разделял, поэтому створки окон были плотно закрыты, заранее обрубая все шансы насекомого — оглушала своим надоедливым жужжанием. Вскоре в дверях показывается глава семьи Позовых, оглядывая две компании, разделившиеся на девочек и парней по разным сторонам комнаты. Ростислава с подругой развлекали сестру Димы возле ёлки, но, запреметив отца, Олеся тот час же вскочила, быстро добегая к нему и вытягивая ручонки, в немой просьбе поднять на руки. Мужчина, причитая, что совсем дочка выросла и спина уже побаливает на руках такую девицу носить, всё равно подхватывает её. Праздник же, можно и уступить ребёнку. — Вас заждались, время уже позднее, пойдёмте к столу, — обращаясь сразу ко всем, зовёт тот и удаляется в кухню с девчушкой на руках.

❅❆❅

Все собираются в одной комнате, чтобы с удовольствием, следуя традициям, наесться разнообразных блюд, фруктов, да и просто пообщаться в располагающей атмосфере: свечей было сполна наставленно по кухне, так что сидеть в их мягком свете и в такой хорошей компании было одно удовольствие. Из печи уже валил аромат самого вкусного, по меркам Шастуна — после, конечно, бабушкиного — пирога. Антон знает, так как не раз Слава приглашала его на вечера с их семьёй. Мысли же витали где-то в напряжённом анализировании всего происходящего в последнее время. От здоровья дедушки, волновавшего его сверх привычного, до друзей, которые снова, будто не замечая его, сидели на другом конце стола, преспокойно общаясь и без него. Одна Рося с него взгляда не сводила, но и это размышления парня не унимало, если не усложняло. Девушка правда была красивой, стройной, с густыми и натурально-блондинистыми волосами, хотя не то что бы Антон обращал внимание на внешность. Ему отчего-то не хотелось с ней ничего больше дружеского общения. Шастуну может просто не до этого всего, а может он лишь видит в ней близкую, словно младшая сестра, подругу, но факт так и остаётся фактом: сколько бы девушка не пыталась заполучить его внимание — оставалась ни с чем. От этого не было весело, конечно же, да и Шастун не считал, что заслужил такого внимания к своей персоне, но влюблённой девице так, увы, не казалось. Шастун с прискорбием понимает, что настроение его, без веской на то причины, стремительно катится к чертям, когда должно быть на вершине, хотя бы ради того, чтобы не сбивать праздничного настроя остальных. Не то что бы Антон начал чувствовать себя лишним в этой гудящей без устали компании, скорее это усталость обрушалась на плечи тяжёлым камнем, так как прошлая ночь выдалась слишком уж бодрой, из-за попыток сбить температуру у дедушки, проведя над его постелью почти до рассвета. Антон бы и сегодня остался, если бы Иван клятвенно не заверил его, что чувствует себя раз в сто лучше, так что речи ни о какой отмене планов быть не должно. Волнение нагнетало, скорее всего зазря, но потребность подышать свежим воздухом обострялась с каждой секундой. В доме становилось жарче из-за печи, горящих свечей и дыхания всех находившихся в комнате. Может и в самом деле лучший вариант постоять на крыльце пару минут и вернуться с более-менее трезвыми мыслями. Шаст, на всякий случай, глядит в окно, проверяя сильно ли бушует вьюга, но за счёт кромешной темени на улице и света в помещении видит только отражение происходящего в кухне. Что ж, тогда узнает будучи уже снаружи. — Антош, а ты куда? — Стоит только подняться из-за стола, вопрошает Рося, хватая его за рукав одежды. — Скоро пирог подадут, а ты уходишь? Мы ещё не водили хоровод вокруг ели, чтоб развлечь сестричку Димкину, да и я тебе подарок приготовила. Шастун кивает, всё так же витая — хотелось бы сказать в облаках, но там скорее тучи грозовые — глубоко в мрачных мыслях. Хмыкает и, осторожно выдёргивая из хватки руку, поясняет: — Я проветриться, дай минут пять, что-то не очень чувствую себя. — Тошнит? Голова болит? Может тогда приляжешь? Всё таки не хорошо из тепла и резко на мороз… — Спасибо за заботу, но не стоит, правда, я быстро, — стараясь максимально мягко ответить, выдаёт Шастун, и, извинившись перед старшими, выходит, не замечая волнующихся взглядов бывших друзей.

❅❆❅

«Пять минут» сказано было уж слишком скромно. Антон, накинув верхнюю одежду, выходит на улицу и в наслаждении замирает, подпирая собой стену. Ночь на редкость спокойная. Голоса снова остаются позади, сливаясь в сторонний шум на заднем плане, когда всё вокруг, при малейшем попадании света на белоснежный покров, начинает сверкать. Пурга уже не метёт так яро, как это продолжалось несколько прошлых ночей подряд, и расчищенное крыльцо не заметает снегом. Облака так и норовят рассеяться окончательно, сделав небо ясным, а не привычно скрывающим звёзды и месяц тёмной поволокой. Свежий воздух своим холодом начинает колоть в лёгких уже через пару минут, но заходить обратно даже не тянет. Какая-то пелена умиротворения скрывает Антона от всех, словно отрезая от внешнего мира. И дышать как-то легче, без этой суматохи, хотя ещё пару дней назад, парень бы был в восторге от мысли, что есть возможность справить праздник в такой атмосфере. Похоже он довольно заметно отвык идти на контакт с людьми. Но сейчас, в мгновения этого ночного уединения, лёгкая улыбка сама появляется на лице и Шаст прикрывает глаза, складывая руки на груди, в бесполезной попытке не пускать под одежду ночную прохладу и остаться в тепле. — Ты забыл шапку. Дверь бесшумно отворяеться, на секунду пугая чужим появлением парня, но не вынуждая его открывать глаза. И так ясно чей это звучит голос. Деревянные половицы жалостливо поскрипывают под ногами, когда в несколько шагов к Антону подходят, натягивая шапку как попало. Она сильно сползает на глаза, приминая ко лбу ещё и отросшую кудрявую чёлку, посему Шастун, раздосадованно вздыхая — приходится отнять руки от груди, а ведь он только начал согреваться! — снимает её с себя и одевает нормально. Плечом к плечу, совсем рядом, игнорируя всё личное пространство и недружелюбное настроение парня, приваливается к стене Арсений. — Это уже не проветриться, а проморозиться, — он хмыкает, губя неловкость, воцарившуюся через минуту молчания. Зевает устало и запрокидывает голову, упираясь затылком в стену позади, смотрит куда-то в небо. Антон уголком губ улыбается. — Не хочешь идти обратно. — Утверждает, даже не спрашивает Попов, и Антон неопределённо качает на это головой. — Ты странный, — продолжает монолог, так и не дожидаясь на свои реплики ответа. — Но может мне кажется. Серёжа как будто и не о тебе вовсе рассказывал. Ты так поменялся? Шаст жмёт плечами и приоткрывает глаза, поглядывая в сторону мужчины. Арсений всё ещё смотрит куда-то в даль, где ничего интересного, по мнению Антона, нет. Он каждый угол в этом месте знает, как свои пять пальцев. Здесь уже многое так ему надоело. И когда он успел закрепить за собой клеймо «странный», если видятся они всего-то третий раз? — Зато Аверенка не меняется, — молвит брюнет, настольгически вздыхая. Антон, по правде, не был сильно привязан к своей малой родине, хоть и понимал что скучать будет, если когда-то отсюда удастся вырваться в люди. Нет, не если. Он знал, что сделает это. А деревушка не поменяется. Она словно под защитой невидимой силы, своеобразным куполом накрывающей их скромное селение. Когда-то, на старости лет, Шастун обязательно вернётся сюда и вспомнит юность с такими же ностальгическими воздыханиями, но точно со стойким ощущением гордости за то, что когда-то выбрался из своего «гнезда». Он уверен. — Я её почти не запомнил, ну знаешь… Память много чего стирает. И хорошее, и плохое. Озеро вот например вообще не помню, хотя по идее мы жили недалеко. Поворачивает голову в сторону, где сейчас находится заледенелый водоём, хоть отсюда его и не видно. — Но, с другой стороны, мы были здесь с родителями всего год, чтоб Серёжиной семье помочь. Не много меня одного гулять отпускали, если честно, родители строгие до чёртиков. — Голос его был размеренным и расслабленным, Антон слышал его так близко, словно ему шептали это всё на ухо, хотя Арсений вроде и говорил обычным своим тоном. Шастун снова приоткрывает веки, силясь прогнать из головы мысли совершено не в тему. — И зачем мне эта информация? — Антон старается, чтобы фраза не прозвучала как претензия. Ему просто интересно, почему Арсений делится этими вещами именно с ним. — Не знаю, — хмыкает и склоняет голову к плечу. Он видимо любит делать так, словно по-лисьи прищуриваясь. — Может потому, что я о твоём детстве многое знаю по Серёженым письмам, а ты обо мне совсем ничего. — Не то что бы мне не интересно, — тянет, заламывая пальцы, скорее в попытке согреть руки движениями, чем из-за переживания, — я просто не привык, что кто-то незнакомый заводит со мной диалог, всё же… У меня очень узкий круг общения. И не подумайте, что это из-за скверного характера, хотя мне ли о себе судить. В общем, я не знаю что хочу услышать от вас, извините. Антон быстро затыкается, думая, что лучше бы и дальше молчал, слушая складную — не то что вышла у него — чужую речь. Но он же не сказал что-то странное? Или да? Господи, зачем с ним вообще продолжают стоять, ведя бессмысленный разговор, почему не возвращаются в приятную компанию, в тёплое помещение? Шастун шмыгает замёрзшим носом — чёртов насморк всегда даёт о себе знать в холодную погоду. Арсений же только растягивает губы в чарующей улыбке, сверкая ямочками на щеках, и переминается с ноги на ногу, пряча руки в карманы. — Не знаю как, но природнился ты мне по одним лишь тёплым рассказам Серёжи, — легко поясняет он. — Часто их перечитывал вечерами. Погружался что-ли в эту атмосферу, будто с самим мной всё и происходило. Ну знаешь, это как хорошая книга. Тебя поглощает история, и в любом случае ты ждёшь хорошего конца, потому что герои полюбились. — Антону трудно понять, так как читать он не сильно любил, но он кивает. Осознаёт, кажется, только сейчас, сколько же всего из их жизни, забытое частично или полностью, храниться на исписанных Матвиенко листах у Арсения. — Кстати, тебя, описанного крестником моим, я и вовсе не так представлял. — Уж не осведомлён насколько хорошо пишет Серёжа, но, должно быть, в последних письмах меня было мало. Дверь снова приоткрывается, отвлекая Попова от малость поникшего парнишки. — Вы чего тут? — Голова Роси показывается между косяком и отворённой дверью. Арсений сдержанно улыбается, но и слова вставить не успевает, потому что Шастун первым спешит успокоить девушку: — Всё в порядке, иди в дом, замёрзнешь ведь. — Я это… Там просто пирог подают. Изнутри правда изрядно тянет душистой выпечкой, завлекая вернуться обратно, но Арсений сам выбирает за них с Антоном вариант остаться тут, наедине. И не то что бы сам Шастун против. — Можешь отложить нам лакомств отдельно пожалуйста? Мы скоро. Слава окидывает их, с покрасневшими от мороза щеками, странным взглядом, но кивает и возвращается в тепло, обратно затворяя дверь. — А что про Диму? — Антон продолжает предыдущую тему диалога, словно никто их и не прерывал. — Ну, в том смысле, что… так ли Серёжа описывал его, каким он оказался в жизни? Мужчина отталкивается от стены, чтоб снова привалиться к ней, но уже одним плечом — лицом к юноше. Антону обычно не очень комфортно смотреть в лицо во время разговоров со сторонними людьми, но он всё равно отчего-то едва заметно поворачивает к Арсению голову, ловя усмехающийся взгляд. — Дима… Своеобразный персонаж, который со скептецизмом относился ко многим вашим безудержным идеям. Каким занудой я его представлял, таким он и оказался, — весело хмыкает. Антон знает, что Попов не серьёзно жалуется: Дима пусть и осторожничает, соображает за всех, стараясь думать наперёд, ворчит изредка, но человек он правда замечательный. — Если бы не его, как вы говорите, скептицизм, мы бы втроём уже давненько спалили Аверенку, — искренне расплываясь в улыбке, хохотнул Шаст. Он хорошо помнит, как Серёжа, со своей безмерной детской энергией, поджёг высокий, объёмный стог сена, который его семья долго собирала на зиму для еды скоту. Ох и крику было-то. А что же они, в своё время, могли сделать втроём! Каждый случай Антон сейчас вспоминал с теплотой, тоской и сожалениями, что людям вообще свойственно меняться. Нет, конечно Антон не вспоминает их легкомыслие с ностальгией, вряд-ли сейчас было бы весело наблюдать, как Серёжа поджигает запасы в сарае и удирает, задорно смеясь. Антон даже усмехается, представив уже взрослого бывшего друга в такой бредовой ситуации. — Не отрицаю, — манерно хмыкает Арсений, и Шаст с улыбкой закатывает глаза. Луна действительно выходит из-за густых белых облаков спустя полчаса задушевных разговоров, освещая темень и тропинки меж одноэтажными домами. Антон зябко ёжится от дунувшего ветра, но возвращаться так и не надумывает, продолжая бороться с осточертевшим насморком и коченеть на свежем ледяном воздухе. Стой он тут один, наверное, уже давно появилось бы желание вернуться, а сейчас, кажется, что про них с Арсением и вовсе забыли, не пытаясь выведать, будут ли они вообще заходить обратно или примёрзли намертво к крыльцу. — Сильно замёрз? — Не выдерживает Арсений очередного Антонового шмыганья носом. До юноши не сразу доходит, почему брюнет прерывает увлекательный рассказ о своём городе этим обеспокоенным вопросом. — А, это?.. — Он неловко трёт нос, рукой в варежке. — Меня всегда насморк в плохую погоду беспокоит, привык уже, не волнуйтесь, это не заразно. — Лениво отмахивается, но как назло именно в этот момент парня накрывает кашель, и тот, безуспешно пытаясь его подавить, всё же сокрушается. — Ладно, замёрз малость. — Подожди меня тут, — бросает Арсений и, не дожидаясь вопросов, скрывается в доме, отлипнув от стены, что всё это время служила удобной опорой. Он задерживается на добрых пару минут, пока Шастун, дабы не было так морозно, проходится из стороны в сторону, привычно растирает ладонями покрасневшие щёки и пускает изо рта клубы пара, а-ля паровозик, так же, как всегда баловался в детстве. Арсений за этим увлекательным занятием его и застаёт, возвращаясь, и посмеивается. — Пошли, — он сбегает с крыльца и кивает ему идти за собой. — Куда? — Догоняя старшего, любопытничает Антон. Но вопросы сами отпадают, когда они, вскоре, выходят на задний двор, где возле небольшой беседки стоит, привязанная к толстой деревянной перекладине, кобылица. Антон эту лошадь помнит, ещё с прошлой случайной встречи с Арсением на улице. Юноша тормозит неподалёку, боясь так же уверенно как Попов подходить к нехилой такой лошадёнке. Перспектива получить копытом в лоб отнюдь не прельщала. — Марсе-ель, — тянет мужчина, трепля густую лошадиную гриву, что в царившем на улице полумраке вообще казалось угольно чёрной. — Не замёрзла тут стоять? Нет, Антон правда держится из-за всех своих внутренних сил, чтобы не покрутить пальцем у виска, пока в голове как на старой, скрепящей помехами пластинке, проигрываются бабушкины наставления о рамках приличия. Вот ему даже не стыдно за то, что он на крыльце пару минут назад горячий воздух изо рта выпускал, изображая паровоз. Ну а что? Он хотя бы не разговаривает с животными. Антон прыскает от своей мысли, ловя непонимающий взгляд. — Чего ты там смеёшься, иди сюда уже! — Беззлобно прикрикивает Попов. Антон же медлит и опасливо оглядывается. — А она может лягнуть? Не знаю… Вдруг испугается? — Не больше, чем ты её. Давай, иди сюда уже. Не робей. Арсений протягивает юноше руку, пока он нерешительно ступает навстречу и в ответ доверительно тянет свою. Снег привычно хрустит под ботинками, разбавляя тишину. Улыбаясь, мужчина обхватывает Антонову ладонь, не опуская второй руки с вороной гривы, и внезапно стягивает с него варежку, чтобы в следующий момент притянуть за руку ближе и, под испуганный вскрик парня, уложить её на мордочку удивительно спокойного животного. Арсений, довольный своей шалостью, смотрит на затаившего дыхание парня. Наверное, тот бы сразу отдёрнул руку, если бы Попов не накрывал его кисть своей. Но почему-то он тотчас замер в таком положении и вовсе не пытался увернуться. Всё ли дело в том, что Шастун не так уж и остерегается лошадей, или в том, что так стоять — теплей, когда чужая рука накрывает собственную, а размеренное дыхание над ухом успокаивает. Арсений же в любом случае не даст, чтоб лошадёнка ему, Антону, навредила, да и через минуту она уже не кажется таким угрожающим существом. — Страшно? Шаст отрицательно мотает кудрявой головой, но всё равно кидает наигранно обиженный взгляд на Арсения. Что это ещё за фокусы? Осмелев, парнишка тянется второй рукой и уже хочет погладить Марсель по переносице, как та, недовольно фыркнув, резко отступает назад, заставив парней синхронно убрать руки. Юноша нервно дёргается, едва не заваливаясь в сугроб позади. Благо у Арсения реакция получше и, пока они не расцепили рук, он тянет его на себя, помогая устоять на ногах. Попов со смешком поясняет: — Она не любит, когда лицо в рукавицах трогают, — и, поднимая, демонстрирует руки, с которых успел снять кожаные перчатки, в которых был до этого, что ускользнуло от внимания Антона. Шаст неловко ойкает и стягивает с руки вторую варежку, забирая у Попова ту, которую тот успел стащить с него ранее и убирая обе в карманы. — Тиш, тиш, — Арсений возвращает своё внимание к недовольной лошади, подходя к той ближе. Он уже отточенным движением ворошит рукой её гриву, гладит по тёмно-коричневой спине, и, обходя кобылицу, отцепляет привязь. В одно ловкое движение взбирается на плотно креплённое седло, грациозно в нём выпрямляясь, словно делал это каждый день своей жизни и оттого отточил сие действие до уровня чёртового искусства. Антон наблюдает с явно читаемым восхищением на лице. И недоумением после уверенного: — Идёшь? — И выжидающе протянутой руки. — А как же… — Я всех предупредил, что мы уедем, не волнуйся. Подарки и сладости тебе завтра Рося принесёт, она неподалёку будет — у Димы. А мне там, — кивает на дом, что под серебристым лунным свечением отбрасывает тень на задний двор, где они находятся, — тоже делать нечего. Мы почти весь день провели вместе со всеми с этой подготовкой к празднику, так что у меня уже слегка побаливает голова. Мужчина опускает руку, видя что Антон упёрто продолжает гнуть своё: — В таком случае, может мне стоит самому пойти? Я ведь живу совсем в другой стороне. Да и неужто Марсель не затруднит такой дополнительный груз? — Я бы не предлагал, если бы это было так, — со знанием дела изрекает Арсений. — Да и я слишком уж утомил разговорами. Тебя уже смело можно выставить экспонатом биеннале в коллекцию каких-нибудь ледяных фигур. Конечно, состояние не было настолько кошмарным, чтобы зуб на зуб от холодной дрожи не попадал. Антон к суровым морозам привык — и не такие мерзлотные зимы в Аверенке переживали. Однако, в чём-то Попов был безоговорочно прав: хотелось поскорей оказаться дома, не теряя потом уйму времени, на то, чтобы, стоя на крыльце, вытряхивать снег из ботинок, или, что более вероятно — ботинки из снега, облепившего ноги по колено. — Да и ты точно не претендуешь на чрезвычайно тяжкий груз, — добавляет, усмехаясь. — Даже своей плотной дублёнкой худобу не скроешь, Антон. Ты ешь вообще? — Кажется, взаправду настораживается мужчина. Антон неохотно жмёт плечами и походит ближе, на безопасном расстоянии огибая косящуюся на него голову Марсель. Откусит что-нибудь ещё, кто знает, что там у этих животных в головушке происходит. Арсений снова протягивает руку в приглашающем жесте и помогает Антону взобраться следом, подтягивая его наверх. Шастуну далеко не в первый раз даётся прокатиться на лошади. Их семья пару лет назад держала жеребца, что хорошо помогал в хозяйстве, но с началом трудных времён его пришлось продать. Антону до сих пор помнится, какой тот конь был дерзкий и необузданый по отношению к нему, поэтому не то чтобы его продажа так сильно огорчала. Шаст, видимо, с детства не особо с животным миром ладит. Повод гармонично ложится в Арсеньевские руки, и, вопреки всем изящно плавным движениям, Попов, довольно скалясь, порывисто сжимает шенкелями бока лошади и отдаёт той команду, кидая растерянному парню только: — Держись, — прежде чем лошадь, громко и протяжно заржав, в перемежку с фырканьем, тронется. От неожиданности Антон едва не заваливается назад, вовремя успев среагировать и обхватить Арсения за пояс. Он, право, издевается! Юноша вцепляется двумя руками намертво, прижимаясь щекой к чужому плечу, так чтоб ветер в лицо не бил и под дублёнку не проникал, холодя кожу. Антон, только через минуту выдыхая, понимает, что его жизни ничего не угрожает, а ещё то, что Арсений, мать его, любит неожиданности, и это точно когда-нибудь сведёт его, Антона, с ума. А Попов всё забавляется, точно дитя малое, честное слово: — Удобно? — Перекрикивает начавший завывать ветер. Посмеивается ещё так издевательски, изверг. — Крайне удобно, — фыркает Антон, уткнувшись куда-то в изгиб чужой шеи холодным носом и даже не заботясь о том, чтобы его ответ услышали.

❅❆❅

Стекло, испещренное причудливыми узорами инея, выглядит завораживающе. Шастун точно сказал бы пару слов о том, какое зима романтичное время года, если бы не проснулся от тяжёлого приступа кашля с соседней кровати, который пытались перекрыть руками у рта, дабы, скорее всего, не будить парня. Время даже не позднее — уже раннее, предрассветное. Дедушке становилось всё хуже. Уже невооружённым взглядом было видно, как с днями всё больше увядал стариковский организм. Что за хворь такая Антон не предполагал даже, но везти в таком состоянии дедушку к хорошему доктору — риск, ибо состояние Ивана, кое и так стабильностью не блистало, могло сильно пострадать от таких поездок. Да и Антон уповал на то, что всё излечится как простая простуда. Вчера, утомившись, он практически сразу завалился спать, прежде расспросив дедушку о его состоянии и удовлетворившись нейтральным ответом. Сейчас же, приходится разлеплять глаза, великим усилием заставляя себя вернуться в сознание и подняться из тёплой кровати, пытаясь не принимать во внимание ноющую, затёкшую руку и плечо, чтоб не передумать. Надо сделать хоть что-то, чтобы дедушке стало легче, потому что прогрессируя, болезнь может и дальше пойти, чего допустить юноша просто не может. Мотивируя себя такими мыслями и параллельно разминая болевшие мышцы второй рукой, Антон встаёт с кровати, плетясь по направлению к кухне. — Ты куда? В такую рань… — Подаёт вялый, осипший голос Иван, снова откашливаясь. — За баб-Верой. Она всё равно рано встаёт — скот кормить, я ей помогу. Взамен, надеюсь, сегодня согласится тебя осмотреть, а то совсем не дело так затягивать с болезнью. Антон уж и забыл какого это — так рано вставать, чтобы присматривать за большим хозяйством. Скоту то не важно новогодняя ночь была али нет — кушать хочется, тут уж не проспишь до обеда. — Антош, не надо, оно того не стоит, ложись отдыхай. Не оставляй меня, — последние слова звучат даже жалобно, но Антон где-то на задворках сознания понимает, что не стоит поддаваться, поэтому с напускным спокойствием заверяет: — Тебе это нужно. А твоё здоровье так же важно для меня, так что отдыхай, а я всё решу. Попытайся уснуть. Антон возвращается к своей кровати, сгребая в охапку всё ещё тёплое от его тела ватное одеяло и накрывая им Ивана, что смотрит на внука с гордостью и молчаливой благодарностью, тем взглядом, которым смотрел постоянно. Это воодушевляло и давало какое-то наставление, важное юноше одобрение, хоть Шастун отроду не считал себя человеком с великой премудростью. Он просто жил по совести и точно знал, от кого это унаследовал. Бабушка. Её пример перед глазами был всё детство, сейчас оставляя только воспоминания, от которых тоскливо становится до одури. Но тепло в душе.

❅❆❅

«Век живи — век учись» — вспоминает Антон любимые слова своего покойного отца, когда едва полностью не рассыпает корм для кур на пол под цоконье и вздохи бабы Веры. С раннего утра — благо ко времени, когда Антон собрался выходить, уже начинало светать и не пришлось тащиться по потёмкам — тело вкупе с разумом отказывалось просыпаться. А ведь когда-то он умело занимался этим каждый день, да отвык уже, лишь изредка помогая соседям по их просьбам, взамен обычно получая благодарность в виде литра ещё тёплого свежего молока, десятка куриных яиц, круп или гостинцев, сладостей. — Осторожно, — недовольно бурчит со скамейки, где сидя доила корову, Вера Николаевна. Бабка, что-то ещё ворча себе под нос, убирает со лба редкие волосы, с проседью, и возвращается к своему занятию, пока Антон, перехватив по удобнее мешок с комбикормом, всё-таки рассыпает его аккуратно по территории огорождённого курятника. Надо признать, сарай был под стать хозяйству — большой и просторный, так что животные переживали тут зиму с едва ли не большим комфортом, чем половина жителей Аверенки. Куры бегло пробуждаются от дрёмы, когда понимают, что пришло время кормёжки, и резво налетают друг на друга со звучным кудахтаньем, стараясь урвать себе побольше еды. Антон, забавляясь, наблюдает за этим, рассыпая нужное количество корма, и отставляет мешок обратно на место, получая следующие указания: — Остались свиньи, — командует баба Вера и, поднимаясь, всучает ему в руки полное корыто с каким-то месивом из отваренной картошки, овощей и запаренного сена, от которого Антон пренебрежительно воротит нос. — Давай-давай, быстрее и закончим тут. Шастун вздыхает сокрушённо, принимая тяжёлую ношу, и выходит из сарая, ковыляя по огороду к дальней части участка, с загоном для свиней. — И почисть крышу от снега им, ты же высокий, тебе проще будет. Лопата там стоит! — Вдогонку прикрикивает Вера Николаевна, сразу скрываясь в доме. Антон поджимает замёрзшие губы, оглядывая масштабы предстоящей работы, а именно — сплошь заваленную снегом, шиферную кровлю полутораметрового загона. Безусловно, вся эта работа была не обязательна — Вера Николаевна и так бы по старой дружбе осмотрела дедушку, но Шастун сам вызвался помочь, потому что садиться людям на шею, пользуясь их великодушной добротой, было бы очень некрасиво. Поэтому парень уверено расправляет плечи и с мысленным самонаставлением «так надо» плетётся вперёд, вопреки желанию вернуться домой и доспать пару часов, утешая себя пресловутым обманчивым «всё подождёт».

❅❆❅

У Антона к полудню ноет, кажется, абсолютно всё тело: от ушей до кончиков пальцев на ногах. Баба Вера обещала зайти только к вечеру, Ростислава уже занесла гостиницы, поэтому Шастун с чувством выполненного долга блаженно развалившись на своей кровати, отдыхал, досыпая пару часов, которых лишился утром. Дедушка сегодня с постели не поднимается, хоть и клятвенно заверяет внука, что всё в порядке, чему парень не шибко верит, но лишний раз не придирается. Безмятежный покой, царивший в избе, вкупе с Антоновыми грёзами о мирном сне с треском разбивается чьим-то настойчивым стуком в дверь. — Ты кого-то ждёшь? — Сдавленный сиплый голос с соседней кровати заставляет отказаться от желанной мысли, что просто померещилось. — Я думал это к тебе. Дедушкины знакомые обычно всегда предупреждают его, если собираются зайти проведать, а Антону и подавно ждать некого, посему он удивлённо приподнимается на локтях, слыша повторный стук. — Если хочешь я могу откр… — Лежи, я пойду, — Шаст опережает хилый порыв Ивана подняться и со вздохом бредёт по полу в шерстяных носках. Требуется собрать всё своё самообладание, чтобы прогнать сонливость и дойти до прихожей. В коридоре грязно — надо бы переложить сохнущий хворост ближе к печи для удобства — мельком замечает парень. Кого вообще могло принести по Антонову душу в такое неудобное время? Ржавые петли на двери скрипят, когда Шаст толкает её, отворяя, прежде чем раздастся очередной стук. — Не хочешь погулять вечером? Арсений неожиданно — как, видимо, очень любит делать — одаривает юношу вопросом, стоя перед открытой дверью и рассматривая заспанного парня в домашней одежде и с кудрявым ураганом на голове. Вот так сходу и без каких либо пояснений, сверкая ямочками на порозовевших от холода щеках. — Э-э-э… Здравствуй, Арсений. — Привет, — кивает и выжидающе смотрит на знатно подтормаживающего Антона, подгоняя с ответом: — Ну так что? Идёшь? — А куда? — Промаргиваясь и убеждаясь в том что не спит, отвечает тот. — Зачем? — Ну… На озеро, в районе моего старого дома. А зачем? — Арсений склоняет голову, сощуривая по-солнечному тёплые голубые глаза. — Проморозиться, очевидно. Какая-то безудержная энергия и решительность окружала этого человека, сбивая с ног нежданными потоками этого чужого запала. Антон следом невольно улыбается и, неловко разрывая зрительный контакт, кидает взгляд за спину Попову, где скучающе стояла Марсель. Юноша знобко ёжится, обнимает себя руками, прижимаясь плечём к дверному косяку и, понимая, что долго с раскрытой на распашку дверью стоять не сможет, предлагает: — Может зайдёте на чай? — Не стоит, спасибо. Меня ждут, да и я не хочу тебя удручать лишний раз, — мужчина переминается с ноги на ногу. — Так что? — Я приду, — сдаётся Шаст, вопреки здравому смыслу, кричащему о необходимости быть рядом с дедушкой и самому отдохнуть. Выспаться и до вечера можно успеть, прогулка наверняка не займёт много времени, а к приходу баб-Веры точно хватит времени вернуться домой — утешает себя Шастун. Тем более, дедушка сам хотел, дабы его чадо не сидело целыми днями дома, так что возможность прогуляться до любимого места, где так долго не был, да ещё и в хорошей компании, было бы глупо отвергать. Шастун видит радостно сверкнувший блеск в чужих глазах. Всё подождёт. — Чудесно! Тогда скажу ребятам что ты с нами. — Ребятам? Я дум… — Глупо хлопает глазами Антон, но вовремя успевает опомниться: — Да, скажите конечно. Шаст хмыкает: конечно, ребята идут все вместе, а его зовут заодно. Неужели он успел допустить мысль, что может быть кому-то интересен просто так? Арсению сейчас вообще наверняка не до этого: он только приехал в Аверенку, к Серёже, пытается влиться в его круг общения, наверстать время проведённое порознь с другом. Антон уже давно чувствует себя не самым лучшим образом в компании бывших друзей и старых знакомых, но Попов почему-то явно мечтает вернуть его в социум. — Думал что? — Арсений улыбается, непонятливо вздёргивая бровь. Он это специально всё так преподнёс или что? Должно быть Антонов мозг ещё не до конца пробудился, так как в чужой фразе ему мерещится хитрый, чуть игривый тон, а сам Шаст так туго соображает, что с ответом вовсе не находится, даже в своих мыслях не отвечая на поставленный вопрос, только переводя тему: — А во сколько собираемся? Что ж, может он хотя бы постарается, не зря же на его скромную персону тратят время.

❅❆❅

Виды в этой части перелеска были просто сказочны. Помимо озера, берега которого обрывистыми склонами окружали заледеневший водоём, имея плавный спуск ко льду лишь с одной стороны, тихое местечко было закрыто елями, вдвойне пышными из-за чистого белого покрывала, что ярко поблёскивал в лучах вечернего солнца. Где-то в далеке глухим эхо отдаются уханья совы вдобавок к отдалённым голосам компании. Любоваться всеми этими зимними красотами Шастун мог бы, казалось, каждую минуту до конца своей жизни. Ноги опасно свешены с обрыва над озером, пока Антон из сидящего положения откидывается назад, раскидывая руки в стороны и приминая под собой снег. Небо сегодня весь день кристально чистое, ни единого облачка, так и утягивает в безмятежные думы своей бескрайне лёгкой красотой. Голоса компании становятся ближе, через минуту уже различаются слова в чужом быстром говоре и звуки хрустящего под ботинками снежного покрова. — Шаст! — Зовёт женский голос откуда-то издалека, смеясь. — Вставай, дурак, промокнешь же! Замёрзнешь! Антон закатывает глаза и приподнимается на локтях, глядя в сторону приближающихся ребят. Серёжа с Арсением, Дима, ведущий за руку Олесю, Аня с Росей и… Витей? Юноша хмурится, не совсем понимая что тут делает старший брат Славы, уежавший из деревни на праздники в гости к дяде с тётей. Антон надеялся не видеть его как минимум пару ближайших дней. — Поднимайся давай, — останавливаясь рядом и протягивая руку, ворчит Рося, поправляя свою длинную чёлку, что при малейшем наклоне головы лезла в лицо. Антон хватается за чужую ладонь, принимая помощь и вставая с земли, тут же начинает отряхивать одежду от липкого снега — ясная погода и солнце весь сегодняшний день заставляли его подтаивать. Ну хоть лепится хорошо, не рассыпается в руках, можно и в снежки поиграть, и бабу снежную слепить — думается Шастуну, что сегодня решил провести вечер на хорошем ладу, отвлекаясь от всего негатива. Все остальные, наконец, тоже подходят ближе, догоняя убежавшую вперёд Ростиславу. Антон мельком вылавливает глазами тёмную макушку, расслабляясь: Арсений пришёл со всеми. Шастун уже успел накрутить себя, что тот отправил его гулять с ребятами вместо себя, чтобы не мешать своим присутствием задуманному воссоединению друзей. Слава чуть ли не запрыгивает на только выпрямившегося парня, сразу сдавливая Антона руками в объятьях, словно они год не виделись, не меньше. Витька исподлобья смотрит недобро. Мог бы он одним взглядом наводить порчи гадкие — Шастуну бы давно не жить, уж точно. То что парню не нравилось как Ростислава вешается на Антона он даже не скрывал. У самого юноши сестёр и братьев не было, он бы вряд-ли понял когда-то такую опеку. Да и что Шаст ей сделает, честное слово? Не он же на ней висит сейчас, облепив всеми конечностями. — Привет, — в буквальном смысле сдавленно тянет парень. Пока все здороваются в ответ, Рося наконец выпускает Антона — не полностью, потому что сразу хватает того под локоть — заваливая потоком вопросов: — Ты чего ушёл-то вчера? Случилось что? Я хотела тебе лично передать подарок, да ты и утром пропадал где-то, пришлось дедушке твоему оставить. Ты уже смотрел что я принесла? Понравилось? Да? Шастун сдержанно улыбается, мотая головой. — Я ещё не смотрел, прости, — замечая, что полные энтузиазма карие глаза сникают, спешит заверить: — но только потому, что был уставший, когда пришёл, и решил, что твой подарок стоит вечером открыть, полным сил для восхищения, так сказать. Не переживай, сегодня обязательно как только приду — гляну. — Антон, ты чего же, кататься не будешь? — Кивая в сторону ледяной горки, где они привычно собирались в детстве каждую зиму, спрашивает Серёжа, сжимая в руке картонку, служащую импровизированной ледянкой. Шаст только сейчас замечает что почти все с собой притащили что-то для катания по льду, или снегу, даже Димкина сестра за собой санки катила. — Да, не буду наверное, просто за вами со стороны послежу. Не маленький уже. — А я буду! — Заключает самый старший в их компании — Арсений и, перехватив по удобнее ледянку, направляется к горке. — Олеся, побежали! Девочка с немым вопросом смотрит на старшего брата и, дожидаясь от него согласного кивка, радостно улыбается, потянув за собой санки на продолговатой верёвочке, побежав следом за Арсением. Она нелепо перебирает ногами в объёмных сапожках, и выглядит как круглый пирожок нараженный в несколько слоёв тёплой одежды. Все наблюдают за этой забавной картиной, а Рося, не сдерживая своего умиления, даже комментирует: — Ну до чего же она хорошенькая! — Ты её просто невыспавшейся не видела, — хмыкает со знанием дела Дима. — Ой, да что это солнышко сделать может, — всё причитает Слава, не отрывая взгляда от нелепо пытающейся ровно сесть на свои санки Олеси. Девушка наконец-то отлипает от руки Шастуна, выпрямляясь, и смотрит на Диму. — За этим милым личиком скрывается истинный демон, — хмыкает тот с улыбкой в ответ. — Поз, не утрируй. У меня тоже сестра вон есть, но она вообще ангелом была всё детство. — Подаёт голос Витя. — Ой, что вы прицепились, — машет рукой Позов, — дети разные бывают, хотите — можете сами с Лесей сегодня весь день развлекаться, я отдохну хоть. — А я вообще одна в семье росла, — неловко вставляет Аня. — Без братьев и сестёр, в смысле. — Многое упускаешь, — со смешком тянет Серёжа и, кивнув на горку, где уже во всю хохочет Олеся, скатываясь по льду, вопрошает: — Идём?

❅❆❅

Вопреки своим словам, Антон всё-таки пару раз скатывается по склону, на уступленной Матвиенко картонке, а после ещё несколько раз без неё, забив на то, что так и одежду можно случайно попортить, зацепившись за что-то вроде торчащих из земли веток. По инерции с горки можно докатиться аж до середины озера, если не занесёт куда-то в сторону, и ребята почти сразу начинают соревноваться кто укатится дальше по льду. За этим время пролетает совершенно незаметно, а на что-то за пределами этого места вообще становится всё равно. Шастуна утягивает в это сумасшествие, что даже последние крупицы переживаний в груди рассееваются. Он это ощущение уже и забыл. Ноги побаливают от подъёмов в гору, ведь за ним следом всё время привязывается Олеся, хватая за штанину и, смотря своим миловидным взглядом, просит помочь докатить её на самый верх на санках. Шастун, конечно же, не может отказать этой прелестной девчонке, у которой на лице счастливая улыбка до ушей, хоть это его и быстро выматывает. Ребята развлекаться продолжают: те, кому наскучило съежать на самодельных ледяках, начинают играть в снежки — Антон, при первом же попадении снега за шиворот, бессовестно сматывается подальше, выходя из игры — а кто-то начинает строить снежную крепость прям на льду озера, таская туда «снаряды». Шаст же, поднимается наверх, искренне радуясь что за ним снова не увязалась Димкина сестрица и падает в сугроб, прикрывая глаза. Снизу раздаются крики, звонкий смех друзей, возмущения Позова о том что Олеся слишком быстро бегает — подскользнётся ведь! — и разговоры Ани с Росей, что точно планировали какой-то план по нападению на крепость парней. С лица Антона улыбка не сходила, и он в который раз подмечал, что холодно не было вовсе. Даже наоборот — жарко от постоянной беготни. Хотя погода не сильно отличалась от вчерашней. Блаженно расскинув свои длинные конечности в стороны, Шастун вдыхает свежий воздух полной грудью. В мыслях так же чисто, как и на небе сегодня, ничего предвещающего чего-либо плохого. Антон невольно думает, что звёзды этой ночью уж точно будет видно великолепно. Кидает взгляд на верхушки деревьев, по которым закатное солнце мажет последними тёплыми лучами этого дня. Живописно. До безметежно развалившегося на земле Антона доносятся быстрые приближающиеся шаги. Шаст сразу опасливо приподнимает голову, пытаясь понять идут ли к нему, и если да, не собираются ли запустить в парня снегом, мало ли, вдруг он уже одним своим существованием Витьку взбесил, или Рося просто заскучала. Но, на удивление, обнаруживает бодрого Арсения, за которым бежит, держа угрожающий ком снега, Аня. — Ша-аст! — Зовёт Попов и оглядывается, пытаясь понять каков его отрыв от девушки. Та только поднимается по снежной стороне сбоку ледяной горки и, поняв что время есть, Арсений протягивает юноше руку, поторапливая: — Скорей-скорей, помощь нужна, Антон! Шастун сощуривает глаза, словно изображая великую задумчивость, пока брюнет прожигает его нетерпеливым взглядом, но всё-таки хватается за протянутую ладонь. Его быстро поднимают с земли, ставя на ноги, и, не успевает Антон и рта открыть для вопроса «а с чего это я должен быть в одной команде с вами?», как его, не отпуская руки, тянут за собой. Вовремя, потому как на место где секундой ранее спокойно себе лежал юноша прилетает «снаряд» от Ани. Арсений, смеясь, быстро тащит парня к противоположной стороне озера, пока девушка задерживается, чтобы набрать ещё снега, формируя устрашающих размеров снежок. — Нужно крепость строить! — С энтузиазмом заключает Попов. Шаст только пыхтит что-то нечленораздельное в ответ пытаясь отдышаться и выдёргивает руку из хватки, чтобы приложить её к левому боку, где от внезапного бега закололо. Аня, видимо сменив свою цель и забивая на убежавшую от неё двоицу, коварно улыбается и даёт знак Росе, которая всё это время отвлекала троих парней внизу, чтобы та отошла. Девушка, с довольным визгом «Поберегись!», кидает свой снежный ком сверху, прямо на убежище мальчишек. Серёга с Димой возмущённо вскрикивают, ибо прилетает прямиком рядом с ними, пока Витя, этакий предатель, бессовестно ржёт с друзей. — Каковы расположения вражеских команд, товарищ Попов? — Выпрямляясь, важно вопрошает Шаст. — Слава, Аня и Олеся атакуют с любого места. Серёга с Димой сидят за крепостью и готовят боеприпасы для Витьки — он в их команде, просто стоит на защите, чтобы никто не рушил базу. Меня выгнали, потому что им видите ли тесно. Подлецы. Ну ничего, мы им ещё покажем, что это было ой как зря, — интригующе усмехается Арсений. — Куда вы меня втянули, божечки. — Не ворчите, товарищ Шастун! — Воодушевлённо тянет брюнет, хлопая того по плечу. — Вам повезло, между прочим, сегодня вы заведомо в команде победителей. Антон скептически выгибает бровь. — Думаю крепость нам стоит построить из вашего эгоцентризма, ничего более высокого и прочного ещё не изобрели, — язвит, улыбаясь во всё тридцать два. — Ага, поговори мне тут, — тянет предупреждающе Арсений и наклоняется к ближайшему сугробу, набирая побольше снега и катая в руках снежок, пока Шаст, хохоча, отступает назад. — Э-э, всё-всё, мы в одной команде! Не надо, — выставляет перед собой руки в примирительном жесте парень. Базу было решено строить почти у самого края обрыва, чтобы удобно и какое-то время даже безнаказанно забрасывать чужую территорию снегом. Аня, потеряв бдительность, на некоторое время села передохнуть, а Рося, вместе с Олесей, собирали снежки на сани, которые было удобно вывозить с собой на середину озера, чтобы устраивать с мальчишками, так называемое, ледовое побоище. — Давай ещё пару укреплений сюда, а то как-то хлипко держится, — командует Антон, который с неким азартом начал вытягиваться в игру. Он убирает взмокшую чёлку со лба тыльной стороной ладони и привычно шмыгает носом. Арсений потакает каждой просьбе парня, который уверено возводит одну за другой стены импровизированного бастиона вокруг них. — Нужны ещё несколько веток. Что там с обстановкой, всё тихо? — Так точно, враги потеряли нас из виду, товарищ Шастун. — Протягивая палки и, параллельно заготавливая первую партию снежков, докладывает старший. — Замечательно. Как только по сторонам уже возвышается снежное укрытие, Шастун нетерпеливо трёт друг о друга руки, с ехидной улыбкой выдавая: — Ну что ж, попляшем. Если выпрямится в полный рост, то стены были всего лишь по пояс, так что, пока не закончатся заготовленные припасы, можно было безопасно прятаться за ними сидя, что и собираются делать парни. — Так, сейчас расскажу план, — таинственным голосом начинает Шастун, подходя ближе к сокоманднику и вполголоса рассказывая задуманное. Наводить всеобщую суматоху решают с огромного кома снега, который, быстро слепив в четыре руки, скатывают по обрыву, прямо в направлении чужой базы, которую только заканчивали восстанавливать парни. Витька, заприметив его слишком поздно, успевает только сам отскочить в сторону, даже не пытаясь его остановить — скатываясь по снегу шар стал только больше — и тот на скорости влетает в одну из стен крепости, разрушая часть постройки. — Ах вы!.. — Серёжа с Димой, в один голос возмущённо воскликнув какие-то ругательства, поднимаются. — А ты чего не охраняешь базу, Витя?! Лучше бы тебя выгнали, чем Арсения, — продолжает недовольствовать Серёжа. Аня оживляется первее всех, тыча пальцем наверх, в смеющуюся двоицу. — Поймать их! — Забыв напрочь про свою привычную скромность и какое-либо смущение, кричит та, и, собрав свои волосы под шапку, в боевой готовности бежит наверх. Витя, кажется, единственный кто её в этом решении поддерживает, потому что Рося с Олесей, которым очевидно лень подниматься, выбирают своей целью уязвимых Серёжу с Димой, пока те отчаянно пытаются восстановить пострадавшую стену. Леся подкатывает сани с готовыми снежками ближе, пока Слава уже начинает заваливать ими бедных парней. Шастун с Арсением, поняв что план сработал, быстро дают друг другу пять и, в момент когда Витя с Аней уже подбегают на опасное расстояние, быстро прячутся за стенами «домика», начиная атаковать и стараясь не подпускать членов вражеских групп ближе. Они хорошо держат оборону почти пять минут, но место для хранения снежков всё скорее опустевает, а враг, полный желания холодной мести, наступает. — Давай ещё, скорее! — Заведённо воскицает Антон. — Запасы кончаются, товарищ капитан, — сквозь смех, выдавливает Арсений. — В таком случае, думаю, лучше не будем разделятся, — заключает Шастун, бросая и метко попадая в Витьку последним снежком. Внизу Матвиенко и Позов уже наплевав на разрушенное убежище, убегают от девочек, по-джентльменски не давая им сдачи, а переключая внимание на главное поле боя, куда тут же стремительно вдвоём и направляются. — Давайте ребят, ловите их, помощь уже в пути! — Кричит Дима. — Эй, нечестно, четверо на двоих! Но кому вообще сейчас есть дело до такой вопиющей несправедливости, когда главной целью вечера становится поймать подлую двоицу? Возглас Арсения взывающий к совести друзей был благородно проигнорирован, и парни растерянно переглядываются. У них есть ровно десять секунд на отрыв, пока разъярённая четвёрка не сообразит, что защищаться тем больше нечем и не настигнет со своим жестоким покаранием. — Бежим! — Хором, не сговариваясь, выпаливают они, моментально срываясь с места. По снегу бежать крайне тяжело — Антон то и дело запинается, путаясь в своих длинных конечностях, поэтому Арсений, которого он этим сильно тормозит, хватает его за руку, быстрее ведя за собой. Их довольно быстро настигают — скорее всех, что не удивительно, Витька, ведь он самый спортивный в их компании — и пытаются безжалостно забросать снегом. Конечно, они и в ответ пытаются кого-то зацепить снежками, но наклоняться за ними занимает много лишнего времени и обороняться всё сильнее кажется проигрышным вариантом. Особенно, когда к окружившим друзей ребятам добавляются Рося с Олесей, на санках которой снова красовалась гора «снарядов». — Надо в лес бежать, товарищ Шастун, нам тут не жить! Окружают! — Может сдадимся? — Загнанно дыша, выдавливает Антон. — Да ни в жизнь! — Весело провозглашает тот и, снова хватая Шаста за руку, дёргает в сторону, — туда! — Стоять! А ну вернитесь, мерзавцы! — Доносятся шутливые возгласы им в спину, но парни только прибавляют ходу. За ними снова пытаются угнаться, в основном девчонки, так как Витя — а Серёжа и Дима за компанию с ним — просто махают на ребят рукой, посчитав, видимо, что на сегодня игр уже достаточно. Позов подзывает сестру, поправляя на ней смятую одежду, Серёжа просто с кайфом падает в ближайший сугроб, а Витя возвращается к озеру за своими вещами. Рося с Аней всё никак не успокаиваются, гоняясь за Поповым с Шастуном, которых уже знатно вымотали этим. Аня бросается снежками метко, пару раз попадая в убегающих. Но парни уже наловчились. Почти. Арсений приостанавливается, оглядываясь назад. Кажется, они уже далековато забежали, но пока путь к озеру всё ещё виднелся между редкими деревьями, было всё вполне безопасно. Антон также тормозит рядом, борясь с жуткой отдышкой и шмыгая замёрзшим носом. Попов настороженно оглядывается, взглядом выискивая средь ближайших деревьев засаду. Подозрительно тихо. Аня со Славой бы точно не успели вернуться назад. Отсюда никого видно не было, но слишком уж напряжённой была тишина, словно затишье перед бурей. Шаст же беззаботно отряхивал одежду от налипшего на неё снега, радуясь выпавшей минутке отдыха и совсем не забивая голову излишним беспокойством. — Антон сзади! — Неожиданно прерывает повисшую тишину Арсений, окликая потерявшего бдительность Шастуна. Тот не успевает и головы повернуть назад прежде чем его обхватывая руками валят на землю. Падение, к счастью оказывается мягким — в небольшой сугроб — а через секунду где-то рядом уже слышится звук разбивающегося об землю массивного комка снега и бег удирающих подальше Ани с Росей. Антон шумно выдыхает и смеётся. — Ты чего ржёшь, а? — Приподнимаясь с парня и опираясь руками по бокам от его плеч, ворчит Арсений. — Внимательней надо быть. — Просто они могли бы попасть мне в ноги, или вообще промазать, но теперь у меня точно куча снега за шиворотом. Спасибо, — беззлобно фыркает Шаст. — Зато мы не проиграли. Арсений, совсем не стыдясь своей выходки, пожимает плечами и снова заваливается на чужую грудь — руки уже не держат от усталости — неловко улыбаясь в ответ.

❅❆❅

Шастун не помнит когда последний раз смеялся столько раз на дню. Живот уже болит и непонятно от чего сильней: то ли от смеха, то ли от бега. Они с Арсением решают к озеру не возвращаться, потому что смысла в этом особого нет. Отсюда уже виднеется дорога, по которой можно быстрее добраться из перелеска к деревне, чем делая круг, возвращаясь к озеру. — А ваша ледянка? — Арсений, почему-то, кривится от неожиданного вопроса. — Твоя. Давай на ты, пожалуйста, а то я чувствую себя каким-то стариком. — Хорошо, — тянет с улыбкой Антон. — Что с твоей ледянкой делать то? — Ну, я думаю Серёжа заберёт её, — не сбавляя спокойного хода и зевая от усталости, молвит он. — Даже если нет, уверен, что ещё раз точно приду сюда. — Можете не сыскать её потом — снегом заметёт и тогда попрощаться с ней можно сразу. — Значит судьба ей затеряться, да и не страшно — старая она уже. И чего мне стоит новую купить в Ленинграде? Хоть и не уверен, что там она мне будет нужна. Я так здорово в городе не развлекаюсь. — И скоро ты возвращаешься обратно? — Понуро скосив взгляд под ноги, интересуется юноша. — Хотелось бы остаться здесь подольше, — ловко увиливает от ответа Арсений. Он обводит взглядом местность, где они находятся. Остаётся пройти около двухсот метров до дороги, но ноги уже подкашиваются от усталости, поэтому он начинает выискивать глазами более-менее удобное место, чтобы сделать небольшой привал. — Не хочешь присесть, отдохнуть немного? — Кивает куда-то в сторону Попов, для чего парню приходится поднять голову, следом осматриваясь. Сломанное у самого основания дерево, сбоку от тропинки, валялось одним большим бревном, образуя своим широким стволом, что-то по типу скамейки. Антон согласно кивает и, походя к нему в пару широких шагов, садится, устало выдыхая. Приятная истома растягивается медлительной волной по телу, и Шастуну кажется что он попросту не дойдёт до дома — да даже не встанет с дерева до завтра, что уж там — настолько у него всё болит и замёрзло. Вечерняя прохлада некстати даёт о себе знать ледяным ветром, а учитывая, что уже стремительно темнеет, стоило бы даже и не начинать отдыхать, а поскорее преодолеть путь до дома. Арсений садится рядом, блаженно вытягивая ноги перед собой и запрокидывает голову. Шаст его действия зеркалит, довольно отмечая что небо до сих пор поразительно чистое. — Красиво, — растягивает парень, как обычно шмыгая носом. Арсений молчаливо кивает, сразу погружаясь в раздумья. Они ещё несколько минут сидят, спокойно наслаждаясь тишиной и восстанавливая сбитое дыхание. — Антон, а что с твоим дедушкой? — Внезапно говорит Попов, порождая этим вопросом непрошенную волну переживания внутри Антона. — Болеет, — мрачно отзывается тот. Молчит с минуту, но всё же выдавливает из себя более подробные пояснения: — Сильно болеет. Уже довольно долго. Я за него переживаю, но если честно, я ещё и в полной расстеряности. Была бы рядом бабушка, она бы точно знала что делать, помогла бы ему быстро поправиться, но… А откуда ты про него?.. — Рося болтливая, — хмыкает Арсений, понимая его с полуслова. Шаст понятливо кивает: — Ясно. — Тебе может помощь нужна, Антон? Ты правда можешь попросить, мне же не так трудно вам с ним в город помочь добраться, к врачу. Возьмём телегу, повозщика, я рядом бу… — Арс, — качает головой младший, — Иван в тяжёлом состоянии, не думаю что получится провернуть всё это, без ещё большего вреда его здоровью. Нам не нужна помощь, спасибо. Тем более сегодня придёт Вера Николаевна, она хорошая знакомая бабушки моей была, поможет. — Почему то считает нужным добавить Шастун, уныло улыбаясь. Он едва заметно хмурится, не сильно довольный тем, что его вытаскивает из своеобразного мирка, где все проблемы за пределамими перелеска, казались чем-то абсолютно ничтожным. Прикрывает веки, не желая наблюдать, как быстро тускнеет небо под гнётом сумерек. Звёзды всё сильнее и отчётливее виднеются, с каждым более тёмным оттенком неба разгораясь всё ярче и ярче, так, словно кто-то иглой потыкал в натянутое тёмное полотно, пуская на землю немного освещения через маленькие просветы. — Но если что, можно привезти хорошего врача в Аверенку, прямо к вам домой, думаю он согласиться, за дополнительную плату то. Антона греет мысль, что кому-то по правде может быть не всё равно на его проблемы, но он старательно гонит её от себя. Шаст ведь всё ещё слишком одинок для такой роскоши, так какой смысл кормить себя великими надеждами на зыбкое будущее. Он сам. Он обязательно справиться сам. — Спасибо, но не стоит. Я думаю сначала нужно хотя-бы баб-Веру дождаться, с её вердиктом. А там уже посмотрим. — Просто знай, что можешь попросить помощи, хорошо? Не отгораживайся от всего мира, это ещё ни разу не давало положительных результатов. Дима с Серёжей по вашей дружбе до сих пор скучают, поверь, просто не нужно строить стены. Антон усмехается, еле подавляя в себе желание саркастично поинтересоваться писал ли Матвиенко в своих письмах что-то помимо его, Антона, биографии, раз Арсений так на ней зациклен. — Спасибо, — искренне. Он поворачивается, ловя уверенный чужой взгляд. Шастун зевает, следом заражая этим и Арсения. Доселе на небе не появляется ни намёка на тучи или даже простые безобидные белые облака. Через десять минут наконец показывается и ещё одно небесное светило, занимая свои законные владения на небосводе. Полукруглый месяц хорошо освещает всю местность в округе, снежок от него так же серебристо переливается, а ночь становится в сто раз спокойней и красивей. К слову, как и Арсений, который возвращает взгляд в небо и дышит полной грудью чистым загородным воздухом, расслабленно улыбаясь своим мыслям. Шастун, поворачиваясь к нему, невольно зависает и, не отдёргивая себя, продолжает жадно выхватывать мелочи чужой внешности, пока Попов находится так близко. Вот Арсений прикрывает глаза, обрамлённые тёмными ресницами; чёлку слегка треплет ветер, раскидывая волосы как вздумается; а щёки, покрытые созвездиями родинок, от него наверняка только сильнее розовеют, но в полумраке этого особо не заметно, и Антон дельше чересчур внимательно скользит по чужому лицу взглядом. Нос кажется юноше забавным, но в тоже время, эта причудливая форма делает его особенным: такой идеально ровный вначале, а на вздёрнутом кончике, как кнопка, слегка приплюснут. Губы тонки и суховаты, и Арсений, словно читая чужие мысли, проходится по ним языком и тут же сглатывает, от чего кадык на шее, которую сейчас не прикрывает воротник, дёргается. Он неожиданно поворачивает на Антона голову, наверняка чувствуя на себе изучающий взгляд. Парень быстро реагирует, неловко отворачиваясь. — Кажется, уже пора идти, иначе мы тут до утра застрянем, — заключает Арсений. Он снова зевает, прикрывая рот рукой, а когда возвращает её обратно, случайно накрывает Антонову ладонь, лежащую рядом, на бревне и тут же хмурится, поворачивая к нему голову: — Ты что, всё ещё в мокрых варежках, Шаст? — Э-э, да, я не брал запасные, — как-то расстерянно отвечает тот, смутившись под строгим взглядом. И почему он вообще тут отчитывается? Хотя, надо признать, кисти рук уже и взаправду чуть ли не немели от холода, всё время подвергаясь безапелляционному игнорированию от хозяина. Антон не маленький — потерпит до дома, не ныть же, встав по среди дороги. — Ну и дурачок, первый раз что-ли гуляешь зимой? — Задаёт риторический вопрос старший, уже зачем-то разворачиваясь к нему корпусом и, спеша, снимая свои перчатки. — Заболеешь и кому тебя лечить потом? И чего Арсений вообще прикопался, честное слово? Антоновы руки перехватывают и быстро стягивают насквозь мокрые варежки, обхватывая продрогшие руки тёплыми, почти горячими — с таким то контрастом температур — ладонями. Растирают с аккуратностью, выдыхая на их переплетённые пальцы тёплый пар изо рта и снова, с щемящей заботой, захватывая в плен своих тёплых рук чужие, озябшие. Антон смотрит не отрываясь, даже не моргая, пока внутри что-то цепенеет и по рукам вверх бегут мурашки — наверняка от дунувшего ветра, как иначе — оставаясь незамеченными под длинными рукавами. Кончики ушей под шапкой, которые неумолимо алеют от такой близости, объяснить себе логически парню так и не удаётся. Арсений оставляет ему свои чёрные кожанные перчатки и, пока юноша, благодарно кивнув, натягивает их, встаёт, пряча собственные руки в карманы.

❅❆❅

Дверь уже обыденно скрипит, когда Шастун вваливается в дом. С горящими румянцем щеками от мороза, и с такими же пылающими воодушевлением глазами. Он давно так не отдыхал. Давно так не выходил за пределы своих проблем и угнетающих мыслей, действительно здорово проводя с другими время. Возможно ему взаправду не хватало подобного. Он стягивает верхнюю одежду, что была влажной от лежания в снегу, вешая её на табурет, неподалёку от печи, чтобы быстрее просохла. Время уже позднее и, мимоходом замечая в прихожей чужую пару обуви, Антон спешит к спальне, дверь которой прямо перед его носом и распахивается. — Здравствуйте, баб-Вер, а… — Тише ты, — шикает на него Вера Николаевна, хмурясь. — Уснул Иван, плохо ему совсем. — Завершает она измученым вздохом и проходит на кухню, затворяя за собой дверь в спальную комнату. Антон плетётся следом за гостьей. Парень, ради приличия и избавления от напряжённой тишины, уточняет нужен ли чай, кажется впервые получая на этот вопрос согласие от Веры Николаевны, что только сильней навевает негативные мысли. Она вообще не любитель всех этих травяных заварок, что хранятся у них дома, поэтому Шастун уже привык получать отказ на вежливые приглашения почаёвничать. Поставив воду кипятиться, Антон садится за стол, по чужому лицу уже догадываясь, что надеяться на лучшее можно даже не начинать. Что ж, возможно он себя попросту накручивает. — Антош… Или нет. Вместо извечно строгого и серьёзного выражения лица, сейчас он видит перед собой жалостливую гримасу женщины. Она склоняет вниз голову, смотрит на свои руки на столе пару секунд задумчиво и, видимо, сама себя пересиливая, поднимает взгляд. — Я боюсь что тут нужен городской врач. — Антон косит взгляд на дверь спальни, невольно тревожно сжимая пальцами край белой узочатой скатерти на столе. — Ты же не маленький Антон, должен понимать что с таким не шутят. Тем более, что болезнь и так уже достаточно запустили. Точного диагноза мне не поставить, а уж назначить корректно лечение и подавно, но… Кровохарканье это серьёзно, да и… — Что?! — Как у Шастуна челюсть падает со стуком об пол слышно, похоже, даже в Воронеже. Натыкаясь на хмурый взгляд напротив Шастун отметает спасательную мысль о том что это неудачная попытка пошутить, или сильное приувеличение. — Он не говорил… Почему он… Я не знал, баб-Вер, честно, если бы хоть раз заметил, уже бы давно… — Да знаю я, что ты уже давно бы, — вздыхает она тяжко. Убирает со лба чёрную, как уголь, чёлку, да вздыхает вновь, словно оттягивая дальнейшее признание: — он и сейчас просил не ставить тебя в известность, но мне кажется Иван не до конца осознаёт насколько опасно сейчас упускать такие подробности его состояния. В груди камнем начинает тянуть вина. Антон почти готов поклясться, что физически чувствует этот стыд. За то что не уследил, оставил одного и вообще пропадал, разлекаясь с ребятами, наплевательски отнёсся к состоянию близкого человека, списывая всё на простуду. Порой, парню уже до сумасшествия думается, что вселенная попросту препятствует ему зажить какой-то жизнью вне этих стен, но тот метёт эту мысль прочь: все люди болеют. А у Антона ещё будет возможность вернуть былое общение со старыми друзьями. Будет возможность выбраться из этого богом забытого места. Обязательно. — Почему же он не сказал баб-Вер? — Сокрушается Шастун. — Не объяснил почему мне не надо передавать? — Успокойся, — она по-матерински кладёт ему на плечо ладонь, и Антон даже брови приподнимает, не ожидая такого жеста от строгой бабушкиной подруги, что всё детство не упускала возможности упрекнуть юнца за любую оплошность. И в глазах её какой-то чересчур уж сентиментальный блеск. Неужто сказать она всё-таки решилась не всё? — Ты не должен грузить себя. Но не грузить себя конечно же не выходит. Шастун кивает, скорее молчаливо выражая этим признательность за какую-никакую поддержку, нежели соглашаясь с женщиной. Он удаляется к закипевшей воде, чтобы разлить чаю по кружкам, краем уха слушая наставления о том, какие из имеющихся у них лекарств нужно дать сегодня Ивану, а так же о том, что завтра предстоит любой ценой вымолить у городского врача поездку в их деревню, несмотря на погоду. В груди весь оставшийся вечер, как пенопластом по стеклу, противно и настойчиво скрипит волнение. А когда, после небольшого чаепития, он провожает гостью, оно только усиливается. Голова уже знатно побаливает, но сильно на своём состоянии Антон старается не зацикливаться, напоминая себе, что из-за проявленной невнимательности сейчас страдает близкий человек и тому уж точно не лучше. Муки совести не прекращаются и после того как он помогает ослабленному дедушке выпить очередные полезные настойки и видит его виноватый взгляд. Иван без сомнений понимает по взгляду, что внук уже знает всё, поэтому тратит убывающие, кажется с каждым мгновением всё сильнее, силы, чтобы выдавить хрипло: — Не хотел чтобы ты волновался. А Антон, собирающийся было выходить из комнаты, оборачивается в дверном проёме, сжимая зубы так, что аж челюсть протестно ноет. Да, может он не самый лучший внук, но это, похоже, худшее что он ожидал услышать. Может кто-то другой бы и счёл эту фразу чем-то заботливым, оберегающим, но Шастун читает в ней только «Можешь и дальше идти гулять, зачем тебе я, тебя это вообще не касается». — Ну и спасибо, от души просто! — Антон не хочет разводить ни истерик, ни скандалов, но фраза сама слетает с языка, подталкиваемая горькой обидой. — Теперь я спокоен. — Антон, — хрип выходит то-ли жалостливым, то-ли вымученым, но остаётся проигнорированым. Шаст, конечно же, умом понимает, что никто ему не виноват в том что всё сложилось так, и сейчас надо браться не за пустые ссоры, тратя на них драгоценные силы, а за более прогрессивное лечение. Однако ум начисто затмевает эмоциями, и, прежде чем он успевает остыть, обдумать всё и отдохнуть, на языке уже вертеться далеко не слова ожидаемой благодарности. — Ну что «Антон»? Что? О чём вообще можно было думать, скрывая такое?! Считаешь, что всё так просто? Наложил на себя руки и всё? Да только никто тебя на том свете ждать не будет, слышишь?! Ни бабушка, ни Андрей, ни кто либо ещё, потому что смерть — это конец. И не шутят со здоровьем ни под какими предлогами проклятой заботы! — В порыве размахивая рукой, в которой не держал ёмкость с лекарством, восклицает тот. — Я не хочу, не хочу слушать про то, что я уже взрослый и могу сам справиться. Ты нужен мне тут, хотя бы просто потому что там, — делает он акцент, — мы никому не нужны. Иван смотрит куда-то сквозь Антона, так, будто и вовсе не с ним общаются, так, словно ни единого слова из возмущённой тирады не доходят до адресата. И внутренний огонь Шастуна только подпитывается этим сухим спокойным взглядом. — Я должен, нет, обязан знать о том, в каком ты состоянии, так что оставь свой бред про заботу и не обманывай хотя бы себя. Ни один человек не хочет сдаться смерти. Звучит абсурдно, учитывая что его родная мать покончила с собой, но Шастун только злостно гонит эту мысль. Может сын просто не был таким же смыслом жизни для неё, каким был Андрей. Он пережил это. Но ведь Шастун точно заслужил стать хоть для кого-то таким же стимулом любить жизнь! Правда? Он искренне верит, что да. Ждёт в глазах напротив подтверждения — но взгляд таким же пустым и остаётся. Только улыбка трогает старческие губы — такая я же абсолютно безэмоциональная, простое движение мышц. Аж пробирает этой мрачной безысходностью до дрожи. — Поговорим, когда ты придёшь в норму. Как быстро заболел — так и поправишься. — Сам еле веря в это, гнёт своё парень. — Хороших снов. Разумеется, Антон не хлопает дверью и не топает ногами, как делал это раньше, ссорясь с родными лет в одиннадцать, но выходя, шумно втягивает носом воздух, в попытке успокоиться, и уже коря себя за половину, а то и больше, сказаных на повышенных тонах слов. Гадко на душе меньше не стало, а усталость всё так же давит на плечи грузом, скинуть который не выходит просто разминая нывшие предплечья. Кажется, что этот день был нескончаемым по своей длине. Уже позже, засыпая, юноша только больше погружается в свои мысли обо всём. Вспоминает звонкий смех играющих ребят, чистое-чистое небо, вечернее спокойствие перелеска, за которым уже стойко закрепилось ощущение умиротворения, яркий полукруглый месяц и чужие руки, держащие его ладони в своих. Фантомные мурашки, так же как и в тот момент, неумолимо бегут по рукам. Антону на долю секунды кажется словно эти чужие касания никогда не выцветут у него в памяти. Мельком он трёт тыльной стороной руки щёку, как бы стирая неуместную слабую улыбку с лица и переключается обратно на волнующие его проблемы. Антон понимает, что надо бы уже быть взрослей и принять помощь Арсения, которую тот предлагал с врачом, потому что другие, настолько же быстрые варианты, не приходят на ум, а на кону стоит жизнь дорогого человека. И потому что так легче, так хочется, даже если бы другие варианты были. А ещё Антон обязательно извиниться перед дедушкой. Завтра. Потому что завтра — это всегда удобно. Главное что не сейчас. Завтра вечером он непременно приготовит самый чудесный пирог, стараясь в точности следовать бабушкиному рецепту, заварит ромашковый чай, или то, что выпишет приехавший доктор. Завтра будут силы поговорить и вежливо попросить не скрывать ничего больше. Обнадёжить в том, что все проблемы лишь дело времени и спокойно поговорить. Они с бабушкой были самыми родными людьми в его жизни и Иван имеет право знать, как Антон благодарен за всё. Завтра будет так удобно сказать о том как сильно Антон ценит дедушку и почему не хочет оставаться один. Жалко только, это завтра в Аверенке наступает не для всех.

❅❆❅

Где-то сверху, в грозовых тучах нависших над селением, гремит сухой гром. Не видно ни одного кусочка нежного оттенка вчерашнего неба: непросветная тёмная пелена натянулась плотным куполом, не давая ни свету, ни какому-никакому солнечному теплу протиснуться сквозь себя. Погода меняется тут с немыслимой скоростью и почти каждый раз попадает под настроение Антона. Парня это не впервой удивляло, он бы и сейчас подметил это, но сил нет даже на простое пошевелить склонённой вниз головой. В тишине этого вечера особое горькое напряжение. Серёжа молча сжимает плечо Антона, на что тот не реагирует, как и на всё вокруг происходящее. Шаги Димы, который через толпу людей так же пробирался к другу, становятся всё ближе и, спустя пару секунд, на второе плечо парня ложится ладонь, сжимая в точно таком же поддерживающем жесте. Кладбище за перелеском давно не выглядело для Антона настолько же мрачным, как сейчас. — Как ты? — Шёпотом. Антону даже не хочется разбираться кто из друзей это произносит. Весь день пролетел мимо сознания. От самого утра, когда от холодного тела дедушки его еле оторвали. Антон тогда сразу угодил в объятья Веры Николаевны, которая пришла проведать их, чтобы помочь подготовиться Антону к поездке в город, да дать с собой тёплых пирожков с картошкой. Он был благодарен, что за слёзы в тот момент его не осуждали. Вера Николаевна почти весь день, войдя в положение неопытного потрясённого юноши, помогала с быстрой организацией похорон и обещалась сама решить вопросы с ануляцией пенсии, поговорив со своей знакомой — почтальёнкой, чтобы в следующем месяце она деньги и посылки, если такие будут иметься, Ивану не приносила. Антон к тому времени вряд-ли отойдёт, чтобы самому решить этот вопрос. Строгость характера женщины не позволяла выразить в достаточной степени все соболезнования Шастуну, да и парень явно не в том состоянии, когда ему они нужны, даже наоборот — он старался закрыться от этого всего. Словно это не с ним. Как будто он просто-напросто слушает печальный рассказ о ком-то далёком, но всё ровно зажимает руками уши, не желая вникать, потому что человеку вообще не дано смириться с таким явлением, как смерть. Особенно внезапная. — Я… — В горле не ком, там будто всё испищрено репейником. Таким, что скребёт по стенкам гортани, не давая и звука выдавить, грозясь и вовсе лишить возможности произносить что-то членораздельное, помимо хрипов. Парень прокашлявается, избавляясь от этого ощущения и борясь с жалким всхлипом рвущимся из груди. Что тут можно вообще ответить? — Держись, — Дима кивает, избавляя Шастуна от попыток придумать подходящие слова для того, чтобы передать своё состояние. Молчание затягивается, все перешёптывания людей сливаются в бессмысленный шум на заднем фоне. Антон старается держать со всеми дистанцию, надеясь, что своим видом достаточно выражает нежелание с кем-то говорить, выслушивать все эти банальные и до противного сухие соболезнования. Даже болтливая по жизни Рося сегодня просто молчаливо похлопала ладонью по его спине, и скрылась из виду, так и не проронив ничего, то-ли из-за того что слов найти не смогла, то-ли потому что старший брат от себя не отпускал надолго. Антона из мыслей вырывает, с громким криком сорвавшаяся с ветки соседнего дерева, ворона, сразу же взмывшая в небо, теряясь из виду. Шаст, рвано вдыхая полной грудью воздух, возвращает свой взгляд на могилу, где пару десятков минут назад, схоронили Ивана. Тоска в груди спешно нарастает, зашкаливая. — Участок же тебе завещали? — Пытаясь хоть как-то отвлечь друга спрашивает Матвиенко, абсолютно не считывая этот вопрос бестактным, в отличии от Антона. Тот сбрасывает его руку с плеча, хмурясь и впервые за день в нём появляется хоть какое-то чувство помимо опустошения — злость. — Ты думаешь меня волнует сейчас какой-то клочок земли?! — Вспыхивает тот, хмурясь. Слишком резко разворачивается к Серёже, пугая того своей внезапной сменой настроения. Фраза не звучит громко — так как траур всех присутствующих Антон не смеет нарушать, как бы не хотелось сейчас выплеснуть эмоции — но всё компенсируется количеством яда вложенным в неё. В мгновение накрывает ярость. Ярость на этот мир, на всё живое, маячившее перед глазами, на этот день, на такие оскорбительные вопросы, ярость на себя. И просто беспричинная ярость, охватывающая грудную клетку. — Может быть ты ещё считаешь, что я рад? Прямо сейчас пойду плясать, ведь мне наследство перепало! Просто класс, Матвиенко! По мне же видно как я ждал этого, к чему вопросы? — Конечно нет, Шаст, ты чего?! Я не это… — Антон, успокойся пожалуйста, на нас уже косятся, — нервно просит Дима, не опуская руки с его плеча. На похороны, на удивление, действительно пришло не мало людей: тут и знакомые бабушки, и самого Ивана, соседи, друзья, и даже некоторые Антоновы старые друзья из школы. Вера Николаевна подсуетилась оповестить по-максимому народа, хотя бы для того, чтобы Антон чувствовал себя менее одиноким в своей утрате. Когда он придёт в себя, обязательно скажет ей за всё это спасибо. Присутствие Димы Шастун вообще решает игнорировать. — Чем ты думаешь, когда спрашиваешь у меня такое на похоронах? — Почти по змеиному шипит тот, скидывая наконец с плеча и Димину руку. Тот на всякий случай отступает назад, выставляя перед собой руки. — Антон, ты перегибаешь! Серёжа ничего такого не хотел этим сказать, он тоже за тебя волнуется, и… — Нет, Дим, Антон прав. — Виноватым голосом начинает Матвиенко, — Шаст, правда, я… извини, отвратительно вышло, правда, ты… Прости. Антон сплёвывает на землю слюну, смешанную с кровью — он и не замечал как весь день кусал губы, порядком иссохшие на морозе, да и сейчас не заостряет внимания — морщась от презрения к самому себе. Это он сегодня должен был извиняться. Но вместо того, чтобы сделать шаг вперёд, забывая про все пустые обиды и похлопать парней по плечу, заверив что всё это просто из-за нервов, он кидает взгляд на две ограждённые могилы и становится как-то вдвойне всё равно. Он ведёт взглядом по каждому из друзей и кидая брезгливое: — Как вообще мы с вами раньше были лучшими друзьями? — покидает кладбище. Серёжа порывается пойти следом, но Дима только тормозит его, качая головой.

❅❆❅

Знакомый голос окликает его на выходе с местного кладбища. И ещё раз. И ещё. До тех пор пока Арсений сам не нагоняет юношу, раздражая своей привычной настойчивостью. Антона сейчас вообще всё раздражает. — Шаст! — Почти нагоняя того, зовёт Попов. — Антон! — Что? — Слишком резко. Шастун так внезапно тормозит, разворачиваясь, что Арсений едва не влетает в него на ходу. Почти сталкивается, но вовремя отступает назад, тогда как Антону всё равно, и он только выжидающе смотрит, готовый в любой момент продолжить путь домой. — Антон, — Арсений пытается отдышаться от бега, но парень ждать его, стоя на одном месте, не собирается, поэтому продолжает путь дальше. Нарочито медленней, давая возможность себя быстро догнать, если он, конечно, ещё не отбил всё желание разговаривать. Мужчина, чуть выравнив дыхание, вскоре действительно равняется с Антоном, поспевая за его неспешным шагом. — Домой? — Просто и тихо спрашивает тот, выдыхая пар изо рта. Прячит руки в карманы и опускает голову, смотря под ноги. — Да, — безразлично отзывается Шастун. — Слушай… Я… Мне жаль, правда, сочув… — Не надо. Не хочу слышать ничего об этом. Если это всё, ради чего ты меня искал, то можешь возвращаться. — Нет, на самом деле. Не могу. — Не можешь? — Глупо переспрашивает Антон, не шибко заинтересованно. Потому что интересует его на данный момент только то, как вообще ему быть дальше. Жить в пустоте, с грузом вины и неверия в происходящее? — Нельзя тебя одного оставлять сейчас. Я пойду с тобой. Даже можем не идти к тебе, если трудно там находиться, можем выпить чего-то у меня, или прогуляться… Могу помочь с дедушкиными вещами, или… Не знаю, что-то, что тебе сейчас поможет отвлечься? Шастун кривится: — Серёжа тебя надоумил за мной тащиться? Он сегодня просто блистает гениальными мыслями. Арсений не хочет уточнять почему Антон говорит это, причём с явным сарказмом, но поясняет: — Я неправильно, наверное, выразился. Я не хочу оставлять тебя одного. Теперь яснее? Антон хмыкает, понимая что в любой другой бы момент задумался, что Арсений вкладывает в эту фразу, но сейчас только прибавляет ходу, желая поскорее оказаться в тепле, без лишних глаз, ушей и в полном одиночестве. Арсений всё ещё не отвязывается: — Шаст! Подожди, ну же. — Арсений, я не ребёнок, чтобы таскаться и следить за мной. — Твердит стальным голосом. — Тебе интересно не собираюсь ли я покончить с собой от горя? Нет. Достаточно? — Антон, — тянет вымученно Попов. — Просто тебе кто-то нужен сейчас, рядом. Я понимаю, тебе кажется, что одиночество — это лучший вариант в такое трудное время. Но это не так. — Вы посмотрите! — Острит младший. — Ну тогда, может быть, ещё расскажешь что я чувствую сейчас, что должен делать завтра, или о чём мне думать, а о чём — нет?! Ты же эксперт, валяй! Давай, Попов, давай! Арсений игнорирует возмущённую тираду, не вспыхивая праведным гневом в ответ на грубость и игнорируя все провокации. — Я тебе не помешаю, Антон, правда, если хочешь, мы даже говорить не будем, просто молчать. Ты вообще всех окружающих в трудные моменты отталкиваешь, но это ведь делает хуже только тебе. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что остался один, это не так. — Да какая тебе разница, господи? Какое тебе дело до того что я чувствую?! — Повышает тон юноша, уже попросту не выдерживая и останавливаясь, чтобы взглянуть в лицо настойчивого собеседника. Тот теряется. Взгляд нервно метается по Антоновому лицу, по округе, опускается вниз и снова возвращается к чужим глазам. Говорят, зелёный успокаивает. Арсений уже не помнит кто так говорил, но мысленно очень с ним соглашается. — Не знаю, — и это честно. Арсений и правда не имеет ни малейшего понятия что с этим парнем не так. И с каких пор его это волнует. В письмах и душевных рассказах Серёжи, Антон казался простым. Да, ярким, запоминающимся персонажем, но таким лёгким и предсказуемым, что всё казалось в нём неизменным. Сейчас же, Арсений видел перед собой закрытого и, даже пугающе, несчастного юношу, который понятия не имеет как пережить всё, что валиться разом на хрупкие плечи, кроме как загнанно агрессировать на всех вокруг. Попов просто хочет чтобы тот не сломился окончательно, чтобы смог. И помочь хотелось в том, чтобы рано или поздно, но Шаст, так же как обычно, светло улыбался. — Вот и разбирайся в своих чувствах, а не лезь в мои. — Отрезает Шастун, ставя точку в их перепалке. Он, вопреки всему своему колкому поведению, до сжатых зубов игнорирует острое желание просто замолчать и шагнуть вперёд — в чужие объятья. Отчего-то в голове явно всплывает осознание, что его не оттолкнут. Не будут осуждать, разбираться. Но Антона только сильнее выводят из себя такие неконтролируемые мысли, ибо с чего им вообще так некстати взяться. Шастун быстро уходит, стараясь вырезать из памяти этот неимоверно кошмарный день, не оставляя даже рваных, полных горечи, отдельных моментов. Арсений за ним уже не идёт. Возможно разве спасать человека против его воли?

❅❆❅

Однако, уже спустя некоторое время, проведённое в обществе самого себя, парень, с превеликими усилиями сознаётся, что разбираться во всех своих чувствах нужно скорее ему. Антон, то и дело, вертится в круговороте одинаковых, докучающих ему мыслей, которые напрочь заполоняют его жизнь в последнее время. Шастун, в попытках выбраться из этой водной воронки, что утягивает его на оброзное дно, цепляется за одну из самых нейтральных идей развеяться. — А там что? — С неким интересом, Антон стреляет глазами в отдалённый угол комнаты-мастерской. Здесь стоит полумрак, характерный для подвальной комнаты с одним лишь источником света — небольшим оконцем под самым потолком. Летом тут точно было бы светлей, так как продолговатое окно — находящееся снаружи, чуть выше уровня земли — сейчас наполовину завалено снегом. Наверное, в тёплое время года это место более чем благоприятно для работы — здесь бы стояла приятная прохлада, и это всяко лучше, чем писать картины наверху, в жару, давясь при этом душным воздухом. Девушка не успевает придумать что ответить, чтобы мягко намекнуть другу не лезть в то место, как Шастун уже, с энтузиазмом озорного кота, сдёргивает своими «лапками» ткань накрывающую полотна. — Это недорисованные картины. — Поясняет она и подходит ближе, в то время как Антон, убирая кудрявую чёлку с лица, присаживается на корточки перед коробками с холстами. — Можешь, пожалуйста, зажечь нам две свечи, а то почти ничего не видно? — Не думаю что стоит это рассматривать, Антон, всё-таки это то, что у меня не вышло закончить, и… Можем подняться в мою комнату, там несколько красивых недавних работ, они тебе точно понравятся. Предложение остаётся проигнорированным, так как Шаст уже энергично перебирал пыльные — местами выцветшие, или заплесневевшие от влаги — рисунки. Многое отсюда даже с трудом можно назвать полноценными картинами: так, простые наброски, неудачные начинания… Антон искренне не понимал почему холсты оставались гнить в подвале, ведь точно знал, что маслом можно написать и несколько слоёв поверх уже засохших красок, однако не интересовался. Шастун вообще ни разу не художник, поэтому ему всех этих особенностей не понять. Возможно, постоянно глядя на свои ошибки трудно создать что-то новое, не с чистого холста, а может быть черновики заслуживали остаться тут как невоплощённые идеи, ждавшие своего звёздного часа когда нибудь в будущем, когда Аня наберётся опыта и сможет увековечить своё творчество, переписав всё с начала. Не пропадать же идеям окончательно. Аня явно чувствует себя немного смущённо, но не подаёт виду, не смея отрывать юношу от занятия. Тот вполне спокойно перебирает руками не доведённое до конца творчество, покоившееся в больших картонных коробках, периодически стряхивая с боковых деревянных корешков холстов пыль. Взгляд цепляется за одно, среднего размера, полотно. Картина, на удивление, выглядит самой законченой из всех. Без ярких красок, в нежных пастельных цветах, но больше всего в глаза бросается то, кто на ней изображён. Брови Антона удивлённо взлетают вверх, а Аня, явно давно забышая о существовании этой картины, тут же нервно дёргается когда понимает, что находится та сейчас совершенно в чужих руках. — Это же ты и… Ростислава? — Э-э-э, — Аня прокашлевается. — Не совсем, то есть… Да, конечно, это она, но я не… в том смысле что это… плод моей фантазии, не более. Этого не было в живую, ты не подумай, просто я, — она мнётся, не зная куда девать руки и вздыхает, — я хотела чтобы хоть где-то это было. Это из сна, — находится та. Антон оглядывает изображение того самого сна ещё раз и сощуривает глаза, тогда как девушка рядом заметно нервничает, ожидая его вердикта. — Вы с ней здесь очень красиво получились. Пожалуй, эта работа заслуживает того чтобы быть законченной, разве нет? Антон, ухватив край ранее скинутой на пол ткани тянет её к себе, чтобы не марать в очередной раз руки, а стряхнуть с картины тонкий слой пыли ею. — То есть тебе… ну, не противно там, нет? — Как-то озадаченно замирает на месте Аня, похоже всем своим видом показывая сомнения в том, что Шастун не шутит, пусть ни доли сарказма в его голосе и не было слышно. Картина была на редкость красивой, вся выполнена мягкими мазками кистью и очень гармонично сочитала в себе бирюзовые и светло-жёлтые оттенки. Хотелось рассмотреть её лучше, чем при таком тусклом освещении в подвале. Антон сразу узнал изображённое место — то самое озеро, где они ещё недавно гуляли с друзьями, а на одном из его крутых склонов, так светло и невинно была изображена целующаяся пара девушек, что точно не вызывала какого-то отторжения. Задний план был практически пустым от красок — единственное почему можно было сказать что работа не законченная — но даже на наброске казался красивым. Всё это выглядит до того правильно, что Антон без замешательств отвечает: — Нет. Хотя, признаю, это странно, то что человек, который ещё недавно читал мне библию рисует такие… сны. — Антон улыбается, не отрывая взгляда от картины. — Может слегка неожиданно, да. Но не противно точно. Аня выдыхает, хмурится и качает головой, словно не Антона пытается убедить, а саму себя: — Но это ведь неправильно. — Неправильно? Ты так считаешь? — Не знаю. — Девушка поправляет волосы, и приваливается спиной к стене. Складывает руки на груди и как-то абсолютно невесело усмехается, глядя на своё старое творение: — Но так считают все, разве нет? Библия осуждает, родители запрещают даже спрашивать о подобном, а Рося… Может они правы? — Обрывает свою мысль вопросом. — Слава знает? — Осторожно уточняет Шастун. — Она… Видела картину. — Мгновенно помрачнев, Аня отводит взгляд в пол. — Случайно, честно, просто всё случилось неожиданно, когда я почти заканчивала её писать. Она тогда так на меня взъелась. Я вообще не планировала ей показывать, но так сложилось. — Но вы с ней всё ещё дружите, — больше утверждает, чем спрашивает Антон. — Ну… Она очень «вежливо» дала мне понять, что я могу забыть обо всех своих больных мыслях и, в таком случае, мы продолжим общаться. А картину я клялась не дописывать, чтобы она не рассказала обо всём моим родителям. Антон только замечает, что в нижнем левом углу холст имеет кривой рваный надрез, прошитый белыми нитями, но тактично не спрашивает как он там появился, чтобы не заставлять девушку вспоминать какие-либо подробности о той ссоре с подругой. Сочувствующе вздыхает и возвращает картину на место: он здесь для того чтобы отбросить терзающие голову мысли, а не больше загрузить себя, да и Аню заодно. Очевидно, что он тут далеко не за тем чтобы искать утешений или потому что на него внезапно сошло осознание тяги к искусству. Просто Арсений был прав в одном так точно: одиночество не вариант в таком его состоянии. Полторы недели со дня похорон прошли за закрытыми от мира дверями избы и были самым мучительным адом для парня. Шастун пережил весь спектр эмоций: от ярости, которой первые дни заглушал все остальные чувства, до сильной, почти невыносимой вины и завершая тем с чего всё начиналось — полным безразличием и опустошением. Ему правда казалось, что потерю последнего близкого родственника он попросту не переживёт. Не сказать, что Антона отпустило, но кто, если не он сам, станет тянуть его из этого состояния? Про него, конечно же, не забывали: несколько раз приходили, надеясь проведать и хоть как-то поговорить, помочь с чем-то, но Антон только лениво подавал признаки жизни из-за двери, уверяя что с ним всё в порядке, но даже на порог не пуская. Являлись и Рося с Димой, и Серёжа, который неоднократно приходил просить прощения, и даже Вера Николаевна заходила, оставив рядом с дверью еды, обещая дать Антону хороших люлей, если обнаружится, что он морит себя голодом, а не ест нормально. Арсений тоже приходил. Поинтересовался как юноша себя чувствует и, получив в ответ пресловутое «нормально», ещё минут десять молча стоял, подпирая спиной дверь по ту сторону. Шастун уже было собирался впустить его, чтоб не мёрз зазря, но тот в последний момент, будто не решаясь что-то сказать, удручённо вздохнул, сбегая по крыльцу и, судя по всему, седлая Марсель, укатил восвояси. — Ну и пусть, — хмыкнул тогда Антон, стараясь заглушить из ниоткуда взявшийся поток ноющий в груди печали. Он же сказал, что справится сам. В итоге, только сегодня решая покинуть свою обитель, Антон, помня про новогоднее обещание Ани, поплёлся исследовать мир за пределами осточертевшей спальни. Аня, замечая задумчивость парня, отлипает от стены и предлагает: — Может наверх пойдём? Вроде всё в мастерской посмотрели. Подвальное помещение зимой было скорее складом ненужного хлама, чем — как его не раз назвала за сегодня Аня — мастерской. Тут много вещей, ящиков, но и несколько ждущих пока высохнут краски, аккуратно стоящих холстов на видных местах, на которые ребята вообще и пришли посмотреть сюда изначально. — Извини, что влез не в своё дело, — поднимаясь, подбирая простынь и обратно накрывая ею склад коробок с рисунками, произносит он. — Ничего. Спасибо, что не осуждаешь за… ну ты понял. Надеюсь ты теперь не считаешь меня ненормальной. — Ни в коем случае. Пошли уже, — ободряюще ей улыбаясь, заключает шатен. — Наверху теплей.

❅❆❅

Дрова в печи громко потрескивают, пока мрачный Шастун, мрачно витая в мрачно мрачных облаках, закидывает новую стопку дров в огонь и размышляет о тавтологии и её вреде для грамотно поставленной речи. Шутка-минутка. В доме непривычно пусто. Антон не знает когда вообще можно начать ощущать пустоту привычной, но отвлечься от неё получается лишь ненадолго. Она давит на уши слишком уж многозначительной тишиной, которую не перебивает даже треск из печи, доводя порой Антона до сумасшествия: ему мерещится кашель дедушки из спальни, несколько раз за ночь он просыпается в страхе, потому что с соседней кровати ему слышится чересчур реалистичное хриплое дыхание, по факту надуманное его больной фантазией. На него до тошноты начинают давить стены родного дома, а он — давить сам на себя. Вина, пусть и не прямая, за чужую смерть самое худшее из того, что ощущал Антон когда нибудь. С порога раздаётся стук в дверь. Не успевает Антон записать в список своих галлюцинаций ещё одно явление, как стук повторяется и Шаст, всё же нехотя вставая с корточек, плетётся к прихожей. — Кто? — Как обычно лениво интересуется тот. Возможно ли, что Серёже настолько не даёт покоя совесть что он приходит извиняться в третий раз за последнюю неделю? Да ну бред. Хотя даже если и так, то только больше становится стыдно, как-никак во всей этой ситуации виновата больше его, Антона, несдержанность, не иначе. Шастун уже было начал подбирать слова, чтобы как можно более искренне заверить друга что всё в норме, но заходить к нему не надо, как по ту сторону послышалось Арсеньевское: — Я это. Антон немного замялся, застывая с потянувшейся к дверной ручке рукой. — Со мной всё хорошо, — кривит душой парень, явно приукрашивая своё состояние. — Угу, — хмыкает, вряд-ли хоть немного веря в сказанное юношей. — Я тебе тут принёс… кое-кого. Шаст непонятливо хмурится, и, понимая что за дверью его недоумение ничего не выдаёт, тянет озадаченное: — Э-э-э… Сегодня он чрезвычайно активный заступник грамотно поставленной речи. — Если ты нас не пустишь, мы оба замёрзнем прямо у тебя под дверью, — шутливо угрожает мужчина. Антон, не шибко мечтающий стать виновником ещё двух смертей, всё-таки тянется к ручке, отворяя дверь изнутри. В дом сразу задувает прямо-таки арктический холодный воздух, и Шастун, в своей домашней одежде, ёжится от резкого перепада температур. Арсений быстро ныряет в дверной проём, пока младший не передумал пускать кого-то в свою обитель. — Тепло тут у тебя, — скидывает обувь не наклоняясь и не отнимая рук от груди. Антон пытается рассмотреть кого Арсений так старательно укрывает под дублёнкой. — Ага, только вернулся, печь вот растапливаю. — Кидает он обыденно в ответ. Нет, ну что за интриги? — О, ты выходил? Где был? — Участливо интересуется мужчина, как будто нарочно не принимая во внимание интерес Антона к маленькому, торчащему из-за складок одежды фыркающему носику. — Неважно, — отмахивается шатен, — кто это? Котёнок? — Даже не предложишь войти? — Кивая в сторону входа в гостиную, где уютно трещит горящая печка, нагловато вопрошает старший. — Ну, я и не запрещал, проходи, раз пришёл, — хмыкает. В комнате, ожидаемо, оказывается тепло и комфортно, и это просто бесценно как для человека тащившегося сюда по, пусть и не сильной, но метели. Арсений блаженно выдыхает, садясь на диван и вытягивая перед собой ноги. Антон плюхается рядом и уже совсем нетерпеливо тянется к чужим рукам, прячившим зверька под одеждой: — Ну покажи уже кто там, а! Попов по-доброму улыбается выразительной мимике Антона, который забавно выгибает брови и нетерпеливо высовывает между зубами кончик языка, сосредоточеный на вызволении пушистого комка из плена чужой тёплой дублёнки. Он выглядит до жути милым, так что его самого хочется прижать к груди, заворачивая в полы дублёнки и закрыть от всего несносного мира. Не потому что Шастун какой-то хрупкий несчастный ребёнок и не может справиться сам — нет, вовсе нет, Арсений прекрасно знает, что тот по-сильнее многих своих ровесников, да и вообще крепкий духом человек — а просто, потому что так хочется. Разве это желание заботиться и быть рядом с кем-то не возникает у всех обычных людей просто так? В руках умиляющегося Антона уже спустя минуту оказывается крольчонок с белоснежной шёрсткой и тот трепетно прижимает его к своей груди. Кролику это не сильно приходится по душе и он скребёт ноготками по одежде взбираясь чуть выше и тыкаясь своим вечно фыркающим носом в шею юноши. — Щекотно, морда пушистая, — кажется впервые за полторы недели искренне растягивая губы в улыбке, хохотнул Шаст. — А откуда ты его?.. Антону не дают закончить, понимая с полуслова: — Валера, моих родителей старый знакомый, кроликов здесь у вас в деревне разводит, слыхал наверное. — Поясняет брюнет, расслабленно откидывая голову на спинку дивана и прикрывая глаза. Шастун кивает: не только слыхал. Он у Валерия Анатольевича подрабатывал частенько, обычно летом-осенью. Но сколько раз не просил дать хотя-бы минутку подержать на руках крольчат, получал только строгий взгляд, с отказом. Очень уж он занудливый этот мужик был: то ему не ровно сделано, так ему не подходит, эдак его не устраивает. Но деньги неплохие платил, так что пусть и чувствовал себя Антон выжато после работы у него, всё равно возвращался. — Так вот, он их потом в городе распродаёт, деньги неплохие выручает. — Продолжает рассказывать мужчина. — А тут он узнал что я недавно приехал в Аверенку и так расстрогался, почему-то. Про жизнь, про родителей расспрашивал, часа два меня не отпускал, да ещё и хотел с собой гостинцев надавать. Но я так-то не очень эти все закрутки люблю, не взял ничего. Ну он не успокоился, конечно же, предложил пройтись, кроликов посмотреть, ну я согласился, чтобы он отвязался просто. Так-то мне не нужно, да и девать некуда. У Серёжи же живу. Ну и когда мы проходили рядом с клетками всё никак взгляд не цеплялся ни за кого, живут себе спокойно, вместе, семействами, или парами, кролики как кролики. А в последней — этот заяц, — смешно кривляя последнее слово произносит Арсений и с каким-то трогательным переживанием продолжает, — совершенно один сидел. Валера сказал, мол, у него всех родичей раскупили, а сам он ещё маленький, чтоб с кем-то спариваться, поэтому и один в клетке. Ну а глаза у него какие-то грустные были прямо. Как будто хочет тоже с кем-то попрыгать, там, подурачится по-крольчиному, ребёнок же ещё, считай, но не может. Шастун держится, чтобы не хихикнуть и не перебить старшего своими занудствами о том, что животные вообще по другому чувствуют эмоции, и что «грустные глаза» — это скорее плод людского воображения. Нет, конечно, может крольчонку и хочется побегать-прыгать со своими, но Антон очень сомневается, что это заставит того впасть в крольчиную депрессию. — И ты подумал, что я такой же одиночка и решил, что мы с ним созданы друг для друга? Очень мило, Арсений, — хмыкает саркастично, но обиды в его тоне отнюдь не слышно. Попов тихо смеётся и, выпрямляясь, качает головой: — Вовсе нет. Я вспомнил о тебе на пол пути к Серёженому дому, когда всё ещё думал как незаметно подсилить в их семью плюс одного сожителя. — Не придумал? — Гладя пушистую белую макушку и длинные ушки подле своей шеи улыбается Антон, смотря в тёплого оттенка голубые глаза напротив. — Не-а, — признаётся тот. — Как назовёшь? — Склоняет на бок голову. Шастун осторожно обхатывает хрупкое тельце крольчонка, отрывая от себя и с интересом рассматривая его обеспокоенную мордочку. — Ну-у… Я не знаю, если честно. Есть идеи? Поняв, что на лбу у него кличка не появится, а определять какое имя подходит питомцу по внешнему виду Антон не силён, парень вновь прижимает пушистика к грудной клетке, чувствуя как маленькое сердечко того быстро-быстро бьётся в груди. Шастун ели сдерживает писк умиления, ибо ещё хоть немного стресса для животного и весь спектр пережитых им за день эмоций, в буквальном смысле, совсем не изящно, выльется на Антонову одежду. — Думаю, сперва нужно найти куда его поселить. Есть коробки? Желательно побольше и плотней, а то дырку прогрызёт. Антон задумывается, прикидывая где можно такое раздобыть, так как в его доме есть лишь одна коробка, и та завалена горой бабушкиных книг, которые проще сжечь вместе с коробкой, и домом по совместительству, потому что вытащить груду этой макулатуры из него вообще не представляется чем-то возможным. Да уж, читать она любила, и это, одно из немногого, что Антон от неё точно не перенял. Надо будет, наверное, помаленьку начать сдавать эти книги в библиотеку, подле школы, куда Шастун захаживал крайне редко. — Думаю, можно у Ани попросить. — У девушки точно были пара-тройка ненужных картонных коробок в мастерской, Шастун чуть ли не каждую минуту что-то задевал, или обо что-то бился, пока они ходили там, поэтому уверен, что что-то из этого хлама не зря отбивало ему ноги. Увереяя себя, что милое создание в его руках не попортит за пару десятков минут всю хату, Антон опускает пушистика на пол. Тот, моментально почувствовав свободу, встрепенулся и, гордо расправившись, дёрнул в другую комнату, только и сверкая длинными сероватыми ушами и маленьким хвостиком. Может ну эту коробку? Чего, жалко что-ли для одного маленького кролика места в доме? — Это ты, конечно, зря, — тянет Арсений, — убирать за ним сам будешь, — весело заявляет мужчина, словно могли быть другие варианты. — Кто же ещё, — Антон пожимает плечами, всё-таки опасливо косясь в сторону беглеца, но достаточно быстро бросает затею уследить за ним. — Есть хочешь? — Наконец, вспоминая, что у него всё-таки гости, спрашивает Шастун, и, пока старший не успел засомневаться в его кулинарных способностях — нормальных кстати! — добавляет: — Вера Николаевна приносила недавно. — Всё, только не закрутки! — Делая предостерегающий жест указательным пальцем, заявляет тот, и Антон усмехается, кивая: — Не они.

❅❆❅

— Ты ведь теперь считаешь что людям своего пола вообще не стоит признаваться в… симпатии? Если таковая имеется. Юноша неловко закусывает губу. Вопрос звучит совсем не в тему диалога, и Аня даже вдёргивает тонкие брови, кутаясь в клетчетую домашнюю накидку и неспешно покачиваясь в кресле-качалке, как будто убаюкивая себя. — Мы вроде закрыли эту тему, да и с Росей ничего такого не было. Может, я тогда просто запуталась, — она убирает чёлку с лица, заправляя прядь за ухо и открывая взгляду Антона лёгкий румянец, что сразу же выдаёт волнение той. Ловит скептический взгляд парнишки и вздыхает: — Ну, может и нет… я не знаю, я даже думать об этом боюсь, да и не хочу, а обсуждать с кем-то так вообще. Или ты про… — Она на пару секунд тормозит и смущённо старается показать, что имеет в виду, жестами и мимикой, но потом всё же тихо предполагает в слух: — про себя? — Э-э-эм, нет, точно нет. Наверное… Я не знаю, — Антон взглядом бегает по комнате, рассматривает красивый интерьер, несколько картин на стенах, наверняка написанных руками Ани, и пол, застеленный тошнотворно ярким узорчатым ковром. Но, даже не смотря на девушку, чувствует на себе тяжёлый взгляд. — Но Шаст, — она осекается, — тебя же можно так называть? Несмотря на то, что ещё не так давно — на прогулке, в большой компании — она чувствовала себя более раскрепощённо, в диалоге, один на один, частенько сбивалась, подолгу задерживалась, формулируя мысли и заметно сомневалась в своих же словах. Шастун пытался расспросить почему девушка, раньше всё время избегавшая контактировать с людьми стала чаще появляться вместе с подругой у кого-то в гостях, на встречах с друзьями, прогулках, но та только отмахивается, мол, «я и раньше выходила из дома, просто мы не часто пересекались». Антон заверяет, что обращаться к нему девушка может как душа пожелает, только не «Баобаб», потому что так его, из-за роста, в прошлом прозвали одноклассники, и это уже порядком надоело, и та продолжает, даже не улыбнувшись маленькой попытке разрядить обстановку. — Шаст, это же… — Неправильно? — Скучающе переспрашивает он. Ну что она заладила, в самом деле, кто ей так крепко вбил в голову эту мысль? Неужто Слава? — Противно. — Внезапно почти огрызается та, то ли из-за того, что парень перебил её старательные попытки сформулировать мысли, то-ли потому что правда так думает. — Но… — Антон даже вытягивается на стуле, отставляя кружку с уже слегка подостывшим напитком. — Почему же, Ань? В каком смысле противно? — В прямом, Шаст, — та нахмуривает тонкие брови. — Я уже оставила свои проблемы с этим в прошлом и хочу только лучшего для Роси, ты же знаешь как долго она в тебя влюблена. Я думала ты… — Она шумно выдыхает, да так, словно ей только что мир перевернули. — Но если ты… это же другое. — Другое? — Юноша глупо хлопает глазами не понимая как Аня так резко изменилась во мнении. Та нервничает, перестаёт качаться в кресле и молчит. Замолкает, наверное, минуты на две, не поднимая взгляда, и напряжённо постукивает пальцами по подлокотнику. Антон слабо понимает что она хочет всем этим сказать, поэтому просто ждёт. — Антон, всё в порядке? Парня так неожиданно вырывают из мыслей, что он давится куском пирога, который не посчастливилось пару секунд назад отправить в рот. Вера Николаевна обладала какими-то выдающимися кулинарными способностями, так что даже обычное блюдо, которое она готовила для семьи практически ежедневно, казалось Антону едой богов, да простят его атеисты. Арсений кладёт ему руку на плечо и взолнованно переспрашивает: — Всё хорошо? Ты это из-за Серёжи переживаешь, что-ли? Антон сначала в замешательстве сводит брови к переносице, но почти сразу до него доходит: кому, если не Арсению, Матвиенко всё разболтает. Отрицательно машет головой и хватает кружку с тёплой водой — чая не хотелось, но и в сухомятку жевать пирог не лучший вариант — нервно отпивая пару глотков. — Из-за дедушки? — Неловко, почти боязливо, предполагает Попов, не отпуская чужого плеча. — Слушай, я… плохо умею поддерживать, понятия не имею как тут вообще словами можно сделать легче. Просто знай, что мне правда жаль, что всё так случилось, мы… могли бы успеть, наверняка. Антону даже совестно становится за то что тогда, возле кладбища, он прервал мужчину, ведь ему действительно, кажется, не просто даётся подбирать нужные слова. Некрасиво вышло, и Шастун искренне рад что на него не затаили за это обиды. А это, нарочно подчёркнутое Арсением, «мы» оседает где-то в районе груди, заставляя уголки губ дрогнуть в слабой, но честной улыбке. — Да я не… Я не думал о нём сейчас, — признаётся юноша. Он осторожно ставит кружку обратно на пол, где уже ранее она оставила после себя мокрый круглый след. Они, решив что будет гораздо теплей и удобней сесть у самой печи, нежели на диване в дальней части комнаты, расправили на полу ватное толстое одеяло, и устроились там с едой на манер пикника. Антон уже несомненно готов записывать в свой список лучших дней за последние время этот вечер, ведь так донельзя спокойно он не чувствовал себя уже ужасно давно. Разговоры вполголоса, вкусная еда, крольчонок, то и дело, шустро бегающий по комнатам, исследующий свою новую территорию и… мысли. Много хаотичных мыслей в голове. Шастуну это казалось единственным существующим минусом на данный момент. Было бы гораздо проще, если бы они хотя-бы сейчас оставили его в покое. — Не расскажешь? — Мягко просит Арсений, так, что не остаётся сомнений, что настаивать на этом он не собирается, если младший откажется. — Не знаю… Я не уверен, что стоит. Это личное. Попов понятливо кивает, убирая с его плеча руку, отчего по телу сразу пробегает неприятный холодок. — Как скажешь. — Хотя нет, — сам для себя внезапно отрезает парень. — Я всё равно не усну, если не буду знать. Внутренний голос неоднократно ругал парнишку за то, что он отложил на завтра, то что мог успеть сказать дедушке и вечером, так что какая-то, очень поэтичная, часть Антона обещала в будущем ни секунды не медлить с важным. Шаст ей противиться не мог, пусть и не шибко радушно принимая её идею. Но он уже шагнул за воображаемые пределы кулис на сцену, так что повернуть обратно казалось нереальным, и всю следующую минуту мужчина наблюдает за не очень удачными попытками Антона собрать слова в предложения. Ага, чтобы речь грамотно поставленной вышла. В итоге, решительно набрав в грудь побольше воздуха, Шастун наконец-то выдыхает: — Я не знаю как это объяснить словами. У меня не получается. Браво! Где-то на заднем плане у Антона в голове после этой реплеки взрывается аплодисментами огромный зал с людьми, смотрящими на это представление. Те, в представлении Шастуна, вскакивают со своих мест, громко свистя и крича в неописуемом восхищении. Да уж. Арсений только усмехается, беззаботно пожимая плечами, а-ля «не можешь — не говори». Но не успевает воображаемая публика сесть на свои места, как в последующее мгновение во всём зале повисает мёртвая тишина. Антон, словно забывший все свои реплики в сценарии актёр, импровизирует. Он слишком резко отставляет тарелку с едой на пол, рядом с чужой и, боясь хоть на секунду встретиться со взглядом напротив и передумать, хватается за воротник кофты старшего, дёргая на себя прежде, чем тот успел бы сообразить что к чему. Юноша примыкает пухлыми и изрядно покусанными за последнюю минуту губами к чужим. Арсений от неожиданности — Антону очень хочется верить что от неё — дёргается, но не отстраняется, просто растерянно опуская на его щёку ладонь. Парень не видит, так как глаза зажмурены, но чувствует замечательно — ощущения обостренны до своего максимума. Такой жест вводит Шастуна в некий ступор: это призыв отстраниться? — Другое, Антон, — всё-таки начинает говорить девушка, с усталым вздохом откидываясь на спинку кресла-качалки и, закидывая голову, смотрит куда-то в потолок. — Потому что мне не нравится сама мысль о том, что два парня могут быть вместе, это же… Я не считаю, что любовь это плохо, ты не думай. У меня попросту не укладывается в голове, что такое, — она явно держится чтобы не скривить лицо, — может быть чем-то хорошим. И ты не такой, точно не такой. Ты сейчас спрашиваешь потому что тебе это просто интересно, я знаю, но лучше выбросить это из головы, и жить как раньше. — Но ты же любишь Росю, до сих пор любишь. Разве не так? Шаст затарможенно моргает. Возможно ли что Аня права? Но ведь это так несправедливо! Все эти утверждения девушки, почему-то, звучат как один сплошной бред и будят в душе целый рой противоречий. Конечно, Антон мало что разбирает в этой теме, но разве если человек тебе нравится, не нужно дать возможность этому чувству в себе жить? И этот закон разве не распространяется на всех в одинаковой мере? Аня опускает голову и смотрит на него печальным взглядом своих карих глаз. — Возможно. Но это другое, — упирается та, и Антона такое заявление начинает уже выводить. Да в чём другое-то?! — Ясно. — Только и отвечает он, вновь хватая кружку и делая несколько быстрых глотков. Он ненадолго зависает, пытаясь сформулировать всё в своей голове, но Аня выглядит очень убеждённой в своём мнении, тогда как его вопросы выходят слишком эмоциональными, нескладными, да и просто странными. Внутри него на первом плане играет обида, а после сомнения в самом себе. — Нет, ну вот тебе не противно? Это же перебор в конце-то концов! — Требуя незамедлительно согласия от Шастуна, возмущается Аня. У юноши что-то неумолимо леденеет внутри, когда, спустя пару-тройку долгих мгновений, осознание содеянного настигает его отрезвляющей волной. Господи. Господи-господи-господи. Тот в миг отрывается от чужих губ, порывисто хватая приоткрытым ртом воздух, которого в комнате ощущается в разы меньше обычного. На Антона накатывает немыслимых размеров паника. Уши и щёки вспыхивают далеко не от милого смущения, а от дикого, почти болезненного волнения, которое колит в груди и, вскоре, грозится напрочь перекрыть приток воздуха в организм. Вкупе с мрачной тишиной, где-то за кулисами, повисает на верёвке режиссёр-постановщик, пока в выдуманном парнем зале, всем шокированным зрителям объявляют антракт. Доигрались. Но Шастун не находит ничего лучше, чем, даже не удосужившись отстраниться подальше, спросить то, ради чего частично это и затеевалось изначально: — Тебе было противно? Глаза поднимать на мужчину Антон не собирается, кажется, никогда больше в этой жизни. Сердце оглушающе стучит где-то в висках, а от ощущения дыхания Арсения на своей щеке по рукам бегут всё те же чёртовы мурашки. — Да, — хмыкает в своей, уже приевшейся, манере. Шаст утыкается лбом в его плечо, просто потому, что в любом другом положении риск встретиться взглядом слишком велик. Облизывает губы, которые, кажется, до сих пор горят. Ему донельзя неловко, а внутренний голос только осуждающе цыкает «чего ты вообще ждал, идиот?». Что ж, по правде, это малое из того, что он ожидал. Воображение успело обрисовать в красках всевозможные варианты, и один был обязательно хуже другого: Арсений разозлится, возможно даже оттолкнёт, ударит и первое время точно не будет смотреть на него после такого — больно, досадно, но всё ещё есть шансы всё исправить; посмеётся и разболтает всем их знакомым — отвратительно, но, как минимум, не смертельно, можно найти выход; уедет из Аверенки и не вернётся сюда в ближайшую вечность — возможно, этот вариант и казался самым нейтральным из всех, но увы, Антону это виделось худшей развязкой. Он уже было готовится рассыпается в извинениях за свою инфантильность, как Попов, ссовершено не свойственным для подобных ситуаций спокойным тоном, заявляет: — Не хочется расстраивать Веру Николаевну, но куриный пирог в этот раз вышел не очень. Привкус просто отвратительно противный. Он шутит что-ли? Антон разрывается между желанием переспросить верно ли всё понял, укусить старшего прямо в плечо, куда прижимал чёлку своим лбом, и спросить, есть ли хоть что-то из еды, что Арсению стопроцентно угодит, раз даже божественно приготовленный, по меркам Антона, мясной пирог обзавёлся далеко не восхищёнными отзывами. В конце концов, так и не выбрав ни один вариант, Шастун всё ещё недоумевающе, вздёргивает голову, наблюдая как брюнет расплывается в игривой улыбке, сверкая ямочками на щеках. В тёплом свете огня из печи вообще всё вокруг выглядит в сотню раз уютнее. — Ты издеваешься? Это тебе дегустационная выставка кулинарных талантов, или что? Я не про пирог спрашиваю здесь! — Да? — Тянет слишком наигранно Арсений, ненадолго отвлекаясь, чтобы пару раз глотнуть тёплой воды, из стоящей неподалёку кружки и, сразу после, выпрямиться, сощуривая глаза. — О чём же ты тогда? Антон уже пыхтит недовольно. Нет, ну где это видано так издеваться над людьми?! Он вообще-то чуть не откинулся здесь от волнения, а этот Арсений прикалывается? Но сдерживая всё своё праведное негодование, парнишка, до сих пор не получивший на свой вопрос ответа, уже осмелев, кивает: — О том что мы поцеловались. Как это? — Арсений, явно рассчитывающий на временное замешательство от Шастуна и слегка сбитый с толку смелостью этого заявления, всё-таки довольно быстро находится: — Боюсь что… я не знаю как это объяснить словами. У меня не получается. — Цитирует тот реплику Антона, с довольной ухмылкой и сверкает озорным огоньком в глазах. Невесомо скользит пальцами по кудрявой тёмно-медовой пряди, заправляя её Антону за ухо, и теперь, уже уверенно и по-настоящему, целует, возвращая руку на пунцовую щёку младшего, аккуратно поглаживая её подушечкой большого пальца. Антон, неверяще, и сам подаётся ближе, заметно расслабляясь и прикрывая глаза. Треск поленьев в жарком пламени, приглушённый свет и тёплые ладони на скулах, притягивающие ближе к ненасытным касаниям губ делают этот вечер ещё теплей.

❅❆❅

Шастун глубоко вдыхает и, подождав десять секунд, выдыхает, стараясь таким простейшим способом очистить голову. Надо хоть немного переключаться с мыслей, пока совсем не поехала крыша. Страницы под пальцами приятно шуршат, пока Антон пролистывает их одну за одной, больше выискивая взором чёрно-белые изображения, чем пытаясь вникнуть в содержание толстой энциклопедии. Книга в руках — непривычно. Антон в этой библиотеке не был очень и очень давно, кажется, ещё со школьных лет, но решение потихоньку приносить сюда бабушкины книги его и подтолкнуло к походу в это богом забытое место. Сейчас, чтобы немного отдохнуть перед путём обратно домой, он схватил какую-то настойчиво посоветованную женщиной-заведующий книгу и опустился на широкий продолговатый подоконник. Благо, за то, как Антон растянулся на нём полулёжа, его не ругали, так как отсюда это место даже частично не было видно женщине, хотя парню казалось что с такими толстенными линзами в очках она даже мошку на другом конце деревни разглядит. В зале помимо него и пухленькой женщины-наблюдательницы было только два человека, и те явно не довольны своим нахождением здесь — с прискорбным видом изучали учебные пособия. Вокруг все деревянные стеллажи, казалось, врастали в самый потолок и при этом были щедро заставлены литературой, не имея явных просветов. В центре зала были обыкновенные деревянные столы и, под стать им, длинные скамейки. Выглядело всё уютно, в спокойных строгих тонах, а патефон, проигрываюший с пластинки размеренную мелодию, только добавлял атмосфере незримой мягкости и душевности. Антон не жалеет что у Роси не получилось сегодня пойти сюда с ним — хотя они договаривались заранее — ведь она бы точно сидела тут до самой ночи. Шастун поворачивает голову к окну, пытаясь всмотреться в своё отражение в стекле, так как на улице всё равно ничего интересного — снова всё заметает снегом. Белые хлопья кружат в воздухе, словно тоже слышат эту музыку в помещении и под неё так вертятся в своём последнем безумном танце. Поэтичная часть Антона от такого сравнения ликует внутри. Парень вылавливает звук отворяющейся двери где-то в начале зала. Отсюда её не видно, да и не сильно нужно — мало ли кто к заведующей забрёл, ну или саморазвитием внезапно решил заняться. В таком случае, Антону даже не жалко энциклопедию отдать, потому что и картинки в ней тоже скукота смертная. Из зала доносятся негромкие переговоры и, спустя минуту, шаги — уверенные, тяжёлые, явно не первоклашки, ищущей на полках азбуку — направляются в его сторону. Шастун, не отрывающий от окна взгляда, задумывается как вообще он сам пришёл сюда, да ещё и в такую погоду. Постукивания ботинок по полу прекращаются ровно в проходе меж стеллажей, где находится Антонов удобный подоконник. Он его, если что, ни с кем делить не собирается! Парень даже не успевает оглянуться на человека нарушающего его мирное страдание ничем, как слышатся ещё пару широких шагов и тихий, явно полный недопонимания и обиды вопрос: — Долго ещё собираешься бегать от меня? Антон так и не поворачивается, потому что Арсений ловит его взгляд в отражении оконного стекла, совсем немного склоняя на бок голову и опуская одну руку на подоконник, рядом с коленом младшего, а вторую так и оставляя в кармане. — Я не… я и не бегал, — расстерянно лепечет Антон, бегая взглядом по чужому лицу. — А как ты нашёл меня тут? Арсения было видеть слишком неожиданно. Губы того трогает лёгка улыбка и он сразу, без замешательств, сдаёт своего информатора: — Рося, кто же ещё. Шаст, понимая что вопрос был глупым, просто кивает, отрывая взгляд от прозрачно синих глаз в отражении и поворачивает голову, сталкиваясь с ними же уже на прямую. Так рядом. Арсений склоняется к нему ещё ближе почти касаясь кончика носа своим, но не напирает, просто, с затаившейся во взгляде нежностью, смотря. Антон сглатывает застывший в горле ком из помеси чувств: от тихого восхищения, которое заполонило напрочь каждую клетку тела — Арсений был чёртовым искусством, особенно так, вблизи, с верным и упрямым взглядом точно в его зелёные омуты; до крепко заевшей в голове влюблённости. Она казалась слишком нереальной. Ведь разве возможно так быстро развить к человеку симпатию? Чувствовать, будто не каких-то пара недель прошли со дня знакомства, а несколько месяцев, лет? Всё походило на какой-то ведьминский приворот. Шастун не любит такое. Не любит когда человек поселяется в его голове без разрешения на то, и живёт там, как у себя дома, ни на минуту не выходя, тесня все другие мысли. Заставляя возвращается к себе. Антон такое не любит, потому что он слаб к этому, он понятия не имеет как запретить этому происходить, как вернуть всё в прежний вид. Он мирится с этим чувством, потом пытается что-то с ним сделать, вновь признаётся в нём себе, опять сомневается и повторно сдаётся ему. Он вынужден проходить через это в одиночестве, так как таким и поделиться не с кем, а Арсений, похоже, ничуть не желает облегчить его мучения. Или Антон сам ему не позволяет, забивая в крышку своего гроба гвозди, причём голыми руками. — Я всё ещё хочу знать почему ты избегаешь меня последние два дня. — Я не… — Антон, — обрывает Арсений, и Шаст складывает руки на груди, отворачиваясь. Садится ровнее на подоконнике. Что ему отвечать? Что он понятия не имеет каким образом можно избавиться от мыслей о человеке, когда он всё время маячит на горизонте? Что Шаст боится что-то испортить? Боится себя и своих же внезапных желаний, потому что когда Попов рядом, у Антона всё, абсолютно всё, утихает в голове, оставляя только штиль и неумолимое желание касаться-касаться-касаться. Смотреть и знать, что на тебя смотрят в ответ так же. Шаст не уверен, что это хорошо, что это правильно. Предчувствие было крайне плохим, тянуло собой на дно, возвращало из безметежия, в которое внезапные чувства пытались его затащить. Если дать всему этому волю — уже не остановить. Безвозвратно. — Что ты хочешь от меня услышать? — Устало, словно ему вообще чужда и непонятна тема диалога, отзывается тот. — Хотя бы то, что ты не жалеешь о вечере, после которого меня избегаешь. — Просящим голосом молвит он, смахивая со лба слегка вьющуюся от влаги, в виде подтаевших снежинок на волосах, чёлку. — Душой — нет. Арсений хмурится — Антон наблюдает это в отражении — и, устало выдыхая, присаживается на край подоконника, точно напротив Шастуна. — Как мне расценивать твой ответ? — Как пожелаешь. Как бы Антон не старался делать голос бесцветным, в нём всё равно априори не могло сквозить безразличие. Он прислоняется виском к оконной раме, стараясь ровно дышать, потому что Попов — точно издевается — кладёт ладонь ему на колено, едва поглаживая большим пальцем, но и это чувствуется чересчур отчётливо сквозь толстую ткань штанины. — А я вообще не жалею, знаешь? — Хмыкает, смотря — Антон чувствует этот взгляд — ровно на него. — Ты смелый, я бы ещё долго не смог тебе признаться, наверное. Люди же так часто ограничивают себя, устанавливают какие-то временные рамки на то, чтобы сказать друг другу о... симпатии? И при этом не показаться странными. Но сказать что я был… поражён, тому что произошло — ничего не сказать. — Усмехается, тоже отводя взгляд, смотря за окно. Антон невольно и сам дёргает уголком губ в полуулыбуке: да он сам от себя в шоке. Возможно, в тот момент он был слишком подавлен всеми своими переживаниями, чтобы соображать что творит, возможно, хотел что-то себе доказать, выплеснуть эмоции, или ему показалось, что таким образом он поставит точку в своём неясном интересе и влечению к этому человеку. Но он даже представить не мог что всё так пойдёт под откос. Он выпустил из рук свой балансир и теперь идёт по этому натянутому над пропастью канату, хватаясь за воздух. — Я думаю что… Если ты… Если мы попробуем, — Арсений… смущён? — То ничего не случится. Случится. Точно случится. Только плохое ли? Шастун перестаёт дышать, обрываясь на очередном вдохе, когда до него доходит смысл чужих слов. Он в замешательстве медленно поворачивается на мужчину. Попробовать быть вместе? — Ты же не серьёзно? Это плохая идея, — шепчет Антон, но кажется его прекрасно слышат. Арсений закатывает глаза, точно младший рассказал дурную и ни малость не забавную шутку. Встаёт со своего места и тянет на себя чужие ноги, ловко свешивая с подоконника так, чтобы Антон сел на нём ровно, прямо перед ним. — Это тебе выставка оценивания моих невероятных задумок, или что? — Шутливо фыркает мужчина. — Плохая идея, Антон, это отвергать что-то, даже не попробовав, только из-за своей неуверенности. Антон, державший до этого серьёзное и хмурое выражение лица, невольно усмехается. — Я спрашиваю про то, что тебе говорит душа. — Легко жмёт плечами Арсений, растягивая губы в чарующей улыбке и склоняя на бок голову. — Дай подумать… — Интригующе тянет Антон, уже не возвращая себе прежнего загруженного вида, а улыбаясь в ответ. — Так уж и быть, я с ней дома поговорю. Они замолкают, потому что достаточно просто смотреть. Смотреть, когда на тебя точно также смотрят в ответ, совершенно этого не стыдясь. Антон первым тянется вперёд, обхватывая чужую шею руками и прижимаясь к груди, в неистово жадных объятьях на долгие пару минут. Расцеплять рук не хочется, разум упивается настигающей негой, которая полноценно окутывает, затмевая собой всё, когда в ответ чувствуются руки в цепкой хватке на талии. Арсений ласково целует куда-то в макушку, в висок, за ухо, в шею — без разбора, покрывая невесомыми и тёплыми касаниями губ все доступные места. И в этом столько нежности, что кажется гораздо интимнее любой другой близости. Антон прикрывает веки, опуская голову на чужое плечо, потому что всё тело, будто бы взаправду разомлев, слабеет. — Потанцуем? — Предлагает Арсений, внезапно разрывая молчание, и юноша, лениво отрываясь, смотрит удивлённо. — Здесь? Но нас ведь заметить могут. Да и я не сильно то хорошо умею… Арсений усмехается по-доброму и, всё так же держа за талию, стягивает того с подоконника, ведя за собою чуть дальше. Антон продолжает обнимать его за шею, а музыка льётся всё также негромко и красиво, под тихое шуршание страниц чужих книг и разговоров заведующей где-то в дальнем конце зала. Они, не выпуская друг друга, просто покачиваются под медленную инструментальную мелодию, бессловесно даря всё так нужное тепло. Арсений целует Антона в лоб, просто прижимаясь губами и прикрывая глаза, чтобы, кажется, запечатать этот момент в памяти в вечных, неиссякаемых красках. Потому что это правильно.

❅❆❅

Бабушкин пирог был в числе лучших попробованных Антоном блюд за все девятнадцать с лишним лет. Она не так часто имела возможность его печь, из-за того что нужные продукты были не самыми дешёвыми и доступными, делая лишь на праздники, или для гостей. И хранила особенности его рецепта в своей любимой тетради, которую Шастун, спустя час поисков по дому, всё-таки откопал в той самой огромной коробке с её книгами. Готовить его оказалось гораздо муторней, чем представлялось парню сначала. Учитывая, что помощь с нахождением половины указанного в рецепте пришлось вымаливать у Веры Николаевны. Но вот, спустя час хлопот и примерно столько же времени его ожидания в печи, Антон держал своё произведение, накрытое полотенцем — чтобы подольше сохранялось теплым — и думал как постучаться в дверь, при этом не уронив его на землю и не пользуясь своей многострадательной головой, в качестве замены руки. Кое-как извернувшись и одной рукой удерживая кулинарный шедевр, он всё-таки стучит пару раз и отходит, чтобы его не снесли открывающейся дверью. Около минуты по ту сторону стоит полнейшая тишина, и Шастун уже думает вновь постучаться, как прямо перед его носом и распахивается массивная входная дверь. Из дома сразу веет лёгким запахом хвои, видимо, до сих пор стоящей в зале молодой сосны. — Привет, — здоровается первым Серёжа, слегка заторможенно, потому что явно не ожидал увидеть здесь Антона. — И тебе, — Шаст кивает и не успевает добавить что-либо, прежде чем его прерывают вопросом. — Ты к Арсению? Он спит ещё, рановато ведь. — Как то неловко сознаётся Матвиенко и сразу же оживляется. — Но ты всё равно проходи, проходи. — Да нет, я на самом деле к тебе и шёл, — улыбается Шастун, протягивая пирог в чужие руки и проходя в дом, закрывает дверь. — Мириться. — А-а, — Удивилённо тянет тот и опускает взгляд на тарелку в своих руках. — Это тот самый пирог, который твоя бабушка всегда пекла на Новый год? — Кажется, по запаху догадываясь, спрашивает тот. — Он самый. — Довольно заявляет Шаст. Антон снимает дублёнку и обувь в прихожей, проходя в след за Серёжей в гостиную, где он тот час же оставляет на столе его пирог и уточняет, прежде чем удалиться на кухню, чуть ли не вприпрыжку: — Будешь мятный чай или отвар из хвойных иголок? — Первое. Спасибо, — улыбается, устало плюхаясь на диван. У Серёжи мама очень любит готовить что-то странное, но очень полезное, по её словам, как, например, отвары из всего что растёт в её поле зрения — а если не растёт, то она сажает — или месиво из фруктов и ягод, с небольшим количеством сахара, которые почему то называла вареньем, хотя варки те и в помине не видели на своём веку, так как «витаминов больше в свежих продуктах». Она слишком уж сосредоточена на здоровом питании, и поэтому Антон редко, бывая у Серёжи, видел в их доме какие-то сладкие, мучные или жирные блюда, искренне другу сочувствуя в этом плане. Матвиенко возвращается с двумя кружками, ставя их на стол, когда откуда-то из соседней комнаты слышится женский, знакомый Антону, голос: — Серёж, кто там пришёл-то? — Мам, всё в порядке, это Антон! Из комнаты приглушённо слышатся возня, а после шаги где-то позади и Матвиенко-старшая уже совсем поблизости восторженно восклицает: — Антош, привет! Как твои дела? Шастун, не имея сил поднимается, просто поворачивает голову, кивая: — Нормально, спасибо. — Давно тебя не видела, — качает головой она, — как ты после… — Мам, — прирывает Матвиенко, и Антон ему, пожалуй, за это сильно благодарен. Он всеми силами избегает этой темы. — С нами чаю не хочешь? — Ой нет, мальчишки, сидите спокойно, я вам не мешаю. Мне ещё нужно дела закончить кое-какие, — машет рукой она и снова скрывается за дверью своей комнаты, желая, на последок, приятного аппетита. — Он с корицей? — Нетерпеливо снимая с ещё тёплого пирога накрывающее его полотенце, интересуется Матвиенко. — Черноплодная рябина, яблоки и корица, да. Сто лет его не ел, — ностальгически вздыхает Антон. Запах выпечки разносится по комнате, дразня слишком привлекательным ароматом, поэтому Антон, радуясь что дома уже нарезал его, сразу тянется к ближайшему кусочку. Серёжа садится напротив, тоже спеша попробовать лакомство. — Афигенно, — даже не прожевав до конца, тянет Матвиенко. — Серьёзно, Антон, шикарно вышло, прям как у твоей бабушки. Шаст кивает благодарно, сам не отрываясь от еды. Да уж, мясной пирог по сравнению с этим получившимся шедевром, действительно сильно проигрывает. Мятный чай оказывается слишком горячим — буквально неразбавленным кипятком — поэтому какое-то время Антон к нему не притрагивается. — Шаст, ты правда извини за то что я на кладбище ляпнул не подумав. Я всего лишь не так выразился. — Начинает Матвиенко, когда Антон уже тянется за вторым куском, но останавливается, слушая нервную речь того. — Я просто… думал о том, что возможно у тебя есть какие-то дяди, тёти, или кто-то, кому дедушка уже обещал этот дом, после своей… ну ты понял. Тогда у тебя бы могли быть проблемы ещё и с тем, чтобы там остаться как раньше, да и… — Нет у меня никого, — Шастун опирается щекой о руку, скучающе водя пальцем по узорам на мягкой тканевой скатерти. — Всё мне осталось. — Это относительно хорошо, — Серёжа расслабляется. Антон на это лишь мрачно качает головой в отрицательном жесте, но это остаётся незамеченым. — А у тебя как дела? — Решает полюбопытствовать тот. — А то всё только обо мне. — В порядке, ничего особого в жизни не происходит. Даже рассказать то и нечего, кроме того что Витька вот с простудой слёг, и Рося крутится вокруг него, из дома не выходит, а она, знаешь, душа компании у нас, без неё и гулять скучно. Ты сам… как вообще, по состоянию? — Не знаю. Серёж, я вообще ничего не знаю, как будто пытаюсь всё игнорировать, а оно меня находит само. Я от кошмаров мучаюсь последнюю неделю особенно. — Вздыхает и поджимает губы. Зачем он вообще этим делится? У других и своих проблем достаточно. — Впрочем, я надеюсь это временно. Думаю отпустит. — Это тяжело, — кивает понимающе, — но обязательно со временем будет легче. Можешь просить помощи, если что. Мы всё ещё тебя считаем другом, да и просто, знай что тебя не бросят и не оставят с этим один на один, если ты не захочешь сам. За спиной снова слышатся чьи-то шаги — наверняка Серёженой мамы — и ребята даже не обращают внимания, продолжая о чём то спокойно переговариваться, до того момента пока не слышится слегка хриплый ото сна голос: — У нас гости, а ты меня даже не разбудил, Серёж, — негодует, внезапно появившейся откуда-то, Попов. Антон оборачивается, наблюдая как тот натягивает свободную серую рубашку, шустро проходясь по ряду пуговиц на ней и зевает, лениво оставляя без внимания первые две пуговицы у воротника, не застёгивая. Шаст спешит отвернуться, неловко бегая взглядом по столу и отпивает чай, который таким горячим уже не кажется. Арсений подходит ближе, опираясь руками на спинку дивана, по обеим сторонам от плеч младшего и Антон точно чувствует, что тот ухмыляется, довольный произведённым эффектом. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — Шаст упирается макушкой в чужой торс позади, всего на долю секунды закидывая голову и ловя чужой взгляд, убеждаясь в том что Арсений действительно лыбится во все тридцать два. Возвращает взгляд на Матвиенко, который чуть ли не смеётся с официальности фразы друга. — Привет. Арсений — явно хочет довести Антона до инфаркта — возвращает его голову в прежнее положение, обхватывая чужой подбородок пальцами и, склоняясь, невесомо чмокает в уголок губ. Отстраняется, как ни в чём не бывало, опуская Антонову голову обратно, мимолётно ворошит кудрявую шевелюру и обращается к Серёже: — Что это вы тут едите вкусное? — пока в голове Антона красной неоновой строчкой бежит озадаченное «Э-э-эм?». Однако в глазах напротив он вовсе не видит признаков недоумения, даже отвечает Серёжа вполне спокойным тоном. — Антон принёс, — улыбается Матвиенко и подвигает пирог к их стороне стола, чтобы Арсений, ловко перегнувшись через спинку дивана, взял попробовать кусок. Тот, под всё ещё обескураженный взгляд младшего, довольно лакомится гостинцем, буквально щурясь от наслаждения и выносит свой вердикт, облизывая губы. — Великолепно. Антон, почему ты раньше не говорил, что умеешь так восхитительно готовить? — Улыбчиво возмущается мужчина и, обворожительно сверкая ямочками на щеках, заявляет: — Я сделаю чай, не скучайте, — прежде чем удалиться на кухню. — Серёж, я… Это… Мы с… У нас, — Антон до этого момента не знал, что умеет заикаться. — Да всё хорошо, чё ты, — всё-таки смеётся Матвиенко. — Я знаю, что Арсений не по девушками уже не первый год. А что ты ему в душу запал, так вообще было невооружённым глазом видно. Антон хмурится, не совсем понимая в какой момент они успели так оплошать, но заметно расслабляясь, ведь никто его казнить здесь за это не собирался. Шастун запоздало кивает и поправляет волосы, которые Арсений ему так бессовестно растрепал, откидываясь на спинку дивана.

❅❆❅

Шастун присаживается на корточки, стряхивая с надгробия липкий снег. Он смотрит внимательно, неверяще раз за разом пробигаясь взглядом по выведенным там цифрам. Антон пересилил себя, пришёл, смотрит правде в глаза, прямо сейчас и не пытается скрывать тоску, за маской самостоятельности и отстранённости. — Привет, — звучит слишком оглушающе громко, для него же самого, Антонов голос. Слишком уж было тут одиноко, пусто, тоскливо… Антон усмехается невесело. — Не знаю почему люди считают нормальным разговоры с покойными близкими. Но, возможно, теперь понимаю. Шаст трёт друг о друга холодные ладони, сразу пряча руки в карманы. Вскидывает голову, то-ли чтобы не давать застывшим в глазах эмоциям скатиться влагой по замёрзшим щекам, то-ли чтобы отвлечься на серые, подстать настроению, сизые тучи. Где-то там — всего лишь чёрные точки в небесах — кружат совсем незаметные маленькие птицы, кажутся такими свободными и совершенно не имеющими понятия о страхе смерти. На земле всё такое мерзкое, тяжёлое, пыльное, а они каждый раз будто бы насмехаются свысока, мол, глупые людишки, зачем они вообще существуют, только весь вид портят. — Я честно стараюсь идти дальше. Но меня сильно подкашивает твоим внезапным исчезновением из моей жизни. — Антон возвращает взгляд на землю, говоря с небольшими паузами. — Знаю, что ты не одобрил, если бы я стал впустую горевать днями напролёт. Просто… Ничего. Не важно. Я стараюсь. Правда стараюсь чтобы ты, который ещё остался голосом в моей голове, мог мной гордиться. Я не уверен, что получается, но… — Антон вздыхает, поднимаясь, потому что ноги уже начинают затекать. — Ты, вроде как, говорил что желаешь, чтобы у меня был «самый любящий человек, который только может быть в этом мире»? Шастун печально улыбается, смутно припоминая тот их диалог, но эта фраза дедушки засела где-то глубоко в душе. Антон поверить не может, что был настолько наивен, что позволил себе пропустить все переживания дедушки о своей скорой смерти мимо ушей. — Жаль, что я вас уже не познакомлю. И никогда не узнаю как ты к этому всему относишься, хотя уверен, что для тебя было бы важней моё счастье. — Юноша кивает в пустоту, искренне веря в свои слова. Он отворачивается, бездумно глядя куда-то в пустоту, пока все его мысли настолько притихли, что в голове слышно лишь пение сверчков. — Обидно, что всё так обернулось… А ведь ты даже не оставил мне возможности извиниться. Кажется, что я до конца жизни буду мучить себя этим. Или ты меня, в кошмарах. Я, конечно, не верю во всю эту историю про жизнь после смерти, но надеюсь, что там где ты сейчас — спокойно и мирно. Ты заслужил больше никогда не видеть страданий. Антон обнимает себя руками и шагает чуть в сторону, переключая внимание на соседнюю могилу. — Бабушка, — ещё пуще меркнет Антон, потому что вообще не планировал вскрывать эту рану, но рука сама тянется к такому же точно надгробию, смахивая снег, — берегите друг друга там. Как бы пусто и глупо не звучало, но в душе любовь не должна умирать, из-за того как несовершенно человеческое тело. И я вас тоже навсегда люблю. Хочу сохранить нашу историю здесь, даже если это мне будет дорого стоить… Антон, решая для себя одну важную вещь, кивает своим мыслям. Он последний раз оглядывает это мрачное место и покидает кладбище, уже предвидя, что ночь снова будет полна кошмаров.

❅❆❅

— Арсений? Ты чего тут? — Оторопело лепечет Шаст, отступая от прохода и давая пройти неожиданно явившемуся Попову. — Уже ночь почти. Прежде чем закрыть за ним дверь, Антон обращает внимание на стоящую на улице кромешную темень. Кажется, всё ещё пасмурно, раз даже свет луны двор дома не озаряет. На крыльцо полосой из-за двери опускается свет, и Антон скользит напоследок взглядом по жуткой непроглядной мгле, затворяя её. — Серёжа рассказал что тебя мучают кошмары. Это правда? Почему ты не сказал? — Скидывая обувь и верхнюю одежду, взолнованно интересуется брюнет. — У вас что, друг от друга вообще секретов нет? — Ворчит недовольно Шастун, складывая руки на груди. Арсений только, неловко улыбаясь, пожимает плечами. Ну и трепло ты, конечно, Серёга — шутливо возмущается Антон в мыслях. Попов раскидывает руки в приглашающем жесте, довольно наблюдая как Антон делает пару шагов навстречу, впечатываясь в чужие объятья и укладывая на его плечо голову. Арсений смыкает руки у него за спиной, прижимая к себе. Антон тёплый. Размеренно дышит ему в шею и выпускать его совершенно не хочется, потому что всё внутри, от такой долгожданной свободной близости, горит и меркнуть не собирается. Они рядом, и это ощущение вытесняет все ненужные мысли, освобождая место долгожданному умиротворению. Похоже, он начинает зависить от этого. — Пошли, не будем же мы на пороге топтаться всё время. — Лениво выбирается из захвата юноша и тянет Арсения за руку, в гостиную. — Устал? — Да не особо. Больше соскучился. — Лукаво улыбается тот, садясь на диван и устало на нём раскидываясь. — Чай не буду, — предугадывая последующий вопрос, прерывает Арсений, и Антон садится рядом, кивая. — Так ты, получается, собираешься лечить меня от кошмаров? — Улыбчиво щурится Шастун, глядя пытливым взглядом на Арсения. — Интересно как. — Никак, — хмыкает, прерывая весь его игривый настрой, Попов. — Просто, возможно, тебе будет менее страшно если ты будешь знать, что находишься тут не один. А я могу поспать и на диване. Антон скептически выгибает бровь, но перечить не спешит. Да и нечему. Трудно возмущаться, когда ради тебя так чисто и искренне улыбаются, заверяя одним взглядом, что ты и твои проблемы — важны. Не «переживёшь», «да нормально всё будет», «пройдёт», а «давай вместе». Антон даже первому был бы рад, но так… лучше. Однозначно лучше, когда Арсений рядом, пусть уставший и растрёпаный, но от него сквозит уютом. А ещё он здесь только ради Антона. Шастун отмирает, отводя глаза и тут же натыкаясь ими на серые ушки, торчащие прямиком из-за двери в спальную. Видимо, безымянный пушистый комок снова выбрался из своего заточения, где, между прочим, были все условия для комфортной кроличьей жизни. — Вот ушастый! Снова выпрыгнул. Или дырку прогрыз. — Подрываясь с места, восклицает Антон, пока крольчонок, поняв что его засекли, трусливо ускользает обратно в спальню. — Вот жопа пушистая. — Продолжает ворчать Шаст и, под тихий смешок Арсения, бредёт в сторону своей комнаты. — Вот чего ты смеёшься, а? Иди со своим дитём поговори, это уже седьмой побег. — Выглядывает уже из-за косяка двери Антон, кидая шутливо-возмущённый взгляд. — У него, кстати, такие же яркие глаза как у тебя. Он на меня ещё ими так смотрит каждый раз, когда я его поймаю, как будто это я виноват, бесстыжая морда. — Может коробка ему не нравится? Или он так играет с тобой. — Забавляется Арсений, склоняя на бок голову и улыбаясь во все тридцать два. Антон пожимает плечами — у него всё ещё с пониманием животного мира не очень — и всё-таки заходит в спальню, пытаясь понять куда уже успел деться ушастый засранец. Тот явно хорошо затаился, потому что даже звуков никаких не издавал, в отличии от прошлых разов, когда пытался разрыть своими шаловливыми лапами, в углу комнаты подкоп, или прогрызть пару-тройку дырок в постельном белье. Антон внимательно считывает всё вокруг глазами, оглядывая каждый сантиметр на наличие торчащих длинных ушей или фыркающего носа. Опускается, заглядывая под кровать, осматривает мебель на наличие следов от когтей, коробку с книгами бабушки — погрызёт ещё, мелкое недоразумение. Нигде. Неужели всё-таки смог сбежать, ещё и прям из-под носа? В его картонном домике всё так же пусто, поэтому мысль, что тот всё же одумался и вернулся, Антон грустно отметает. Выходит обратно в зал и застывает, стоит взгляду метнуться в сторону дивана. — Ах вы!.. — Арсений шикает на слишком громкое возмущение парня, потому что кролик на его руках испуганно дёргается. Шастун бы точно нахмурился обиженно за такие фокусы, но мужчина, тискавший пушистика выглядит слишком мило, чтобы, даже в шутку, на него злиться. Как этот шустрый монстр — как кличет его Антон в каждый побег — улизнул из спальни прямо к Арсению в руки, Шаст и понятия не имеет, но то, что крольчонок даёт брюнету себя гладить — точно удивляет. Антону такое редко позволялось и обычно он нарывался на праведный гнев ушастого, который, в последнее время, в ответ на все Антоновы «ути-пути, а кто это такой мохнатенький» безбожно выпускал когти. — Куда его нести? — Наконец отрываясь от пушистика, спрашивает Попов. — Давай сюда, я сам, — вздыхает Шаст, подходя и протягивая ладони. Арсений протестно машет головой и поднимается, всё ещё не выпуская кроху, легонько прижимая к груди. И Антон пожимает плечами, опуская руки — не очень то и хотелось. — Идём. Он пока со мной живёт, в спальне, но обычно он шкребёт ногтями по коробке ночью, поэтому думаю переселить его куда-то подальше. — Антон усмехается, вспоминая как вчера проснулся посреди ночи от кошмара, так ещё и пару минут шокированно лежал под устрашающие звуки из коробки, пока не вспомнил, что живёт не один. Что ж, риск откинуться от страха тогда был опасно велик. Антон толкает дверь комнаты, направляясь к домику крольчонка, который, почувствовав что его хотят вернуть, задёргался у Арсения на руках. И почему он не в восторге от своего нового уголка? Он точно в сто раз лучше клетки откуда его спас Арсений. Нет, конечно же, Антон не мучает зверька, держа всё время в одной коробке, не давая белого света видеть, наоборот, парень зачастую выпускает того побегать по дому, несмотря на то, что для кроликов это вообще не жизненная необходимость — живут же у Валерия Анатольевича в клетках всё время и не жалуются. Но этот видимо особенный. Арсений, успокаивающе погладив по белой шёрстке на спине последний раз, опускает его обратно. Тот, встрепенувшись, выпрямился и побрёл к своей кормушке — наверняка потратил много сил чтобы в очередной раз помотать Шастуну нервишки. Может действительно так играется? — Он прелесть, — умилённо тянет Попов, заставляя Антона закатить глаза. Хотя выглядит ушастик взаправду как само очарование. — Ещё какая, — фыркает в ответ и садится на кровать. Время уже достаточно позднее, но спать сильно не тянуло, даже несмотря на то, что день выдался насыщенным. Арсений, с усталой улыбкой, опирается на стену, смотря не него. — Постелить тебе на диване? — Лениво интересуется Антон, зевая. — Я сам, спасибо. Шаст кивает, указывая на место где можно взять постельное и откидывается на спину на кровати, расслабленно раскидывая руки в стороны. Следит, через приоткрытую в зал дверь, за Арсением и его забавными попытками продеть в пододеяльник ватное одеяло — тот ворчит какие-то ругательства себе под нос, когда в очередной раз не может расправить его внутри и всё получается одним комком — и Антон растягивает губы в глупой счастливой улыбке, потому что до того это всё выглядит так лично и по-домашнему, что на душе теплеет. Шастун чувствует, что в лежачем положении в сон клонит всё сильнее, и веки уже сами тяжелеют, поэтому, чтобы не отключиться прямо так, поднимается и следом тоже начинает расстелать свою кровать, изредка поглядывая в сторону гостиной. Забираясь под любимое одеяло, недавно ставшее жертвой зубов крольчонока, он обхватывает руками подушку, прижимаясь к ней щекой. — Разбудешь меня раньше полудня — тебе не жить, — наигранно-грозным тоном предупреждает Арсений и, наконец, разобравшись с пододеяльником, устраивается на диване, напоследок, сквозь приоткрытую дверь кидая уже спокойное: — Доброй ночи, Антон, — и прикрывая глаза. Шаст прячит глупую улыбку не сходящую с лица в складках простыни, пахнущей свежестью и ещё пару минут лежит, тупо бегая взглядом по тёмной комнате, пока глаза не привыкают к темноте, различая почти всё находящееся вокруг. Антон прислушивается к чужому размеренному дыханию из соседней комнаты, сам почти не дыша и думая над тем, что сегодня ночью ему, возможно, правда будет гораздо спокойней. Арсений ведь совсем рядом. Если что-то и потревожит Шастуна ночью, он может сделать всего пару шагов до двери и убедиться, что всё приснившееся — бред, а здесь, в реальности, у него всё хорошо. Он не один. Шаст ещё долго не может уснуть. Думает о всякой ерунде — что не удивительно, ведь мозг совсем расслабляется и Антон почти не контролирует внезапные порывы мыслей — например о том, что хочется сейчас вместо холодного одеяла, под которым он никак не может нормально согреться, обнимать Арсения. Каково это вообще лежать вместе, прижимать к себе руками во сне, плавясь от теплоты чужого плавного дыхания куда-то в ключицу? Антон понятия не имеет, но желание прямо сейчас пойти и узнать, обостряется, вкупе с всплывающими в голове опасениями, что это может быть единственной ночью, когда Арсений так о нём переживает из-за плохого сна. Парень только вздыхает, отрицательно мотая головой на свои же размышления и старается думать о чём-то отвлечённом, чтобы не возвращаться к этому больше. Ночь проходит для Антона действительно хорошо. Он всего лишь раз просыпается среди ночи, но не от кошмара или очередной мнимой галлюцинации, а из-за кролика, который не изменяя своей привычке, снова начинает что-то громко грызть в кормушке, а может и её саму. Антон только кидает сонный взгляд в его сторону, закатывая глаза и снова откидывается на постель. Обещает себе уже седьмую ночь подряд переселить его в другую комнату и вновь отрубается, погружаясь в крепкий сон до самого утра. Просыпаться выспавшимся — одно из лучших ощущений, существующих в жизни. Но судьба, видимо, решает что мало Антону в жизни проблем, и он ещё не достаточно настрадался. Поэтому просыпается парень в чёртову рань, когда только начинает светать и не может заснуть обратно — отвратительное чувство, и как бы Антон не пытался скрыться под одеялом от настойчивых лучей восходящего солнца, что прямо из окна устремлялись на его постель, и улечься по-удобнее — всё было напрасно. Погрузиться обратно в сон не выходило, хотя и бодрости в теле не ощущалось. Ужасно. Шаст ворочается на кровати, проклиная создателя полупрозрачных занавесок, пока, видимо своими копошениями и скрипами кровати, не будит Арсения. Тот приподнимается, садясь на диване — Антон вылавливает взглядом растрёпаные во сне волосы и сонливый прищуренный взгляд — взолнованно осведомляясь: — Всё хорошо? Кошмар? — Нет, нет, — Антон тоже садится, потирая глаза и зевая, — просто солнце прям в глаза светит, не могу уснуть. Извини, что разбудил. — Ничего, — отмахивается тот, всё же уточняя последний раз: — точно порядок? — И получив в ответ согласный кивок, падает обратно на подушку. — Арсений? — Неловко зовёт Антон, и расслышив в ответ заинтересованное «Ммм?», всё же решается спросить, почти дыхание задерживая. — Можно к тебе? До сонного Арсения не сразу доходит суть вопроса, но через пару секунд он понятливо кивает, беспечно пожимает плечами, а-ля «почему нет?» и с улыбкой раскидывает руки в приглашающем жесте. Юноша довольно подрывается с места, даже подушки с собой не прихватив и, перетекая с кровати на холодный пол, шлёпает по нему босыми ногами до приоткрытой двери, чтобы ещё через пару широких шагов, оказаться возле дивана. Арсений сам тянет его на себя, приглашая лечь рядом и двигаясь к стене, чтобы Антон совсем уж с краю не свалился. Шастун укладывается, вжимается в чужое плечо щекой, пока его самого, ловко закидывая поперёк спины руку, подвигают ещё теснее, обнимая и упираясь подбородком в пшеничную макушку. Становится гораздо теплее. Антону словно предоставляется возможность отогреться за всю ночь, которую он так глупо потратил на бессмысленные самокопания и холодные простыни, вместо уютных обнимающих рук. Шастуну кажется он чувствует как Арсений расплывается в мягкой улыбке, закрывая глаза. — Можешь называть меня просто «Арс», если хочешь, так удобнее, — вполголоса произносит тот, легонько поглаживая по спине и лопаткам Антона, который, разомлев от всех этих незамысловатых убаюкивающих ласк, уже через пару минут, мерно посапывает ему в шею. Они валяются в кровати почти до самого обеда. Арсений так же крепко обратно не засыпает, но вставать и, тем самым будить Антона, не хотелось, поэтому он просто лежит, с прикрытыми в полудрёме глазами, чувствуя ритмичный стук чужого сердца и тёплое щекотное дыхание. Желание сегодня вообще вылазить из-под одеяла уменьшается в геометрической прогрессии. На улице уже довольно светло — в зале шторы плотные и тёмные, поэтому во всей комнате стоит приятный полумрак, но через щель приоткрытой двери из спальни свет жёлтой, будто закатной, полоской проникает в их комнату, напоминая о том, что время всё ближе подбирается к полудню. Арсений, уставая лежать в одном положении, перекатывается на другой бок, выпуская Шастуна из объятий, но всё равно смотря, чтобы одеяла хватало обоим. Антона такая смена положения не особо устраивает, поэтому он, поворочившись во сне пару минут, просыпается окончательно. — Доброе утро, — сонно тянет он, потягиваясь и выпрямляясь в полный рост, так что ноги даже слегка свисают с дивана. — Угу, — так же лениво отзывается Попов, только сильнее притягивая к себе подушку. Антон промаргивается, с трудом разлепляя веки и натыкаясь взглядом на шею и плечи в родинках, едва прикрытых всё той же, что и была вчера утром, серой рубашкой. Не откладывая в долгий ящик внезапное желание — протягивает руку и ведёт по ним пальцем, соединяя в своеобразные созвездия. Красиво. Мужчина вообще выглядит непозволительно идеально, даже свои редкие недостатки превращая в трогательные особенности. Но всё же, не сильно довольный тем, что Арсений перестал его обнимать, юноша решает перебраться на другую сторону и лечь у стенки, к нему лицом. Но стоит только Антону приподняться, перекидывая руку с ногой через Арсения, как тот, словно заранее просекая его намерения, переворачивается на спину, с хитрой улыбкой смотря на выпрямляющегося на нём Антона. Не даёт ему закончить свой коварный план улечься у стенки, закрепляя в таком положении, кладя на его бёдра руки и удерживая. — Куда собрался? Антон исподлобья зыркает на него, смущённо возвращая на место вязанную домашнюю кофту, у которой так растянута горловина, что та всё время сползает то с одного, то с другого плеча. — Никуда, — фыркает он и ёрзает на чужом торсе, усаживаясь удобней, потому что отпускать его желанием, похоже, не горят. — И тебе доброе утро, — весело хмыкает тот, ведя по домашним штанам Антона вверх — к его талии и удобно захватывая её в плен своих рук, резко переворачивает их, укладывая Шастуна спиной на постель и нависая сверху. Антон чуть ли не ахает от неожиданности. Коленом между его ног опираются о кровать и, ставя руки по обоим сторонам от плеч, склоняются ниже, шепча прямо в губы искушающее: — Поцелуемся? Вот так просто спрашивает разрешения, не напирает и в груди расходится лёгкими покалывающими волнами неиссякаемого тепла. — Я… — Антон растерянно бегает взглядом по чужим, в ожидании прищуренным, глазам. Кивает, не находя в себе силы ответить хоть что-то адекватное. Губы уже до боли жжёт чужим дыханием в такой непозволительной близости, и он сглатывает, опуская взгляд на чужие, в каких-то жалких миллиметрах от своих. На устах Арсения красуется мягкая улыбка. Он быстро смыкает их губы, подаваясь ближе и целует, сперва почти трепетно, осторожно, но стоит только Антону проронить первый тихий стон и просяще податься вперёд, его словно ведёт. Он прикусывает его нижнюю губу и слегка оттягивает, сразу после оставляя на ней простое касание, невесомо прижимается на пару мгновений, словно извиняясь. Мажет языком по верхней, сминает губы и внезапно отстраняется, выпрямляясь. Антон выдыхает от такого резкого завершения, но не успевает как-то отреагировать: Арсений подцепляет его запястья и рывком поднимает их над головой парня, вжимая одной своей рукой в мягкие простыни. Антон удивлённо распахивает зелёные глаза и успевает выхватить только по-лисьи хитрую улыбку, прежде чем в его губы снова нетерпиливо жадно впечатываются чужие. Второй рукой тот скользит по щеке Антона к подбородку и, слегка надавливая подушечкой большого пальца, призывает разомкнуть губы. Руки над головой, запястья внахлёст, ловко удерживаемые Арсением, и Антон млеет от такого напора, поддаваясь всему. Арсений углубляет поцелуй, рукой поглаживая чужую щёку и сплетаясь языками. Шаст думает о том, что это совсем не похоже на их первый — робкий и боязливый — поцелуй. Но это лучше. Так — открыто, уверенно, но всё ещё с осторожностью и ласковостью в каждом движении — лучше. Арсений медленно отстраняется, и Антон по инерции тянется за ним, не желая прерываться, но руки, зафиксированные наверху, сильно сковывают в действиях. Давая Антону отдышаться от ощущений, он ведёт кончиком носа по скуле, дышит расслабленно куда-то в висок, пока у юноши сердце стучит так быстро и шумно, что он еле вылавливает сквозь этот гул чужой вопрос: — Отпустить? — Угу, — тянет тот и возвращает руки в прежнее положение, стоит хватке исчезнуть. Он, долго не думая, в момент притягивает Арсения обратно, кладёт руку на чужой загривок и вновь прижимается к чужим губам с упоительным поцелуем. Мало, чертовски мало. Это просто не имеет право заканчиваться. Антон учащённо дышит, сминает чужие резвые губы в ответ и едва ли не мурчит от удовольствия. Рука сама скользит по шее и плечам, прикрытым серой рубашкой. Арсений мажет языком по его собственному, ведёт пальцами, поглаживая за ушком и прикусывает мягко, будто играясь, то верхнюю, то нижнюю чужие губы. — Арс… — Выдыхает Шастун, упираясь второй рукой в чужое плечо и, отстраняя от себя Попова, хватает воздух приоткрытым ртом. Как же. Это. Хорошо. Кажется, Антон попросту потеряет сознание, если Арсений продолжит так напористо и собственнически его целовать. Тот улыбается, оглядывая такого Шастуна: с тяжело вздымающейся грудью, растрёпанными вьющимися волосами, помутнённым взглядом, ярко порозовевшими губами. Завораживающе. Так, что останавливаться не хочется от слова совсем. Хочется довести его до грани, всего заласкать, занежить, чтобы вообще не отрываться ни на миг. Антона цветущее чувство в душе тоже отпускать не желает и он, наконец, вскидывает взгляд, ловя голубые глаза, что тут же сверкают озорным блеском. Арсений, одним взглядом спрашивая у Шастуна разрешения, ведёт по его шее подушечкой большого пальца, проходясь по нервно дёргающимуся кадыку и подцепляя край кофты у воротника, тянет вниз, открывая себе больше вида на светлую шею, чтобы в следующее мгновение припасть к ней, всё ещё влажными от поцелуев, губами. Внизу живота ощутимо тянет, пока Антон выгибается, подставляясь под мягкие касания чужих губ, исследующих шею, а глаза сами закатываются от кайфа. — Если хоть на секунду почувствуешь себя неуютно и захочешь прекратить — не стесняйся об этом говорить, ясно? — Мгм… — Неразборчиво пыхтит Шаст, сглатывая. Во рту от активного дыхания быстро пересыхает, но останавливать Арсения абсолютно не хочется, поэтому он только неловко приобнимает его рукой за плечи, двигая ближе и не давая отстраняться. То, каким спокойным и доверительным тоном Арсений просит его говорить о своих желаниях, гораздо больше придаёт уверенности. Он ему не навредит. Всё под контролем. Всё будет хорошо. Арсений вновь пылкими ненасытными поцелуями проходится по оголённым участкам шеи. Прихватывает кожу зубами до нетерпеливого тихого стона Шастуна, сразу же заглаживая свою вину, трепетно проходясь языком по горящему от укуса месту. Протягивает руку, бархатисто ведя по скуле младшего, поглаживая щёку. Скользит ей выше, пропуская между пальцев тёмно-медовые пряди и осторожно сжимая их, тянет назад без слов прося откинуть голову. Антон покорно выполняет. Арсений чуть отстранается неторопливо — будто нарочно издевается — ведёт взглядом по такому открытому перед ним и доверчивому юноше. Разглядывает, получая необъяснимое наслаждение от одного только вида, открывающегося перед ним, и чужих, почти всхлипывающих в блаженстве, вздохов. Шастун слишком изящный, чувствительный, открытый, мягкий, уязвимый. В этот момент он кажется действительно хрупким, несмотря на всю свою серьёзнность и стойкость в жизни. Он — искусство, которое не передать лучшими красками на холсте, нотами в музыкальных произведениях, или самыми изворотливыми выражениями на бумаге. Ничего более тёплого душе не найдётся, по сравнению с тем, как он в этот момент видит его для себя. Антон не понимает почему Арсений останавливается, почему не продолжает плавные ласки, без которых в раз становится ощутимо холодней. Он ёрзает, не открывая глаз, и сипло протяжно молит: — А-арс, ну пожалуйста… — возвращая того в реальность. Попов улыбается и игриво ведёт указательным пальцем по его руке, которая лежит рядом, от предплечья до самой кисти, довольно наблюдая как по светлой, молочной коже пробегают мурашки, и мягко сплетая свои пальцы с чужими. — Что, родной? — Вполголоса усмехается он, и даже не думает ждать очевидного ответа, сразу возвращаясь к желанному занятию. — Как же хочется тебя всего, с ног до головы, обласкать. Так вкусно пахнешь, что голова кругом идёт. — Шепчет искушающе, в самое ухо, слегка прикусывая мочку и Антон глухо скулит, непроизвольно крепче сжимая в руке чужие пальцы. — Такой отзывчивый… Юноша хнычет нетерпеливо и, ловя взгляд потемневших глаз, утопает в чувствах окончательно. Губы опять опускаются к чувствительной шее, а Антон сдаётся. Всему происходящему и душе, которая резво тянулась к чужой уже столько времени. И столько времени будет ещё тянутся.

***

Облака сегодня щедро кропят росою, так, что сырая трава под ногами неприятно холодила голые ступни на каждом шагу. Антон вышагивал неторопливо, смотря под ноги, а в руке, покачивавшейся на ходу, была зажата пара босоножек. Они не давили и не натерали, нет. Антону просто хотелось слиться с этим ощущением, с природой вокруг, с атмосферой летнего перелеска. Под ногами смесь из листьев, мокрой зелёной травы, шишек и иголок, поэтому шагал парень с отстрожностью. Голову не поднимал — это и не нужно — дорогу к озеру он сможет найти даже с закрытыми глазами. — Антон, — зовёт брюнет, шагающий в ногу с юношей, рядом, плечом к плечу. Шаст косится на него. Какой-то с самого утра активный, заведённый, тащит Антона к озеру прогуляться, даже друзей не позвав, хотя обожает гулять в компании. Всё это Шаст изначально не разделял, но настойчивости того было трудно перечить. Словно что-то происходит без Антонового ведома. Развеяться действительно стоило, правда ночь для Шастуна выдалась бессонной и энергии на это было не много — ещё одна из причин его медленного ленивого шага. Солнце уже начинало восходить, мелькая тёплыми лучами среди деревьев, а птицы активно напевать каждый свою неповторимую мелодию, сливаясь в приятный шум. Здесь будто бы был отдельный мир. Такой отдалённый и цветущий уголок земли, который рука человека ещё не успела достать. Это всё должно простоять тут вечно. Именно в таком виде, без внимания тысяч чужих глаз, без вмешательства жадных и корыстных людей, которые точно не оставят такую чудесную территорию без своего внимания. Антон даже думать не хочет, что когда-то здесь могут быть частные земельные угодья, вроде полей, плантаций, пастбищ или населённого пункта. Что это всё может попросту превратиться в пыль, свалку для мусора… Это же их место. Тут весной пахнет жизнью, и всё вокруг словно вдыхает её в тебя, заставляя пропитываться, погружаться, дышать ею. Летом — как сейчас — можно прийти к самому озеру, окунуться в охлаждающую водную гладь, нырнув с обрыва прямо на глубину, трогать насыщенную цветом высокую траву, вдыхать свежесть и прохладу полной грудью. Осенью здесь тихо, мокро и грязно из-за дождей, но так спокойно и мирно, что это место стало хорошей возможностью уединиться, отдохнуть от работы и окружающих. А зимой… Антон слишком любил это место зимой. Слишком любил эту зиму. Слишком любил этой зимой. И слишком многое оставил тут тоже этой зимой. — Чего? — Только вспоминая, что вообще-то его звали, отзывается Шастун. — Мы уже можем вернуться, а? У меня ноги устали. — Не ворчи, — упрекает по-доброму. — Ботинки надень, проще идти станет. Антон скептически выгибает бровь, поднимая голову. Ничего не проще. Какая разница идти в босоножках или без них, всё равно от ходьбы всё тело уже болит и устало — ворчит про себя тот, но решает что спорить бесполезно и кивает, сдаваясь под строгим взглядом. Опускается на колено и поочерёдно сцепляет застёжки обуви на обоих ногах. Выпрямляясь, поправляет на себе длинную футболку — тот самый подарок Роси на Новый год — и кивает собеседнику: — Доволен? — Вполне. — Тот усмехается. — Может ну его, это озеро? И вообще, я нагулялся уже. Мне ещё к Валерию Анатольевичу надо до полудня успеть. Возьми вон Аню с Росей, да погуляйте, они сегодня вроде собирались. — Антох, да ладно тебе, тут недалеко осталось до озера. Я окунуться хочу. Сейчас жарко станет и вода опять нагреется — не прохладишься. Пошли быстрее, пока солнце не печёт. Шаст мученически выдыхает и проклиная июльскую духоту, стирает пот со лба тыльной стороной ладони. Возводит глаза к небу, которое заполняли полупрозрачные облака и, снова опуская голову, натыкается взглядом на сломанное дерево, лежащее вдоль, около самой дороги. Почему они пошли именно этим путём, если к озеру есть гораздо более короткая дорога? Почему Антон всё ещё помнит это место? — Ты что, всё ещё в мокрых варежках, Шаст? — Э-э, да, я не брал запасные… — Ну и дурачок, первый раз что-ли гуляешь зимой? Заболеешь, и кому тебя лечить потом? Антоновы руки перехватывают и быстро стягивают насквозь мокрые варежки, обхватывая продрогшие руки тёплыми, почти горячими — с таким то контрастом температур — ладонями. Растирают с аккуратностью, выдыхая на их переплетённые пальцы тёплый пар изо рта и снова, с щемящей заботой, захватывая в плен своих тёплых рук чужие, озябшие. Антон смотрит не отрываясь, даже не моргая, пока внутри что-то цепенеет, и по рукам вверх бегут мурашки — наверняка от дунувшего ветра, как иначе — оставаясь незамеченными под длинными рукавами. Кончики ушей под шапкой, которые неумолимо алеют от такой близости, объяснить себе логически парню так и не удаётся. — Антон, ну ты идёшь? — Зовёт друг и парень вздрагивает, отводя взгляд от погнившего дряхлого ствола дерева. — Да… да, иду. — Так и не сдвигается с места, словно его враз приковали к земле. — Ты чего, об Арсении опять задумался что-ли? — Возвращаясь на пару шагов назад и ровняясь с Шастуном, вопрошает Серёжа, ловя удивлённый взгляд. — Ты так больше ни на чём не зависаешь. — В любом случае, — цедит сквозь зубы Шаст, — я просил о нём не говорить. Матвиенко, даже не утруждаясь принять виноватый вид за поднятую тему, пожимает плечами. — Мне кажется, ты утрируешь, — фыркает он и снова идёт вперёд, слыша как Антон плетётся следом. В груди какое-то волнение. Антон не может разобрать какое и почему. Он предпочитает игнорировать это чувство, ведь такое у него далеко не впервые — он уже привык к своему периодически тревожному состоянию. Шаст давно прошёл, пережил события зимы. Почти всё смог сам, как и ожидал. Смерть дедушки была потрясением, но время лечит и Антон уже давно вышел из состояния шока, хотя трудно сказать что такая боль вообще имеет свойство притупляться. С каждым днём отпускало всё больше, но утягивало в совершенно другое. В Арсения, в котором он тонул, избегая весь мир. И это пугало. Антон не хочет забываться в ком-то, не хочет вверять свою жизнь в чужие руки. Он не хочет в этом брать пример с мамы, которая не видела себя без Андрея. Так нельзя любить. Такие отношения — не правильно. Но это так трудно остановить, ведь подобные крадущиеся в душе сомнения приглушал целый ворох желанных эмоций. А Шастун им уже сдался. Арсений протягивает ему ладонь в чёрной кожаной перчатке. — Что ты удумал уже? — Подозрительно косясь на протянутую руку, спрашивает Шаст, но всё равно вкладывает в неё свою. Попов молчаливо улыбается. Ямочки на его щеках всегда притягивают Антонов взгляд, хочется видеть их как можно чаще, постоянно. Арсений перехватывает его кисть по-удобнее, всё ещё мягко, хотя не то что бы Антон испугался бы случайно резкого движения — это же Арсений, с ним всё внезапно. Шагает ближе, приподнимая их сцепленные руки на уровень плеч. Его взгляд ровный — глаза в глаза и Антон свои тоже отводить не смеет: смотрит в голубые омуты напротив и всё ещё не понимает что задумал его парень. Тот вновь отступает назад, опуская их руки, а после тянет Антона ближе и, поднимая над его головой переплетённые ладони, оборачивает юношу вокруг своей оси, так что тот чуть ли нос к носу не сталкивается с ним от неожиданности. Но только сейчас понимает: танец. Арсений просто вытащил их в мороз танцевать под снегопадом. — Ты издеваешься? — Смеётся Шаст. — Почему нет? — А музыка? — А ты не слышишь? — Что? — Да вот же играет. Арсений усмехается и, кладя руку на чужую талию, делает шаг, заставляя Антона синхронно отступить назад. Тот опускает свободную руку ему на плечи для удобства, и поддаётся каждому плавному движению партнёра. Мужчина напевает какую-то смутно знакомую Антону мелодию, вроде музыки из библиотеки. Она словно действительно играет только для них двоих, потому что приглушённый голос Попова звучит у Антона в голове слишком чётко, вырисовывая ритм, точно в такт их движениям. Раз два три. Раз два три. Раз два три. Шаг вперёд, подражающий ему назад. Руки соединённые воедино, обороты вокруг своей оси. Всё вокруг смазывается в один ненужный и неинтересный фон. Что-то неживое, глупое, размытое — всё не такое настоящее и яркое как взгляд напротив. Всё не такое. Под ногами хруст снега, который ни малость не перебивает их общую музыку, звучащую слишком красиво в исполнении внутреннего голоса и еле слышного напевания Арсения. Они начинают всё больше чувствовать друг друга: движения всё мягче, с длинными шагами, затянутыми поворотами, плавными подъемами и опусканиями. Они скользят по притоптаному снегу, и с каждым движением выходит всё легче, свободней и элегантнее, словно танцевать так — их маленькая давняя традиция, отточенная годами тренировок. Снег летит с неба падая на одежду, дороги, деревья, крыши домов. И на щёки Антона, который от холодных тающих снежинок на лице забавно морщит нос, вызывая искреннюю улыбку у Арсения. Танцуют они почти до упаду, потому что отрываться друг от друга оказывается непосильной задачей. Находясь всё время в движении холодно почти не было, а находясь в руках друг друга и подавно. Антон чувствует как впитывает в себя момент за моментом, упиваясь этим чувством с головой. Почему жизнь не может просто остановиться и оставить их здесь навсегда? Антон вдыхает глубже свежий утренний воздух. Нужно бы поторопиться, пока жара не накатила с палящим с неба июльским солнцем. Не было никакого желания делать сегодня всё спланированное. Не хотелось идти к Валерию Анатольевичу, не хотелось идти к озеру, не хотелось вообще куда-либо идти, но Антон помнит что на нём ответственность. За обещания другу, за работу, да и Кнопку нужно кормить — у него в кормушке уже со вчерашнего вечера ничего не осталось. Антон прибавляет шагу, видя что отстаёт от Серёжи, который будто сам торопиться куда-то, только активнее идёт по направлению к озеру. — Антон, прекрати, — недовольно ворчит мужчина и пытается увернуться, когда холодный нос снова тыкается ему в шею. — Ну Арс, — тянет лукаво, почти мурлычет, младший. — Повернись, ты всё одеяло утаскиваешь на себя. Ноль реакции. Шаст снова как назло ведёт замёрзшим носом по чужому загривку, пока Арсений не дёргается от контраста температур и, наконец, недовольно протянув что-то нечленораздельное, оборачивается лицом к шатену. — Ну чего тебе не спится, а? — Вздыхает Попов и сонно прищуривается. Антон жмёт плечами, и кофта с одного из них привычно сползает, что не ускользает от взгляда синих глаз. Арсений лениво оставляет на оголённом плече мягкий поцелуй, возвращая одежду на место и нормально укрывая Шастуна одеялом. — Ты слишком мил, когда смущаешься, знал? — Склоняя на бок голову, усмехается тот. Антон только фыркает. — А у тебя нос как кнопка, — и чмокает в самый кончик носа, разглядывая как щёки Арсения покрываются еле заметным румянцем. — Ой, всё, спи уже, — ворчит он и натягивает одеяло по самую макушку, под озорной Антонов смех. — Я-то с удовольствием, а ты вставай, сегодня твоя очередь Кнопку ловить, — замечая пару серых ушей, привычно торчащих откуда-то из-за стула, усмехается юноша. — Ты решил назвать эту зубастую акулу, которая вчера погрызла мою рубашку, Кнопкой? — Скептически выгибает бровь Арсений, убирая от лица одеяло. — Весьма специфично. — Ты мне зубы не заговаривай давай, вставай пока он ещё что-нибудь не погрыз. — Напомни, какой это уже побег? — Девятнадцатый. Арсений вымученно стонет, но всё же покидает объятья тёплой постели, исчезая из чужого поля зрения где-то в мягких рассветных лучах из окна в спальне. Антон зевает, прикрывая рукой рот — он вообще ни разу не поклонник ранних подъёмов — и не поднимая от земли, усеяной травой, взгляда, вышагивает следом за Серёгой. Мысли об Арсении навязчивы. Если Шастун цеплялся за что-то одно, воспоминания обязательно настигали мучительным потоком и далеко не в одиночку. Сейчас они тоскливым роем жужжали в голове, не давая за этим шумом ностальгии по зиме думать о том, что делать дальше. Антон понимает, что тогда был слишком резок, слишком глуп. Он тогда весь был олицетворением слова «слишком». Мотался из крайности в крайность. То загонялся своими мыслями обо всём, то забывался полностью. И всё зависело от того, рядом ли Арсений. Антон зависел от Арсения. Но правдивое осознание ситуации почему-то всегда наступает только после её проишествия. — Мне кажется я… люблю тебя. — Опасливо выпаливает Антон, ёрзая на стуле и нервно наблюдая за каждым действием Попова. Он всё ещё боялся отвержения, пусть и чувство это было необоснованным. Арсений застывает с цветастыми кухонными рукавицами на руках, склонившись над печью, с почти приготовленным хлебом. — Я так хорошо готовлю? — Как-то расстерянно усмехается он, сводя всё в шутку. Ставит выпечку обратно, выпрямляясь, и наблюдает за потерянным парнем. — Нет… то есть, конечно ты круто готовишь, но… — Шаст мнётся, — но не только поэтому. Слышится тяжёлый Арсеньевский вздох. И это далеко не то, что хочется услышать в ответ на такое откровенное признание. Антон пуще прежнего напрягается, наблюдая как брюнет тяжёлой поступью подходит к столу и садится рядом. Все мысли в голове в это мгновение начинают испуганно метаться заточённой в неволе птицей, никак не желая вернуться на места. Рано? Лишнее? Неуместно? Не так? Антон напряжённо вглядывается в чужую реакцию, задерживая от волнения дыхание, пока в висках набатом отдаётся стук сердца. — Я тебя тоже люблю, Антон. — Звучит искренне, но грустно. И улыбается Арсений так же: совсем невесело, с ноткой печали. Им бы всё равно нужно было об этом когда-то поговорить. Арсений просто надеется, что всё это не слишком рано. Ему вообще не хочется ставить Антона перед выбором, но по-другому было никак и раз тот сам об этом заговорил... Шастуну легче не становится. Он даже думает, что лучше бы Попов не отвечал ничего, чем так. Может он себя просто накручивает? — Правда люблю. — Антон выдавливает это и уже сам не понимает можно ли себе верить. Звучит как вопрос, который парень адресует кому угодно, лишь бы не отвечать самому. Взгляд напротив делается мягче. В нём появляется… Надежда? — И ты бы смог оставить всё — друзей, знакомых, дом, семейную историю, воспоминания — и уехать со мной в Ленинград? Живой язычок пламени, из огромного стухшего пожара в душе, колыхнулся, позволяя заискрить ещё нескольким воспоминаниям из самой тёплой зимы в жизни Антона. Чтобы снова померкнуть, забирая всё это с собой, в бережно хранимые воспоминания. Там им и место — в прошлом. Если бы у Антона тогда было чуточку больше времени разобраться в себе… он бы точно отмёл все сомнения, решился, шагнул дальше. Но его не было. Была лишь затуманенная горем потери клятва бабушке с дедушкой у кладбища — остаться, сохранить память о них здесь, в Аверенке — и неизвестность в будущем. Неясная привязанность к человеку и страх за неё же. Спустя время Шаст не может понять себя же: как вообще он мог так глупо поступить? Лишить себя возможности вырваться из этого места, как мечтал; возможности быть рядом с тем, кто так запал в душу. Запал быстро и надолго, если не навсегда. Антона не отпускало, долго не отпускало и до сих пор держит тонкой, но прочной, как паутина, нитью. Опутывает, заматывает, связывает этими чувствами по рукам и ногам, не оставляя даже надежды выбраться. Как бы банально не было, привязанная к чужой душа часто с тоской ноет от разлуки. И если поначалу Антону это казалось вполне нормальным — казалось нужно время — то сейчас он понимает весь абсурд своего поступка. Это была не жизненная необходимость — как у Майи по отношению к Андрею — чтобы Арсений был рядом. Это то, что сделало бы его жизнь лучше, идеально дополнило, подарило бы счастье. И это правильно. Так ведь, наверное, всё и должно быть. Антон может справиться без Арсения. Но не хочет. Серёжа первый выходит на открытую местность вокруг озера, ожидая пока друг нехотя притащится следом. Тот словно и не здесь: пинает какой-то камень мыском ботинка, пытаясь не упустить его из виду, витает в мыслях, тихо напевая мелодию, навеянную воспоминаниями. — Антон, — второй раз, уже громче, зовёт Матвиенко, чтобы его уж точно услышали. — Я купаться не буду. Ты иди, я тут подожду, — отмахивается Шаст, лениво поднимая голову и натыкаясь на широкую улыбку друга, складывающего на груди руки. Антон замирает, в миг ловя упавшее в ноги сердце, стоит только взгляду самому метнуться к краю обрыва, на котором, свесив ноги, спиной к ним сидел мужчина. Серёжа с довольной улыбкой удостоверившись, что всё прошло точно по плану, удаляется, оставляя замеревшего в неверии юношу. — Арс?.. Антону даже не нужно было видеть как тот оборачивается, чтобы понять, что это он, потому что Арсений — его Арсений, который действительно вернулся сюда — таким родным и до сих пор привычным жестом склоняет на бок голову, не оставляя сомнений. Он тут. Арсений, мать его, любит неожиданности и уже давно свёл этим Антона с ума.