Ничто человеческое

Первая мысль — нужно было брать с собой перчатки. Тогда бы пальцы не дрожали сейчас так сильно. Вторая мысль насмешливо настигла тут же — пальцы дрожат вовсе не от холода. С тревожным предвкушением, свернувшимся глубоко под сердцем, Сиэль сжал в руке и так измятый кусочек бумаги. В болезненном уличном свете с трудом удалось бы разглядеть чуть смазанные жадными пальцами карандашные буквы, но Сиэль не старался. Ему и не надо было — идеально круглая «о», завитушка над «П» — он наизусть уже знал почерк, который впервые увидел всего неделю назад. И тяжёлая же выдалась, к слову, неделя, раз уж он стоял здесь. На бумажке — всего пять слов, два из которых глубоко зачёркнуты, а ещё — дата и цепочка из ровных, одна к одной, цифр. Не так уж много надо было запомнить, но Сиэль запомнил всё равно. Вбил, правда, в навигатор координаты, нелепо стоя посреди улицы, и увидел, что до нужного места всего шестнадцать минут пешком. Возникла шальная мысль пойти тут же, но был понедельник, и Сиэлю не хватило духу пропустить завтрак в Wolseley с братом. Тот всё утро с прищуром смотрел на нервно трогающего карман пиджака Сиэля, и впервые под этим взглядом Сиэль не съёжился и не выпалил ничего, что его тревожило: ни про записку, ни про то, что за ней могло последовать. Она, всю неделю под гнётом паранойи перемещающаяся из-под подушки под чехол телефона, была только его и только для него. Никогда он не был ни в чём так уверен, как в этом. Чувствовал. А Астре чувствовал недомолвки и обжигал привычным липким подозрением. От брата Сиэль мало что мог утаить, даже если пытался, а здесь вдруг захотелось до скрежета зубов. Пусть эти координаты от незнакомца, растворившегося в толпе, и станут местом его погибели. Делая глоток остывшего Ассама, Сиэль решил, что если в воскресенье его убьют, то это, как и любой другой, будет прекрасный день для смерти. Всю неделю он беззвучным шёпотом повторял содержание ночью и размышлял над забавным хвостиком «у», невидяще уставившись в документы, днём. Координаты были иронично фатальными — 666 прямо по середине. Если и предостережение, Сиэль с радостью от него отмахнулся и называл таксисту цифры без запинки, как дату своего рождения. Переулок оказался пуст, а у двухэтажного здания — заколочены окна. Заброшка прямо посреди Сохо — неудивительно, что водитель кэба смерил его странным взглядом, пробормотал что-то под нос и поспешно выхватил из негнущихся пальцев помятую двадцатку. Сиэль не стал дожидаться сдачи, вышел прямо под морось. Он не мог ошибиться, он проверил слишком много раз — адрес должен быть верным. Дверь была прямо перед ним — чёрная, с причудливой кованой ручкой. И казалась запертой наглухо, тяжёлой до невозможности — с его слабыми руками точно не открыть, но Сиэль почему-то подумал, что именно ему — как же, чёрт возьми, хотелось думать, что только ему — она и откроется. Пока он в нерешительности стоял здесь, холод пробирался под одежду и подгонял. Смешок сорвался с побледневших губ. Всё-таки вместе с перчатками стоило взять и шарф. Но, говоря честно, на прогноз погоды было плевать. Если завтра он сляжет с воспалением лёгких, то оставалось просто надеяться, что завтра уже не наступит. Неуверенность осела дрожью на дне ноющего желудка — это не было страхом, по крайней мере не тем, какой привык чувствовать Сиэль. Со страхом у Сиэля отношения были странные, как и любые отношения в жизни — неважно, с людьми или эмоциями. Он не боялся друзей отца с акульей улыбкой и кобурой на поясе, но застывал в ужасе от мысли о рождественском семейном ужине или от шагов брата под дверью. Сейчас страх был особенно редким, иного рода — как когда пёс из далёкого детства, отчего-то невзлюбивший из всей семьи именно Сиэля, рычал и отбирал его игрушки, а после неожиданно сбивал с ног и клал голову на его колени, ожидая, что Сиэль его погладит. Сковывающий внутри, этот страх был до смешного прост — Сиэль боялся, что это уловка или ошибка — не мог же пёс хотеть именно его. Его ласки и его внимания. И сейчас страшно было от того же — вдруг всё это лишь дурное стечение обстоятельств, ошибка. Его могли перепутать с Астре или другим прохожим, в самом деле, да просто поглумиться. Вдруг по ту сторону двери ничего и не было, кроме полуразрушенного здания, и всю эту мольбу о встрече он придумал сам. А придумал, потому что сам её жаждал. Как с кошмарами. Вдруг клетка, в которую его могли загнать, была не для него — слишком мала, чтобы вместить всю его нужду, всю вину. Захотелось по-детски оглянуться назад — на другую сторону улицы, где, кажется, и был рубеж обычной жизни, которую он изо всех сил пытался жить. Яркие вывески, лёгкие на подъём люди, сигаретный дым, смех. Сиэлю там и места будто не было. Астре называл его затворником, а Сиэль пожимал плечами — не нравилось и всё. Нравилось в тишине. А тишина была и здесь, окутала его, когда он свернул в переулок. Сомкнулась над ним, когда он застыл напротив незаметной в темноте двери, обнимала крепко и обещающе. Если бы она могла, как запах или голос, звучать знакомо, Сиэль бы сказал, что помнит её. Точно такая же, как в ночи, свободные от его психоза и кошмаров. В такой тишине не болела голова, но неуловимо жгло правый глаз. Даже мигрень, мучавшая с пятницы, исчезла без следа, а от этого навязчивого желания оглянуться жгло во рту похуже Wrigley's Extra с перечной мятой. Ему было тошно от напоминания, что у него есть путь к отступлению. Что ещё можно притвориться, что никакой записки не было, вернуться домой, и сделать вид, что он не злится на брата. Жить дальше — от утра до утра, захлёбываясь в кошмарах чувством, что он лишился чего-то важного. Это уж точно было не его желание, Сиэль и мятную жвачку-то никогда не любил. Столько чужих желаний однако руководили им большую часть жизни — давили на плечи, поднимали его руки, чтобы обнимать и подписывать документы фамильной компании, вели его неповоротливые ноги в Wolseley каждый понедельник. А ладонь, потянувшаяся к кованой ручке, была лёгкая, необременённая чувством вины и ожиданиями. Хоть и дрожала. Астре бы фыркнул на такую мысль — ему придавало сил многое, но в первую очередь фамилия, которую он носил с гордостью, а не из необходимости. Сиэль бы многое отдал, чтобы не быть с ней связанным. Он ухватился за ледяную железную ручку почти с отчаянием, попросил мысленно, словно не в первый раз, кого бы там ни было: «Спаси». Дверь поддалась легко и свободно — ему. Волна тёплого воздуха обдала щёки, а ноздри защекотал пряный аромат шоколада. Будто в кондитерскую дверь открыл. Сладость была ровно такой, чтобы от неё не закружилась голова. Сиэль с удивлением узнал запах любимого шоколадного торта с вишней. Он не пробовал его уже много лет. Внутри было темно. Дальше по коридору виднелся мутный дребезжащий свет от единственной лампы, но что за ней было — непонятно. Темнота клубилась, как дым, а страха не вызывала. Как и тишина, она казалась знакомой, приятной и безопасной. С обещанием сберечь. Как вообще темнота могла быть знакомой? Так бы точно спросил Астре. Сиэль не промедлил ни секунды — поддался и всем телом упал в неё, переступая порог. Дверь захлопнулась за его спиной, напрочь отрезав его от холода и — Сиэль судорожно вздохнул — от чужих призрачных взглядов. От облегчения хотелось заплакать. «Прошу вас, приходите…» Пришёл. Ловушка это или нет — значения не имело никакого. Его бы за подобную беспечность точно не погладили бы по голове — в конце концов, жестокость или шантаж в мире, в котором столетия жила его семья, были не более чем ожидаемой закономерностью. Но если таковы последние мгновения его жизни — без страха и чувства вины, то он счастлив испытать их. Пусть это окажется ловушкой, с запалом, которого никогда раньше не чувствовал, подумал Сиэль. Он пришёл бы в неё сам и запер изнутри, чтобы наверняка. Если просто ошибка — что ж, он будет знать, что у него получилось прожить несколько минут вот так — наедине с темнотой, которая ластилась к нему, тёплая и живая, словно кошка. Нестерпимо хотелось сказать ей «Привет». Однажды, когда ему едва-едва исполнилось двенадцать, он, размазывая горячие слёзы по щекам, попытался прошептать это осипшем от крика горлом, с трудом заставив себя наклониться к зияющему чернью проёму между кроватью и полом. Но не успело и звука сорваться с его губ, как Астре, задремавший у стены на краю его подушки, потянул за рукав наверх. Посмотрел с опаской, но ничего не сказал. Сиэль и сам знал: начать откликаться на кошмары наяву значило признать, что они были не просто снами измученного болезнями детского сознания. У такого признания могли быть последствия — ребёнком Сиэль боялся о них даже думать и поэтому больше не пытался говорить с темнотой под своей кроватью. А теперь он был без свидетелей и не боялся — не тогда, когда та ответила ему, нежным жестом оглаживая подбородок в забытом материнском жесте, которого он слишком быстро лишился. Словно была рада его видеть. Словно соскучилась. Сиэль несмело улыбнулся, и темнота заволновалась. Она спустилась к шее, лизнула жаром в ключицу, скрытую под одеждой, и перестала быть похожей на кошку. Теперь она напоминала пса. Точно того самого, что был у Сиэля в детстве. Сплела с ним пальцы, любовно и трепетно, и повела за собой. Вела. Давала выбор. Такой роскоши у него было немного. Он ловил боковым взглядом всполохи теней, пока в конце коридора тревожно мигала люминесцентная лампа. В каждом уважающем себя фильме ужасов была такая сцена, и заканчивалась она, по обычаю, плохо. Но Сиэль знал и другой вид фильмов ужасов — идеальный фасад дорогого особняка, подстриженный газон, голубое небо над головой, семейный портрет во весь рост прямо в гостиной. На нём все получились хорошо, но у художника неуловимо дрогнула рука, когда он рисовал лицо Сиэля. Никто этого не заметил — Сиэль смотрел на инородный фиолетовый мазок на месте своего правого глаза и знал, что этот фильм закончится тоже плохо. Но только для него. Так что в коридоре, наполненном тёплым запахом шоколада с вишней, Сиэлю было почти хорошо — вплоть до момента, пока он, наконец, не кончился за тяжёлой портьерой. Запах пыли ударил в лицо, а после не пришло ни удивления, ни растерянности — Сиэль со смиренным интересом смотрел на красный бархат кресел, на тяжёлые шторы там, где должны были быть окна, и на канделябры вместо ламп. Вот, значит, каким был он — его, вероятно, последний пункт назначения? Бар. Дорогой и старомодный. Почти такой же, как любимый отцом Artesian. И, судя во всему, не для людей. Ну, будь что будет. В жизни Сиэля происходило не так много всего, чтобы он оказался фаталистом. И удивительно, как многое могла сделать минута покоя для разума, который никогда не отдыхал от собственных нападок. Впервые за почти двадцать лет Сиэль не сгорбил плечи в попытке казаться ещё незаметнее, чем уже был. Барная стойка пустовала — высокая фигура стояла в тени, сложив руки на груди, почти что враждебно; несколько столиков были заняты, но даже при всей кажущейся нормальности, ничего из этого нормальным не было. Сиэля вполне устраивало. Он прислушался, но не услышал ни разговоров, ни смеха, ни грохота бокалов. Тишины, подобной той, что окутала его на входе, не было тоже. Не сразу, но едва уловимо послышалась музыка. Медленный мотив, похожий на заклятие. Под ногами расстилался красный ковёр с замысловатыми узорами. Сиэль засмотрелся и на них. Всё вокруг напоминало о ночи пару лет назад, когда родители уехали с Астре на благотворительный вечер, оставив его, слёгшего с ангиной, одного. И он, заперев отчего-то дверь комнаты и завернувшись в одеяло, смотрел «Выживут только любовники». Лиззи всё советовала, вот Сиэль и сдался. Несмело представил, каково это — любить и быть чьим-то целую тысячу лет. Вечность наблюдать, как разрушаются и возводятся цивилизации, и знать, что в дверь твоего дома непременно постучатся, потому что соскучились, поставят пластинку и утянут утомлённое тоской тело в нелепый танец, лишь бы избавить от грусти. Когда Астре нетерпеливо взбежал по лестнице к нему в комнату, дверь была уже открыта, а ноутбук заботливо убран на полку над рабочим столом. Но он всё никак не мог допытаться, почему глаза у Сиэля были красные, а губы плотно сжаты. Сиэль нелепо оправдался болезнью. «…приходите…» Сиэль вздрогнул, подняв голову. И заметил, что на него смотрят. Без преувеличения все, кто в баре находился. Мужчины и женщины — или просто те, кто ими притворялись. Сами лица разглядеть никак не получалось, только взгляды — одинаково пристальные. От них неприятно сводило желудок. Так смотрели на стейк в ресторане. Жадно, почти по-садистски голодно. Под ними он почувствовал себя прижатой энтомологической булавкой бабочкой, до отвратительного обнажённым, словно с него содрали всю кожу и выставили напоказ. Так себя чувствовал в моменты уязвимости Сиэль, когда Астре вырвался к нему без стука. Ко мне Темнота предостерегающе зарычала над ухом, и до ужасающего синхронно взгляды исчезли. Огонёк хищного интереса в них угас. Перемкнуло от жажды до равнодушия, как по щелчку. А у Сиэля внутри перемкнуло от щемящей благодарности. Наверное, среди всех этих смазанных лиц вряд ли было то самого — он надеялся, что тот, кто мог написать ему, кто мог его попросить, будет смотреть иначе. Темнота мягко подтолкнула под лопатки, прошелестела смехом над ухом, словно соглашаясь, сказала, что бояться ему нечего. И исчезла. Сиэль от неожиданного чувства потери неловко запнулся носком кроссовка об край ковра и растерянно моргнул. Обидно не было вовсе. Его в конце концов довели и, кажется, защитили. Когда его в последний раз защищали? В детстве и тоже не человек — всё тот же пёс, что сначала пугал его самого. Следующий шаг он и впрямь должен был теперь сделать сам — ничего не вело его, не управляло его ногами. Всё он должен был хотеть делать сам. Так же, как прятал от любопытных глаз записку, запрыгнул в первый остановившийся кэб и открыл чёрную тяжёлую дверь. Просто давно никто не был с ним так ласков. Череда безграничных возможностей открылась перед ним. И он ожидаемо захотел ещё. Многого. Сильно. Невыносимо. Сиэль сделал шаг, ещё один и сел на высокий табурет за барную стойку. Он и не надеялся, что ему нальют, хоть и носил документы с собой по привычке почти везде — мало кто верил, что ему действительно уже год как исполнилось восемнадцать. Частые болезни и наследственная хрупкость матери сделали своё дело. Бармен со смазанным лицом, ожидаемо, проигнорировал его, и это не напрягло. Наверное, такие, как Сиэль, здесь появлялись нечасто и налить им было попросту нечего. В размышления о том, кому было, он вдаваться не хотел. Всё равно всё вокруг было не больше, чем искусными декорациями, в которых свершится главный акт. Возможно, последний. А что до теней, вьющихся вокруг ног, мало ли он что ли их видел с самого детства? Кроме него, их, правда, не видел больше никто. И ладно. В горле осела щекоткой лёгкая тревога, а неуёмное чувство укромно свернулось клубком в животе. Сиэль всю неделю не знал, чем занять себя, кроме как смотреть на записку, самое драгоценное пока, что у него появилось за девятнадцать лет жизни. Он безвольно разжал кулак, разгладил бумагу в неловкой нежности, и в кармане куртки завибрировал телефон. Закатывать глаза от раздражения уже было просто больно. Сиэль помедлил, бездумно водя ногтями, неравномерно окрашенными в чёрный цвет — мама на такой нелепый порыв бунтарства только подняла брови — по лакированному покрытию столешницы. Издевательским голубым цветом мигнуло уведомление. Ну, конечно, даже сейчас. Удивительно, что с таким чутьём его не остановили ещё в переулке и не затолкали обратно в кэб. Астре: Ты сегодня даже не спустился к завтраку. Где ты? Я беспокоюсь Сиэль пытался сдержаться — а потом подумал, что к чёрту. Никому от его сдержанности ещё лучше не становилось, особенно ему самому. Уголки губ дёрнулись в глумливой усмешке, которая, он мог бы поспорить, сделала его ещё больше похожим на брата. Но всё-таки одёрнул себя и нехотя набрал сообщение… Вы: Не стоит …чтобы прочитать мгновенный ответ: Астре: Где ты? Я заберу тебя Сиэль лишь хмыкнул — коротко, беззвучно, — ощущая, как тяжесть в груди возвращается, накатывая прохладной зыбью. Беспокойство Астре, пожалуй, было искренним, но, как и всегда, выводило из равновесия. От чувства вины тошнило вот уже добрый десяток лет, и внутри что-то тонкое и хрупкое, взращённое в редкие моменты одиночества, начинало надсадно трещать, сопротивляясь ей. Сегодня было воскресенье — в понедельник кто-то неуловимый положил ему на людной улице записку в карман. В понедельник Господь создал свет и отделил его от тьмы — Сиэль ни слова не сказал Астре и неделю носил в себе ощущение, будто всё, что сжирало его мысли при свете дня, горбило плечи и вкладывало в рот неискреннее «прости», медленно отделялось от его нутра. Нутро кровоточило, трепетало нуждой и принадлежало только ему. В субботу Господь создал всех земных тварей и человека, а Астре с рассечённой губой, сидя за кухонным столом, сказал родителям, что это из-за Сиэля. Те ему, конечно, поверили. Не посмотрели ни на нетронутые алебастровые костяшки, ни на тень боли, лёгшую на его искажённое в неверии лицо. Астре не соврал, но и не выдал правды — выставил всё искусно так, как Сиэль никогда не умел. Так ли важно, что нарвался он на драку специально, напоказ и от истеричной обиды за то, что Сиэль снова заговорил, с твёрдостью, которая у него, кажется, появилась вместе с дурацкой запиской в кармане, о своих планах и желаниях, которые так некстати не совпадали с его собственными. В воскресенье Господь любовался своими творениями и отдыхал. Сиэль ни за что не стал бы собой любоваться, но пускай и на мгновение ему удалось отдохнуть в ласковой темноте, в нелепо загадочном свете свечей в канделябрах и с тенями, запутавшихся в ногах. Та ещё неделя выдалась. Чувствовать себя собой настолько, насколько это возможно и следовать своим желаниям — прекрасная последняя трапеза, если так подумать. Воскресенье — прекрасный день, чтобы принять смерть, муки или что бы там ещё ни ожидало его здесь. Липкий страх холодил лежащие на зачёркнутом так яростно «мне» кончики пальцев. Всё это было похоже на обоюдную опасливую молитву — три этих слова и два зачёркнутых, от которых у Сиэля, наконец разглядевшего их в четверг, отчего-то оборвалось дыхание. На четвёртый день Господь сотворил небесные светила, а у Сиэля все мысли с тех пор вертелись вокруг этих слов. Астре: Давай поговорим, я тебя целый день не видел Темнота оглаживала Сиэля своими лапами там, где под одеждой таились давно зажившие шрамы, словно знала всё, что ему никак не хватало смелости рассказать даже за закрытыми дверьми у психотерапевта. Этой мысли с лихвой хватило, чтобы проигнорировать новые уведомления и замучено прикрыть уставшие глаза. Записка очутилась у него в кармане идеально сложенной пополам, а теперь выглядела жалко — с ободранными краями от нервных движений пальцев. Сиэль чувствовал себя так же — и жалко, и ободрано по краям. Внутри всё скулило под гнётом трепещущего ожидания и тревоги. Как легко было заставить его прийти сюда. Стоило лишь дать намёк на то, что он исключительно нужен. Захотелось даже улыбнуться. Религиозным Сиэль никогда не был, хотя, наверное, стоило с его-то проблемами, а теперь вот смотрел на свой завет. Зачёркнутые слова удалось разглядеть по выпуклым следам с другой стороны. Так сильно вдавили в бумагу мягкий карандаш. «Прошу вас, приходите ко мне» Какая на самом деле глупость, что Сиэль был готов самолично войти в клетку к опасному зверю, если это значило, что он будет единственным, кто застрянет между его клыков. Снова запахло сладким. В сознании пробудились смутные образы чего-то ценного — зажжённая свеча прямо посередине двухярусного торта. Шоколадного с крупными ягодами вишни. Сиэль, забываясь, с удовольствием сделал вдох, приоткрыл губы, выдыхая — запах был такой яркий, что голова, наконец, закружилась. Некстати всё же вспомнилось, что на день рождения им с Астре готовили один торт на двоих, но никогда не его любимый, потому что у брата была на вишню аллергия. Хорошая получилась иллюзия и с каким же разочарованием Сиэль вернулся в реальность. А в реальности — что-то поменялось. Свечи стали гореть слабее, а вдоль позвоночника пробежали мурашки — у запаха был вполне конкретный обладатель. Впору было бы содрогнуться от первобытного ужаса, но Сиэль от лёгкого шороха ткани позади только расслабился, облегчённо опустил плечи. Вот и всё — клетка захлопнулась. Зверь выжидал прямо у него за спиной. Её окатило теплом, тем же, что и в коридоре, и тени у ног заволновались, взметнувшись до самых коленей. Сиэль, прикипевший взглядом к своей ладони, накрывающей записку, только и подумал, что о псах, виляющих хвостами при виде хозяина. Вспышку веселья от сравнения пришлось сглотнуть, едва с его рукой рядом появилась чужая. Моргнул раз, два, а видение всё не рассеивалось. Тонкие пальцы. Длинные, с угольно-чёрными ногтями. Насмешка над его самодельным маникюром. Красивые. Наверняка тёплые. Их бы обхватить, как горячую чашку чая. Сиэль чай любил очень, хоть и не умел заваривать правильно, пафосно. А эти пальцы умели — точно умели, Сиэль откуда-то это знал. Они выглядели знакомыми до дрожи, и только воспитанность, вбитая в него с детства, удерживала от прикосновения к чему-то эфемерно далёкому и забытому. Сиэль был неуклюжим от макушки до пяток, спотыкался на всех порогах, но эти пальцы, сильные и ловкие, бережно сомкнулись бы на локте. Или на плече? Хотелось, чтобы именно им принадлежало обреченно-умоляющее ко мне ко мне ко мне ко мне ко мн- — Могу я составить вам компанию? Сиэль вздрогнул. Голос раздался совсем близко. Тихий, низкий, бархатный. Обжёг от виска до шеи темнотой, обнимающей на входе и ласкающей щиколотки — теперь и сомневаться не приходилось, чьи тени он всё ловил неосторожным взглядом под ногами. Сиэль оборвал себя раньше, чем успел повернуть голову и урвать её жар с губ. Он, конечно, мог — сладость вседозволенности, которой он ещё не чувствовал прежде и которая пришла к нему здесь, ударила в голову и вспыхнула краской на щеках. Ласка, защита, что там ещё сделает из него всесильного человека? Хотелось всего — много и сильно. Но больше всего — чтобы оно, чем бы оно ни было, не заканчивалось так скоро. В зыбкой тишине отчаянно застучало человеческое сердце. Почти удалось совладать с собой, чтобы голос звучал равнодушно, но не холодно: — Не самый оригинальный способ познакомиться. Смешок — короткий и волнительный. Тени защекотали лодыжки. Он никогда не был хорошим актёром и совершенно не умел врать. Что вообще взять с его предательски дрожащего тела? Неоригинальный, конечно, но Сиэлю не нужен был какой-то другой. Но он всё равно замер, когда в личное пространство вторглись, бесстыдным, настойчивым жестом, едва не коснувшись пальцев. Сиэль на самом деле никогда не любил прикосновения — терпел, да, пережидал, позволял, как угодно, но не любил. А тут внутри вспыхнуло кровавым и заскулило громче. Натянулось в последней попытке связать того, кем был Сиэль до этого дня, и того, кто не страшился мысли быть распятым под чужими руками. Усмешка вышла почти что горестной: кажется, он никогда по-настоящему и не знал себя. А, может, всё было проще — может, всё начиналось и заканчивалось на этих конкретных знакомо-незнакомых руках. Чужой палец дёрнулся и оказался ещё ближе. Сиэль остался на месте. Стало как-то стыдно за сорванные заусенцы и криво накрашенный ноготь на безымянном. Но мешкаться было поздно. Руки у Сиэля были самые обычные, нервные и дрожащие, но рядом с чужими смотрелись до ужасающего правильно. Не хватало только перчаток. Белых. Сиэль не позволил мысли задержаться и поднял взгляд, потому что делать больше было попросту нечего. Сложно, конечно, сделать вид, что не пялишься, когда смотришь прямо в глаза. Его собеседник был красив. Нечеловеческой красотой. Красотой фресок под куполом собора Святого Павла, жадностью зрачка хищника перед броском, грехом. Сиэль видел его лицо чётко и ясно. Бледное, почти мраморное с тёмными прядями, небрежно спадающими на лоб, с изящным изломом тонких губ и острыми скулами — чуть коснёшься, поранишься. Такой красотой — опасной, смертельной — люди не обладали. Но слетались на неё, как мотыльки, чтобы погибнуть. Крылья Сиэля, наверное, уже опали. Они молчали, столкнувшись взглядами. Лишь бы не ошибка, лишь бы «ко мне». В чужих глаза, нечеловеческих багровых, вспыхнуло что-то неуловимое, дикое и отчаянное, как зияющая рана и мольба, чёрт знает, о чём. Сиэль выдохнул так, словно под сердцем эта рана и находилась. Во всей этой маске ошеломляющего великолепия Сиэль упустил, что не может у такой смертельной красоты быть такого человеческого взгляда. Откуда ему было знать, что этот взгляд — отражение его собственного? Кости ломило от желания придвинуться ближе, к теплу. Ноги ему грели тени, а вот руки замёрзли — будь неладно его слабое кровообращение. Сиэль почему-то был уверен, что его бы не оттолкнули, только взгляд бы этот сделался смешливо-нежными. Ему улыбнулись вежливо и наконец ответили, самую малость натянуто: — Я решил не рисковать. Вряд ли бы вас впечатлили мои привычные способы знакомства. Сиэлю захотелось рассмеяться и сказать, что он мог только и делать, что стоять за его спиной и устрашающе дышать в шею — Сиэль всё равно был бы полностью и бесповоротно впечатлён. Такой уж он человек — многого ему не надо. Тени лихорадочно забились о его ноги, и Сиэль не выдержал. Улыбнулся уголком рта — по-собачьи, как же по-собачьи они себя вели с самого начала. Лицо собеседника дрогнуло чем-то трогательным, но голос оставался твёрдым. — Что привело вас сюда? Ты — хотел сказать Сиэль. Потом передумал и хотел сказать — я сам, представляешь, впервые решил сделать что-то со своей жизнью. Но что бы ни приходило в голову, всё возвращало его к началу, к понедельнику. В понедельник Господь создавал небо. А кто-то неуловимый, сам, наверное, того не ведая, создал и Сиэля. Варварским способом — заставив попросить и довериться. Слова могли подвести, ненадёжные, слишком честные, поэтому он просто поднял ладонь — дрожащую и тревожную, под которой лежала несчастная записка. Сколько раз он трогал её, держал, вертел, и, стыдно признаться, даже прижимал к губам, что сейчас расставаться с ней — возвращать её обратно — казалось почти невыносимым. Но мужчина в ответ на молчаливое приглашение всё равно склонил голову и учтиво спросил: — Позволите? Сиэль уже знал, что позволит. Не только это. Всё, на самом деле. Его просто стоило ещё раз попросить — вот таким обречённым, как у него самого внутри, «Прошу». Наверное, всё это без утайки отразилось у него на лице, и незнакомец одним ломким порывом потянулся к записке сам. Терпение его, кажется, кончилось — маска стойкости треснула, сдержать себя уже не получилось. Чужие пальцы были близко, но задеть не успели. С губ сорвался удивлённый вздох. Своё терпение Сиэль тоже безвозвратно растрачивал — от одной только мысли о несбывшимся прикосновении неумолимо задрожали колени. Незнакомец застыл. Заметил, конечно же. Как тут не заметить, когда Сиэль воспользовался свободой воли самым неразумным из всех возможных для него способов — решил позволить увидеть себя. Что для его семьи было бы редким подарком, для незнакомца вряд ли значило хоть что-то. Но в омут, как говорится, с головой. Даже если вынырнуть не выйдет. — От кого она? — спокойствию в чужом голосе можно было только позавидовать, но Сиэль уже заметил — ему хватило усмирённого огня в глазах, чтобы в уголках губ заискрилась чистая радость. Боже, как же давно он не радовался. Он наконец позволил себе улыбнуться, мягко и тепло. Так, как давно, кажется, разучился. Таким пальцам и правда очень подходила эта длинная завитушка в букве «у». — По всей видимости, от вас. Потемневший взгляд остановился на его улыбке. Что-то изменилось в его лице, всего на мгновение оно стало таким, каким и должно было быть с самого начала — родным, по-человечески трогательным. Сиэль побоялся сказать что-то ещё. Так, наверное, только на всепрощение смотрели, хотя откуда ему было знать. Он вечно просил прощения, но сам так никого и не простил. Впрочем ему «прости» никто и не говорил. — Как вас зовут? — А вы не знаете? — Я догадываюсь, — и снова этот взгляд, снова болезненно-ласковая неотвратимость, от которой никуда не получилось бы деться, даже если бы Сиэль захотел. Он хотел — многого, сильно и точно не этого, — по цвету ваших глаз. Ещё одна очевидная вещь о нём. Мечтательное Скай от кузины, Химмель от дяди Клауса — как его только не называли. А Сиэль только недовольно поджимал губы — как корабль ни назови, он всё равно не поплывёт, если в корпусе трещина. Но один раз позволить себе тлеющее наслаждение от комплимента всё-таки можно. Тем более, когда оно так близко к правде. Так он и сказал. — Близко. — Разве? — и вот она, откуда-то знакомая насмешливая нежность. Последний момент перед броском Сиэль потратил на то, чтобы полюбоваться хищником. Ей, этой нежности, было самое место здесь — в кровавой от тоски радужке, в сердце Сиэля, в этом акте какого-то абсолютно безысходного влечения. Хоть и обоюдного. Избежать броска не получилось бы — их колени уже столкнулись. Дрожащие колени Сиэля столкнулись с его. Щёки вспыхнули и, наверное, были краснее некуда. Точь-в-точь как проклятый ковёр. В другом Сиэль угадал тоже — чужие пальцы были всё-таки ловкими. Обхватили его запястье крепко и безошибочно нашли кончиками застарелую вязь шрамов. Замерли там, будто неверяще, и прижались сильнее. Как будто хотели остановить кровь, которая давно не текла. Жар дыхания обжёг, как раскалённый ветер Нагасаки, и осел на губах щекочущим пеплом. — Теперь близко, — у его палача был смешливый голос и невинно поднятые брови, — или ещё недостаточно? Близко. Но недостаточно. Палач цокнул. Клац — с таким звуком сжимались челюсти. Пальцы другой руки коснулись щеки, притянули ближе. И этого всё равно было недостаточно. Если Сиэль мог наконец распоряжаться своей волей, то он бы позволил им, алчущим, забраться под кожу и оставаться там, перебирая рёбра и тревогу, поселившуюся под желудком, до тех пор, пока в нём не останется ничего, кроме покоя. Естественность близости застала его врасплох, будто тело узнало то, чего сознание ещё не успело испугаться. Сиэля никогда не касались так и никогда он не хотел, чтобы его так касались. Это не могло быть привычкой — ладонь не должна была ложиться на щёку так, словно покоилась там веками. Астре никогда не знал, как справляться с его внезапными паническими атаками по ночам. Вот так, вдруг понял он. Вот так. Удерживая на плаву. И этот запах шоколада и вишни — откуда ему вообще здесь взяться? Если Сиэль пришёл прямиком в Ад, почему Ад пах домом, которого у него никогда не было? — А как зовут вас? — выдохнул он несмелым шёпотом. На него взглянули из-под тяжёлых ресниц как-то по-звериному ранено. Так мимолётно, словно привиделось. Сжали губы и усмехнулись мгновением позже. — Меня называют разными именами, но откликаюсь я только на одно. Сиэль и жадным-то никогда не был, но захотелось до трясущихся пальцев узнать это имя. В этот момент он бы всё отдал, чтобы откликались именно и только ему. Словно вдогонку его мыслям с искажённых в манящей, но острой усмешке губ рокочущим шёпотом сорвалось: — Хотите заключить со мной сделку? Не вспомнить, когда Сиэлю в последний раз было так. Так, что тянуло смеяться. Не страшно. В груди от этого смеха звенело. И глаза захотелось закатить безумно — оттого как всё было, оказывается, очевидно. Ещё там, в темноте коридора. — Так вот это ваш привычный способ начать знакомство? — спросил он, склоняя голову. Укладываясь щекой прямо на поджидающую ладонь. Алая радужка заискрилась весельем. — Я же говорил, что вас бы не впечатлило. Не скажешь ведь, что один раз уже впечатлило, непонятно только, когда. Сиэль и сам пока не знал, как объяснить это чувство, будто всё уже давно случилось, и они просто проигрывали сценарий заново. Только декорации сменились и, наверное, он сам. — Вы, стало быть, Дьявол? — Вы проницательны. Сиэль посмотрел на руку, которая обхватывала его тонкое запястье большим и указательным пальцем. Считывала его пульс. На ней не хватало перчатки, а вот под перчаткой — пентаграммы. С теми же длинными завитушками, что и в записке. Казалось, так будет правильнее всего. На ладони же вроде обычно изображали печать. Он вдруг вспомнил, как Зиглинде, его подруга в старшей школе, гордо называла себя ведьмой и делала расклады на таро. Сделала и Сиэлю — сопротивляющемуся и хмурому — ни больше ни меньше на любовь. Выпал Дьявол. Зиглинде задумалась, закусив губу, а потом вдруг как-то невпопад выпалила, что у его возлюбленного должна быть татуировка. Оказалась почти права. Какой же глупостью это всё было. Всё. Расклад. Он сам. Его жизнь. Спокойствие при мысли о контракте. Привычность, с которой он отпустил себя. Прикрыл глаза, прильнув к руке щекой, и потёрся о неё неуловимым непозволительным движением — ластясь. Чужие зрачки вспыхнули и сузились, как у кошки. А тени у ног всё-таки были псами. Демон, теперь точно демон, он знал, поражённо выдохнул, как-то удивлённо и слабо. Замер под ним, застыл неверяще осторожно. Сиэль никогда фаталистом не был, но улыбнулся смиренно уголком рта и прошептал в чужой: — Отпустишь? Чтобы услышать мгновенное: — Хотите? Не хотел. Никогда и ни за что. Решил просто перепроверить — как искусно найдётся повод его не отпускать. Первобытный ужас всё никак не находился в груди, просто не мог, когда существо исключительной жестокости смотрело на него с такой жаркой нежностью. Если уж он и стал причиной такого взгляда у демона, то, наверное, и душа у него была не такой мерзкой. Сиэль никогда не умел говорить красиво и много, а сейчас столько слов, невысказанных никому и незачем за годы одиночества, вдруг оказались на языке, рвались с губ, но в следующее мгновение они вздрогнули — почти синхронно — и отпрянули друг от друга, словно застигнутые на месте преступления. Телефон разрывался от уведомлений — одно за другим, они разбивали тишину между ними, и момент оказался безвозвратно утерян. Сиэль едва не чертыхнулся — даром, что чёрт уже сидел рядом, отвёл вмиг посветлевшие глаза от него и поджал губы недовольно. — Прости, — Сиэль поспешно вытащил телефон, чудом подавив желание отшвырнуть его подальше. Раздражение накатило волной, затошнило от ощущения, что Сиэль даже здесь — даже сейчас — оставался под пристальным неутомимым вниманием. Всего несколько часов назад вина и боль ощущалась частью себя, теперь — тяжёлой цепью, со словами «К ноге» дёрнувшей за щиколотку. Её тут же почти любовно огладили тени. Сиэль и забыл про них, увлёкшись их обладателем. А они были там, вторили хозяину, беспокойно бились об воздух, разве что не рычали. Точно псы. Сиэль как-то враз успокоился — одного вскользь брошенного взгляда на их соприкасающиеся колени хватило. Даже думать не пришлось, кто мог заваливать его сообщениями. Астре: Сиэль, пожалуйста Астре: Сиэль, мне всё равно, что ты виноват, я не злюсь на тебя, пожалуйста, приезжай домой Астре: Скажи мне адрес, я приеду Астре: Ты заставляешь меня переживать, почему ты не отвечаешь? Астре: Сиэль, ты ведь приедешь домой? Астре: Не играй в молчанку снова Сиэль хмыкнул. Презрительно. Незнакомо. Он и не знал, что в нём, оказывается, покоилось столько нерастраченной злости, похороненной под терпением, которое никому не сдалось. Демон, чутко отозвавшись тут же, плавно расправил плечи, посмотрел куда-то поверх его и вкрадчиво произнёс: — Ваш брат всё никак не может оставить вас в покое? От его тона рукам стало холодно. Он даже не понял своей ошибки — что проник слишком глубоко, выдал слишком многое. Снова надел на себя маску учтивого безразличия, но Сиэль увидел уже достаточно, чтобы поверить. Кто говорил, что демоны искусные лжецы, никогда, наверное, не всматривался, как следует, в их глаза. А у этого в глазах — алых, не тёпло-карих уже — столько опаляющей всполохами ревности душило, что потянуло улыбнуться. Успокаивающе, как ребёнку. Вот же беспочвенная глупость. — Иногда близким свойственно вести себя невыносимо, — горечь в голос не проникла, но чужой взгляд всё равно потух. Кажется, знал не понаслышке, о чём Сиэль говорил. Как же хотелось покончить уже со всем и вернуться к нему — к такому, каким был минуту назад, видящим его от и до. Задеревеневшими пальцами получилось напечатать ответ. Вы: Не приеду Астре: печатает… Сиэль видеть не желал новые сообщения, в которых, скорее всего, были только бесконечные, осточертевшие просьбы вернуться. Астре толком и не сделал ничего, чтобы он вернуться захотел. Как было бы славно, не лови здесь связь. Экран моргнул, послушно сообщая, что сети нет. Удобно. Благодарностью затопило горло. «Попробуйте ещё раз». Сиэль усмехнулся — пробовать он точно не станет. Хватило. Особенно, когда здесь… Демон. Цепко следящий за каждым его движением — как Сиэль поднял голову, как убрал телефон в карман куртки, а не положил перед собой — как кошка, которая приготовилась к очередному броску. Но в этот раз что-то было совершенно не так — зрачки поглотили радужку вовсе не от жажды и даже не от голода, а, как Сиэль осознал с каким-то удивлённым потрясением, — от страха. Того самого, что ему был знаком лучше всего и не больше, чем час назад. Подумать только — демон, который, наверное, на завтрак, обед, ужин поглощал что-то повкуснее его внимания, боялся, что он, жалкий, одинокий человек, неделю цепляющийся за дурацкую записку, как за последнюю надежду, уйдёт. Оставит. Он мог бы остановить его — тенями, когтями, томными улыбками, но выбрал смотреть глазами совершенно больными. Будто выжидал приговор. Будто последняя трапеза была у него, а не Сиэля. Сиэль вспомнил упущенные мгновения, что они провели, касаясь друг друга безрассудно и испытывающе, пока глухая пустота в нём не заполнилась тоской и желанием вручить себя, разломать на части заранее, чтобы есть было удобнее. До чего же по-забавному глупый демон ему достался. Уйдёт. Как же. — Жуть как замёрзли руки, — пробормотал Сиэль тихо и потянулся вперёд, навстречу к демону, не отрывая взгляда. По наитию нашёл тёплую ладонь, просящим движением скользя вверх — взгляд блеснул багряным, предвкушающим, и пальцы с готовностью переплелись с его. Тонкие губы расслабились, и Сиэлю стало нестерпимо тепло. Не только руками. Сердцем тоже. Билось оно нещадно о рёбра так, что демоны, такие же, только со смазанными, неважными лицами точно слышали его. Возможно, упивались человеческими эмоциями и смеялись. Сиэль всегда был на другой стороне зависти, а теперь надеялся, что они завидовали ему, но скрывали это — все его эмоции достанутся на пир только одному демону. Его, от и до. По собственной воле. Взаимно. — Так что там с контрактом? Хочешь забрать мою душу? Говоря это, Сиэль уже знал, что просчитался. Ошибся. Проиграл. Не может иначе быть так, что нечеловечески красивое лицо потемнело от абсолютно человеческой боли. Глубокой. Страдальческой. Застыло мучением в карих радужках и изломе бровей — Сиэль будто воочию смотрел, как ангела лишают крыльев. Сам его их и лишал. Запоздало подумал, что такие слова, наверное, не должны были вырываться так легко и играюче. У него ведь за душой и правда ничего не было. Нечего ещё было предложить. Что-то внутри взволнованно зазвенело и оборвалось. Как будто вот-вот настанет конец. Мира. Сиэля. Их. — Забрать? — хрипло прошептал демон. Вся его маска, всё очарование, вся власть — ничего от дьявольского в нём больше не было, кроме горького отпечатка потери. — О чём вы говорите, милорд? Тени взвились, коснулись их сплетённых рук, и темнота — такая знакомая, пахнущая вишнями и шоколадом, вдруг заполнила собой всё, что у Сиэля внутри было пустым и израненым. Как и должна была. Ещё давно. Чтобы не осталось ни одной больше боли. Демон оговорился. Точно оговорился. А у Сиэля наконец всё встало на места. В голове, в сердце, в пресловутой душе. Которая, оказывается, и не его-то была вовсе всё это время. И он сейчас, дрожащий от близости, сделал почти то же, что намеревался сделать тогда — отдать себя добровольно и не оглядываться. Потому что выбор с самого начала был только его. Неизменно такой. Сиэль плакал, едва перешагнув десятилетие, непонимающим ребёнком, содрогающимся в ужасе, когда голос, такой же обречённый, шелестел: «Я под кроватью, господин, я здесь, не бойтесь». Когда этот голос звал его, долго, сквозь сотню лет, в тщетной попытке найти и ухватить. Темнотой, тишиной, призрачной фигурой в толпе, сложенной пополам запиской, яростными штрихами зачёркнутого «ко мне». Сиэль видел теперь его лицо — чётче всего вокруг. Его собственное было мокрым. Плакал ли он, когда умирал? Никак не удавалось вспомнить, чем всё закончилось. Он падал, но никто его так и не подхватил. Не смог. Не успел. Видимо, и впрямь демоны всё же не были такими неуязвимыми, как ему тогда по глупости казалось. Ничего, Сиэль не злился. Встретились ведь. Сиэлю, правда, повезло чуть больше — он не мучился ожиданием. И голодом. Каково было ждать так невыносимо долго? Скитаться в поисках обещанного и не иметь возможности получить? Сиэль годы склонялся под тяжестью непосильного долга. Неоплаченного. И годы провёл в ощущении, что его жизнь ему не принадлежит. И сам себе не принадлежит тоже. Теперь будет принадлежать, кому нужно. Теперь всё было правильным. В конце концов, нестерпимо хорошо, что вышло именно так — непонятно только, отчего душили слёзы. Сиэль неожиданно понял, что он, оказывается, скучал. Хотя и не неожиданно вовсе — всегда скучал, даже когда тонкие пальцы ещё завязывали на шее ленту. Жаль, на сердце такую не завязать, чтобы держалось крепче. Думать об этом сейчас было бы глупо да и зачем — это чувство уже не восполнить, не объять, не высказать. Оставалось только надеяться, что каким-то образом оно всё же сможет найти свой след в его душе, вплестись вместе с ней в чужое нутро и согревать демонскую суть так же, как темнота согревала его все эти годы. Сиэлю только и хватило сил, что податься вперёд, ухватиться за шею в забытом, щемящем жесте, глядя в распахнутые глаза. Не думал, что вспомнит. Снова его удивил. Раньше Сиэлю очень нравилось его удивлять. Ничего, видимо, не изменилось. Руки, без белых перчаток, без печатей, но роднее всех — ни с какими другими не перепутать — подхватили. Сильно. Надёжно. Словно извинялись за тот, последний, раз. Перед Сиэлем ещё никто не извинялся, особенно демоны. Но его он простил просто так. И беспомощно выдохнул на ухо: —Ты столько лет ждал её. Она твоя, Себастьян. Забирай. Тени поглотили их со всех сторон, застлали глаза, и Сиэль впервые за сотню лет ощутил знакомую щекотку в лёгких от стремительного перемещения. Надо же — он скучал даже по этому. Они оказались на улице — холодом обожгло затылок. Сиэль и сам не заметил, как спрятал лицо в изгибе чужой шеи. По привычке. Кожа под щекой пылала жаром и пахла его любимым тортом и совсем немного горечью. Всё внутри Сиэля противилось и не хотело отстраняться, но он мучительно пересилил себя — перед смертью не надышишься. А там уж — кто знает, каково у Себастьяна внутри. Задёргался в чужих руках. Ничего нового, конечно, он всегда дёргался, когда его обнимали слишком долго. На руках Себастьяна он дёргался обычно для вида. А сейчас — лишь бы не стало ещё больнее. Прошлый он умел заталкивать чувства обратно, как вату в разорванную прилипчивыми руками игрушку. Ему нынешнему этих прилипчивых рук не хватало. Чего только записка стоила. Себастьян его попыток вырваться не оценил. Вжал обратно, яростно, и Сиэль проехался подбородком по мягкому отвороту чужого пальто, уткнувшись носом в тёплую шерстяную ткань. Застыл нелепо, вытянувшись на носочках. Что делать со знанием, что даже не будучи нескладным подростком, всё равно едва дотягивал Себастьяну до плеча, он не знал. И уже не узнает. Себастьян не должен был вести праздных разговоров и медлить. Всё-таки и так вечность прождал. А Себастьян вместо этого только как-то укоряюще сказал: — Опять одеты не по погоде, господин. Так хотите снова заболеть? Темнота облизала замёрзшие уши, и Сиэль вздрогнул. Он и правда болел совсем недавно — слёг с бронхитом пару месяцев назад. А сегодня куртку выбрал самую лёгкую — все мысли были только о чужом почерке под чехлом. Таким и не оправдаешься. — Было не до того, — признался наконец Сиэль тихо, — следил за мной? Почему не объявился раньше? — Присматривал, если можно так сказать, — голос Себастьяна звучал глухо, и что-то в нём было неправильным, безрадостным, не как перед долгожданным ужином. — После вашей, — он едва заметно запнулся, будто слова давались с трудом, — смерти я был обессилен. Требовалось время, чтобы вернуться обратно. Значит, его ранили сначала ангелы, а потом и сам Сиэль — тем, что умер. До чего же всё глупо вышло. — Наш контракт… — Разорван, — подтвердил Себастьян хрипло, но в противовес его словам правый глаз обожгло болью. Сиэль был рад, что не отстранился. По щекам всё ещё текли слёзы, и он, как бы ни уговаривал себя, никак не мог прекратить плакать. Будто всё, что он годы — прошлые и нынешние — сдерживал в себе, прорвалось, стоило Себастьяну до него добраться. Раньше Себастьян защищал его, потому что того требовал контракт. Контракта больше не было, но Себастьян всё ещё держал его так, будто за его спиной собралась армия голодных хищников, готовых накинуться на него. Будто он не был здесь единственным хищником. Будто Сиэль даже без памяти о прошлой жизни не был готов вручить ему свою душу за момент ласки и один человеческий взгляд. И уж тем более будто он не был готов сделать это сейчас, когда лицо у его смерти было роднее некуда. — Но я чувствовал тебя, — сказал Сиэль, и вес чужой ладони на пояснице вплавил его в тело Себастьяна крепче. Он поперхнулся холодным воздухом. Как же долго он учил себя не плакать из-за кошмаров, из-за темноты и голоса по ночам, который Астре называл в детстве монстром под кроватью. И как легко плакал снова просто оттого, что этот монстр оказался его. — Я не знал, что это ты, но я чувствовал тебя почти всю свою жизнь. Ты был везде, Себастьян. Голос зазвенел и сорвался от бессилия. Сиэль, сколько себя помнил, не мог позволить, чтобы его уличили в слабости. Не хотелось чувствовать на себе насмешливо-жалостливый взгляд демона в спину. Так что хорошо, что сейчас Себастьян не видел его лица. Но, наверное, догадался уже: всё, что в этой, второй, жизни вызывало страх за него у родителей и Астре, стало его единственной близостью за все эти годы. Самое страшное, что Сиэль привык к этому — к голосу, к темноте, даже к кошмарам, в которых он сам тянулся к чему-то опасному и неведомому, говорил ему «Да» и позволял подхватывать себя на руки. Он не был фаталистом, он строил планы, не совпадающие с планами брата, ходил к психотерапевту, но он сделал выбор принять всё самое страшное и тёмное, что появилось в его жизни в десять лет, и существовать с ним дальше. Как оказалось, в этой жизни он сделал вполне закономерную для себя вещь — он снова выбрал Себастьяна. Даже без контракта. И собирался сделать это ещё раз. — Это были отголоски нашей связи, — наконец ответил Себастьян, его голос осторожной мягкостью осел в волосах, — наш контракт был сильнее многих. А я, господин… — Не называй меня господином, — перебил Сиэль, хмурясь. Во рту разлилась мерзкая горечь. Он вспомнил, как требовал обращаться к себе. Как требовал обращаться с собой. И невыносимым же он был ребёнком. Колючим, ершистым и удивительно высокомерным. Подменил страх местью, от которой ничего не почувствовал, кусался снова и снова, лишь бы никто не заметил, какое извращённое и дикое до любви чудовище в нём сидит. Ничем не лучше демона. А, может, и хуже. Демоны хотя бы не врали самим себе. — Контракта нет, так что зови меня по имени. Меня зовут… — Сиэль, конечно же. Было так непривычно слышать своё-не-своё имя от Себастьяна, что он поднял голову. Хуже его открытого взгляда было только открытое сердце и то, что оно никак не успокаивалось от человечности в глазах Себастьяна. — Поздравляю, в этой жизни это имя наконец ваше. Он смотрел на него так, будто и впрямь гордился им. Будто Сиэль это имя заслужил. — Представь, как повезло, — губы искривились в усмешке. Везением это было назвать сложно, скорее отвратительной насмешкой судьбы и матери, которой захотелось переиначить историю предков, когда у неё родились близнецы. Имя не имело значения. Теперь он знал это. Он просто не должен был рождаться. Ни тогда, ни сейчас. Возможно, больше и не родится — Сиэль сомневался, что души, поглощённые демоном, перерождались. Ну и хорошо. Его душа, наверное, была и правда неплоха на вкус, раз её ждали так долго. В воскресенье Господь закончил работу. Сиэль подумал, что если его душа поможет Себастьяну хотя бы ненадолго утолить голод, то свою работу он закончил тоже. Поселиться у него внутри и стать его частью — чем не лучшая участь для такого человека, как он. Жалкого от жажды близости с единственным существом, которое видело его насквозь и всё ещё хотело поглотить. — Чего мы ждём, Себастьян? — руки, цепляющиеся за чужие плечи, дрожали, но голос, к счастью, нет, — я готов. Не нужно никакого контракта, можешь и так забрать её. Себастьян не шелохнулся. Сиэль встретил его взгляд — багряный, острый. Себастьян не должен был смотреть на его душу так, словно она причиняла ему боль. Он не должен был смотреть так, словно видел своё преступление в том, что Сиэль предлагал ему себя с обезоруживающей легкостью. Что сам лез рукой в его пасть в попытке напороться на клыки. Может быть, покорное принятие смерти отдавало на демонском языке гнилью. Но оно было в нём всегда — и его Себастьян не мог не чувствовать, заключая контракт, когда Сиэль, дрожащий от холода и крови, называл ему свои условия у той чёртовой клетки. Если это претило — стоило отказаться ещё в первый раз. Себастьян, в конце концов, вытащил его из всех клеток, в которых Сиэль находился. Из этой он не хотел уходить сам. Он всегда знал, как это закончится. Они оба знали. Сиэль не был против. Не стоило смотреть на него так. Себастьян дёрнулся, закрывая ладонью лицо. Отчаянно, ломано, словно подбитый зверь. И вдруг мрачно засмеялся — так, что затряслись плечи. Надрыв обжёг Сиэля страхом насквозь, страхом ещё более редким, чем все другие — не за себя. Себастьян посмотрел на него сквозь пальцы. По вспыхнувшим алым искрам в радужке Сиэль осознал, что снова упустил что-то важное. Ошибся. В чём? — Вы не понимаете, да? Себастьян вдруг оказался везде — скользнул по пояснице вверх, запутался в волосах на затылке, притянул ближе, как сам Сиэль в баре. Ладонь застыла на щеке знакомой невыносимой уязвимостью. Себастьян склонился над ним и провёл большим пальцем у края нижних ресниц. Всё это уже было однажды. Вместо теней вокруг кружились вороньи перья, вместо ноябрьской стылости — смрад человеческих тел, вместо тёплых пальцев — липкая, ещё пока чуждая тьма и острые когти. Безымянный демон, призванный его страданиями, склонился над ним и стёр слёзы со щёк. Контракта между ними тогда ещё не было. И сейчас не было, а Себастьян всё ещё утирал ему слёзы. Господи, Сиэль всё ещё плакал. Захотелось вырваться, отвернуться или хотя бы спрятаться в вороте чужого пальто. Но Себастьян не позволил, прервал его безвольные трепыхания, мазнув по виску коротким «Замрите». В смелом, ошарашенном опасной откровенностью их встречи в баре воображении это почти показалось Сиэлю поцелуем. О таком в прошлой жизни Сиэль запретил себе даже думать. Не хотелось портить Себастьяну блюдо ещё и этим. Но сейчас Себастьян портил его себе сам. Не может же он, в самом деле… — Я ждал вашего перерождения. Опустошённый взгляд Сиэля зацепился за очертания теней, которые ластились к его рукам. Были тёплыми. А у Сиэля-то руки и правда замёрзли. — Я искал вашу душу почти сто тридцать лет, — от спокойного тихого голоса всё внутри вздрогнуло. — Простите меня, господин, но я демон, я должен быть алчным, поэтому я искал её каждый день. И пускай это было утомительно, я делал это вовсе не для того, чтобы отобрать. Я получил шанс. Алчным — так он сказал. Ничего алчного в его мягком смешке не было и в помине. Сиэлю подумалось, что если бы он повернул голову, то смог бы поймать жар дыхания своими губами. Восхитительная вседозволенность. Он вдруг почувствовал себя невыносимо бесстрашным и невыносимо потерянным. Колени и не прекращали трястись. В чём там он нуждался, чтобы почувствовать себя всесильным? Разве у него этого ещё не было? — Себастьян, — позвал Сиэль разбито. Точь-в-точь отголоском того страшного смеха, — зачем ты предложил заключить контракт? Там, в баре. — Если быть честным, я не знал, как ещё привязать себя к вам на эту человеческую жизнь. — А моя душа? — Я бы расторг договор. Лет через сорок. В одностороннем порядке. Он отстранился от Сиэля, и тот едва не вцепился в его плечи в попытке удержать. Чтобы не оставил. Не ушёл. Как быстро они поменялись местами, а, может, теперь наконец оба были на одном. Расстояние между ними вдруг показалось непреодолимым, почти тошнотворным. Сиэль упрямо впился в чужие плечи, прижал чужую руку обратно к щеке, вскинул голову, силясь поймать и так прикованный к нему — только к нему — взгляд. Всё-таки хотел видеть его лицо — контролировать каждое выражение. Была у демона такая привычка. Жаждой сковало грудь. Наверное, её Себастьян и увидел. Глаза у него были совершенно потерянные. Видел же, хотел сказать Сиэль, ты её уже видел, когда я тянулся к тебе через прутья той клетки. Нечему удивляться. Но ему всё равно нравилось, что он всё ещё мог Себастьяна удивить. Сиэль на самом деле хотел сказать не только это. И спросить тоже. Многое. Но никак не мог взять себя в руки. Видимо, потерял эту способность одновременно с тем, как потерял Себастьяна на сто тридцать лет. — Для чего? — остановился на этом. Пока что на этом. И вот тогда Себастьян выдохнул. Улыбнулся. Не так, как первый раз, покорно склонив голову и прижимая ладонь с угольно-чёрными ногтями к груди в обманчивом жесте верности: «Отныне вы мой единственный хозяин, а я ваш преданный раб». И даже не так, как всего мгновения назад в баре — с затаённой горечью по краям обнажённой ласки. Он улыбнулся так, как демоны никогда не умели. Да и люди, наверное, тоже. — Чтобы ждать вашего перерождения снова. А голос был — мягче шерстяного пальто. Сиэль Фантомхайв, которым он когда-то пытался притворяться, не поверил бы. Он бы сказал, что по их договору Себастьян не должен лгать. Он бы приказал Себастьяну съесть его душу на месте. Себастьян бы подавился. Выплюнул обратно его жалкую, затравленную глубоко внутрь, надежду, словно кость. Тот Сиэль Фантомхайв не хранил в нагрудном кармане, вместо писем королевы, записку с зачёркнутым «ко мне», а от кошмаров просыпался не из-за видений о горящем поместье, а из-за чувства, что ему ещё было что терять. В прошлый раз Себастьян пришёл к нему, потому что Сиэль звал, кого угодно. В этот — Себастьян позвал сам. Не кого угодно. Сиэля. Только его. Тот Сиэль Фантомхайв не успел увидеть эту улыбку. Не успел узнать, что Себастьян — тоже — выберет его. Но теперь это знание, беззащитное и доверчивое, лежало перед ним на ладони — как раз на той, что касалась его щеки. И утирала ему слёзы. С контрактом и без. Сиэль решил: без. Если уж демоны теряли силы от разрыва контракта, придётся им привязаться друг к другу иначе. Желательно дольше, чем на сорок лет, и без перерыва в сто тридцать. Глаза у Себастьяна были снова карие, тёплые-тёплые. А вот душа была бы на вкус как его любимый торт. Шоколадный. С вишней. — Ты сказал, что откликаешься только на одно имя, — шепнул вдруг Сиэль, подавшись ближе, — получается, есть всё-таки настоящее. Назовёшь? Его встретили на полпути. Улыбнулись в губы. И впрямь словно смотрели на всепрощение. — Ты же сам дал его мне, Сиэль. Повтори ещё раз. Я так по нему скучал.