Вернуть отправителю

— Откуда нож? Чуя замирает на половине движения, так и не ступив на лестничный пролёт. Ему в лицо бьют огни тусклых ламп подземелья, а за спиной — сама тьма. — Какой нож? — спрашивает он, мечась взглядом за крошечными мотыльками, снующими вокруг лампочек. Оборачиваться ой как не хочется, и мотыльки всяко приятнее Дазая, который с напором продолжает. — Кинжал в твоей руке, — говорит он с нескрываемой усмешкой. — Давай, Чуя, ты умнее, чем кажешься: посмотри в свою лапку и поймёшь. Почему-то Чуя покорно опускает взгляд и вертит в пальцах клинок, который Осаму только что швырнул назад. Обычный охотничий нож с удобной рукоятью и острием настолько заточенным, что можно разрезать летящий цветочный лепесток. Накахара не собирался всаживать его в бесящее лицо, просто выхлестнул из-за пояса машинально. Прежде все их тренировки с Дазаем превращались из мордобития в схватку на холодном оружии — дело привычки. Но чёрт, он понимает, откуда взялся такой вопрос. Дазай знает, что Чуя не носит портупей для оружия. Дазай знает, что ножу неоткуда появиться просто так. Но нож именно что появился из ниоткуда. — Просто нож, — наконец отвечает Чуя и машет им, чтобы блики света на лезвии срикошетили назад в камеру. — А что, в твоём вшивом Агентстве их не водится? Могу подарить один: твои рёбра послужат отличным чехлом. Дазай издаёт странный звук: булькающий смешок подозрителен, и Чуя всё же оборачивается, вскинув брови. Осаму не выглядит настороженным, скорее он искренне восхищён. У Накахары ползёт по спине капля холодного пота. Он же не мог… — Чуя, — Дазай тянет гласные нараспев и театрально всплёскивает руками. — Мы же партнёры, неужели у тебя от меня секретики завелись? — Во-первых, мы больше не партнёры, — цедит Чуя, поморщившись от больного тычка в самое неприятное. — Во-вторых, не тебе говорить о секретах: у тебя скелетов в шкафу больше, чем трупов в морге. Дазай качает головой и приоткрывает рот. Чуя уже знает, что сейчас оттуда польётся поток провокационного дерьма, а потому сцепляет зубы. Нужно уйти и забить на всё. Сейчас же, пока Осаму не закопался ещё глубже. И всё-таки он до сих пор не может выдерживать чужого напора: срывает все предохранители лучше, чем любые мантры во имя Арахабаки и Порчи. — Посмотрите-ка кто загавкал, — голос Дазая отбивается эхом о стены. — Крошка Чуя забыл наш старый-старый спор! Иди сюда, собачка, я тебе напомню, кто тут хозяин. А от хозяев не бывает секретов. — Я тебе сейчас глаз пальцем выдавлю, — Чуя делает два шага вниз по ступеням, злобно скалясь. — Приказано не убивать, да? Отлично: я тебе обеспечу жизнь инвалида, ублюдок. — Чтобы сделать это, сперва подойди, — Осаму приближается к подножию лестницы и расставляет руки. — Вот он я, готов и всецело в твоих руках. Или кишка тонка навредить старому приятелю? Чуя слышит хруст собственных костяшек. Пальцы рефлекторно сжимаются в кулаки, по которым плещет красным сиянием. Гравитация против Дазая не сработает, но вот усилить инерцию удара Накахара сможет. — Я только что избил тебя, как боксёрскую грушу. Куда делись эти песнопения про «ненавижу боль»? Дазай чуть склоняется и кривит улыбку. Его палец провокационно сгибается, маня Чую к себе, как послушного пса. — Ты только тявкаешь, но ещё не нанёс мне и удара. Давай же, Чуя. Иди сюда. Он срывается с места быстрее, чем Осаму заканчивает фразу. Плащ бьёт полами по ногам, взметается вверх, а перед глазами полыхает алое марево. Чёртов псих, чёртов сраный ублюдок со своим мерзким голосом, объявился как нечего делать спустя годы и ещё имеет право пасть раскрывать!.. Чуя быстрее в бою, смертоноснее в любой момент, когда ему это нужно. Но желание Дазая зачерпнуть ложкой нервные клетки всегда — всегда, псы его раздери — неумолимо. Осаму делает лишь один шаг в сторону и даёт Накахаре развернуться прямо в воздухе. Его кулак почти настигает чужой живот, когда Дазай ставит подножку, позволяя Чуе зацепиться и рухнуть вниз с лестницы. — Чёрт!.. — Осаму успевает схватить его за предплечье, как и планировал, но, видимо, его правда подводит память. Чуя ужасно тяжёлый из-за каменных мышц под кожей, и весь его вес тянет Дазая вперёд. Они летят спутанным клубком по ступеням, и даже в этот момент зло матерящийся Накахара отвешивает несколько тумаков по рёбрам. Больно? Безусловно, но Дазай только победно ухмыляется. Бледно-голубая вспышка Исповеди освещает грязную камеру в момент прикосновения. Вместе с ней с плеч Чуи спадает плащ, из-под которого на пол вываливается многочисленная мелочёвка. Дазай врезается коленом в стальной пресс, глухо стонет от боли в костях, но всё же добивается своего: Накахара отшатывается в сторону, даёт простор для манёвра, которым Осаму тут же пользуется. — Посмотрим… Ну, утихомирься уже, мне просто интересно! — он перехватывает из валяющихся на земле вещей ещё один кинжал и выставляет его в сторону замершего Чуи. — Так-так-так, кто бы мог подумать. Я, конечно, подозревал, что всё дело в даре, но чтобы настолько! Накахара морщится и отводит взгляд от ножа в чужих руках. Выбить его будет несложно, как и зубы Дазаю за то, что сделал. Но всё внимание привлекает барахло на заляпанном кровью полу. Среди него, скомканный и пожелтевший, лежит клочок бумаги, от вида которого хочется блевать. А ещё убивать, плюнув на приказ. Нужен только один рывок, чтобы подобрать его и затем уйти. Пусть Осаму хоть до посинения копается в остальном, но конкретно этот лист… — Теперь понятно, как ты всё это проворачивал, — продолжает веселиться Дазай. Гадёныш не смотрит на вещи, внимательно следя за реакцией Чуи. Догадывается о чём-то. — Тогда в Фукуоке у тебя получилось вытащить из ниоткуда очень нужную в тот момент отвёртку. А в Окаяме связку гранат. А когда у нас кончились сигареты в отеле в Мацумото, ты «наколдовал» целую пачку. Я всё понять не мог, как ты прячешь всё это в своей крошечной одёжке. Чуя тоже сперва не понимал, как ему это удавалось. Впервые всё случилось в далёкие шестнадцать, когда он, сцепив зубы, сидел в своей маленькой комнате при штабе и чёркал иероглифы на бумаге. Совсем недавно сестрица Коё дала ему очередной урок из школьной программы по психологии. «Ты должен знать не только точные науки, но и загадочную природу человеческого сознания», — так она сказала, сунув Чуе под нос учебник. Книжка оказалась весьма полезной, особенно глава про контроль гнева. Из неё тогда ещё подросток Накахара узнал, что есть простой способ утихомирить бушующие эмоции: попытаться вынести их в письменном виде, а потом перечитать, осознавая каждое слово. Самым большим источником ярости был и оставался Дазай. Чуя не мог взять в толк, почему окружающие, даже самые надоедливые и наглухо отбитые, не вызывали в нём и половину тех эмоций, на какие был способен Осаму. Чую трясло от одного вида забинтованного лица: Дазай мог ещё ничего не сказать, а уже хотелось взять его за шиворот и приложить головой о стену. Вскипала кровь, дрожали руки, хотелось орать и вещами кидаться, стоило только Дазаю появиться на горизонте. Умная книжка подсказала, что тут всё очень запутано, и Чуя принялся выполнять упражнение, чтобы разобраться в себе. Результат оказался неожиданным даже для него. Учебник Коё с сочувствием сообщил, что всё дело в неумении выражать свои эмоции другим способом. Чуя умел бить и уничтожать, разговаривать откровенно получалось из рук вон плохо: спасибо пробелам в памяти по первым восьми годам жизни и отсутствию базового воспитания в рядах Овец. Вот и вышло, что загадочные «эмоции» по отношению к Дазаю трансформировались в агрессию. Да и сам Осаму тот ещё кусок дерьма: ни разу не останавливал, только дров в огонь подбрасывал каждым словом, вынуждая нестись вперёд и бить рожу, а не думать о своём поведении. Чуя провёл часы в попытках изобразить словами всё, что чувствовал в те моменты. Учебник посоветовал выписать все случаи. На это ушла вся толстая тетрадь, купленная недавно, и Чуя перешёл на принтерные листы. Затем нужно было объяснить эмоции самому себе. Ярость. Гнев. Злоба. Бессилие. Обида. Непонимание. Фраза за фразой, чёрное и гнетущее пропадало, оставляя после себя какую-то ранимую и болезненную часть. Чуя искренне недоумевал, почему так неприятно было каждый раз. Почему в какой-то момент его начинало переклинивать на мыслях о чужих поступках. А потом случилось письмо — последняя стадия. Книжка сказала, что нужно написать послание объекту своих странных чувств. Вышла едва ли не поэма мельчайшим почерком, которую Чуя перечитывал и ощущал, как волосы дыбом встают. Принять тот факт, что за пламенной агрессией скрывалось нечто совершенно противоположное, оказалось невозможно. Врать и отрицать что-либо было бессмысленно: собственные фразы бросались на Чую с листа бумаги и смеялись ему в лицо. «Придушить тебя хочу, но не так, чтобы умер», «руки переломать за каждую попытку повеситься», «зубы повыдирать, когда провоцируешь вражеские банды на миссиях», «припереть к стенке и заставить сказать в лицо, почему ты продолжаешь задирать меня». Каждая последующая фраза становилась всё обречённей и грустнее, пока они не превратились во что-то вообще кошмарное: «бесят эти твои волосы растрёпанные», «бесит запах одеколона», «бесит кожа», «бесят глаза», «бесят эти твои чёртовы губы, ненавижу их, каждый раз смотрю — и хочется зубами в них вцепиться». — Твою ж мать, — пробормотал тогда Чуя и посмотрел на книжку так, будто хотел сжечь её взглядом. — Мне конец. Ему понадобилась ещё неделя осмыслений — слава боссу, Мори отправил вездесущего Дазая по какому-то важному делу в Уцуномию. В день его возвращения Чуя нёс скомканный ненавистный лист с признанием в чувствах, чтобы сжечь его. Зажигалка, как назло, сдохла, идти к Хироцу и просить было чревато — пока что Накахара курил тайком. Оставалось только дойти до комбини рядом со штабом, купить спички и затоптать пламенеющий комок эмоций на заднем дворе. Катись оно всё в ад: то, что он смог через силу признаться себе в «неровнодышаньи» к Осаму, не означало, что он когда-нибудь скажет об этом самому Дазаю. Боже упаси! — Чу-у-уя! Его прошибло потом, когда навстречу по коридору пронёсся чёрный вихрь плаща, волос и мразотности. Дазай лучился улыбкой, махал бледной ладошкой и выглядел, в целом, как обычно, только теперь Накахара, наученный книжкой, прислушивался к себе. Да, агрессия, вот она, родная, а за ней — желание рвануть навстречу и отвесить шутливый подзатыльник, схватить за горловину белой рубашки, притиснуть к стене и таки вцепиться зубами в красивые влажные губы. Ох чтоб тебя. — Ты чего застыл? — Осаму замер, так и не приблизившись. В ту секунду Чуя похолодел. В его влажных руках по-прежнему оставался скомканный лист влюблённости, которую он собирался унести в могилу. Могилу Дазая, если очень повезёт. — Не твоё дело, — буркнул Накахара, поспешно заводя ладонь с бумажкой за спину. — И что ты там прячешь? — цепкий взгляд Дазая проследил за движением, и прежде, чем Чуя успел отойти в сторону, Осаму рванул вперёд. — Тайные послания? Бомбу? Мой кокаин? Учти, всё посчитано! Он крутился вокруг Чуи, поднимал пальцами чёрный плащ, лапал загребущими руками за бёдра, шарился в карманах, но так ничего и не находил. А сам Накахара с изумлением понимал, что признание испарилось. Позже вечером, в своей комнате, он разделся до трусов, а потом снял и их, нервно перетрясая всю одежду. Не может быть, чтобы лист выпал в коридоре: Дазай бы его заметил! Хотя, кажется, он был больше увлечён тем, что искал припрятанное в задних карманах брюк Чуи. Но и там бумаги не оказалось. Чуя успел отчаяться, пока в какой-то момент в сердцах не схватил свой плащ покрасневшими от дара ладонями. В то же мгновение ткань разошлась по центру, явив собой нечто напоминающее зубастую окровавленную пасть. Замерший Накахара только и успел изумлённо икнуть, как провал монструозного рта исчез, выплюнув перед ним скомканный лист с признаниями. Так он узнал, что надрыв между реальным миром и тем, на прослойке которого обитает древняя хтонь Арахабаки, на самом деле, гораздо тоньше. Экспериментировать с дальнейшими его проявлениями было чревато: того и глядишь, Порча даст о себе знать в самый неподходящий момент. Но вот прятать вещи в пространственный карман «морды» бога оказалось крайне полезно: Чуя отправил в него назад и письмо, и ценные подарки от сестрицы, и часть своей последней зарплаты мафиози. На случай, если придурок-Дазай снова решит покопаться в чужой комнате и украсть пару сотен йен на яд. С того момента он перепрятывал вещи каждый раз, когда намечалась миссия с Осаму. Обнуление срабатывало и на подпространство: Чуя убедился в этом, когда под ноги обнулившего его Дазая выпал камень. Его Накахара спрятал под одежду, чтобы убедиться: хренова Исповедь доберётся и до важного тайника. На смену так и не уничтоженному письму пришли удобно появляющиеся в нужный момент инструменты, оружие, сигареты и даже непортящаяся еда в вакуумных упаковках. Осаму изумлялся, искал разгадку, заинтересовавшись фокусничеством, а Чуя потерянно радовался, что Дазай ищет совершенно не то, что спрятано на душе Накахары. Потом Дазай ушёл. Не сказал ни слова. Оставил после себя полыхающую машину, потрёпанные книги и чувство глубокого разочарования. Сжечь письмо во второй раз тоже не вышло. Больше никто не препятствовал и не встречал Чую в коридоре, но, стоило пламени зажигалки лизнуть край бумаги, дрогнула рука. Именной «Зиппо» — подарок Хироцу к последнему дню рождения — покатился по полу, а письмо осталось нетронутым. Чуя забросил его назад в «карман», в самую пасть бога: с глаз долой, из сердца вон. И сейчас он, вспоминая все эти детали сплошным калейдоскопом, понимает: стоило не нестись сломя голову в пыточную, а подумать о том, что прикосновений с Дазаем не избежать. — Так значит, — продолжает этот, двадцатидвухлетний детектив-Осаму, — у тебя есть что-то вроде пространственного кармана. Арахабаки постарался? Какое удобное божество, спроси у него на досуге, умеет ли он печь торты и вязать крючком. — Ну молодец, — взяв себя в руки, цедит Чуя сквозь зубы и протягивает руку, — ты узнал секрет, который абсолютно никак тебе не полезен, поздравляю! Надеюсь, тебе за это выпишут премию, чтобы ты смог купить себе нормальную одежду. Верни нож. Вопреки его подозрениям, Дазай только пожимает плечами с ухмылкой, подбрасывает кинжал и бросает его назад Чуе, прямо как первый. Накахара его ловит у самого лица. Письмо на полу всё ещё нервирует, но он не подаёт вида. Только вальяжно, спокойно, демонстративно проходит мимо и принимается подбирать вещи с пола. Нельзя браться за лист первым: Осаму следит и делает, сука, слишком много выводов по малейшему телодвижению. — О, «Золотая летучая мышь»! — грязный ублюдок хватается за выпавшую из-под плаща пачку сигарет. — Ты до сих пор их куришь? Твои лёгкие спасибо не скажут. — Твои тоже, когда я в следующий раз притоплю тебя в реке. — Ты рассчитываешь, что мы увидимся снова? — паясничает Дазай. Он говорит так, будто действительно восхищён скорым свиданием, но это всё его лживая натура, Чуя уверен. — Как прекрасно! Я обязательно принесу тебе какой-нибудь презент в честь этого. Как насчёт нового ошейника? Накахара вскидывает голову, чтобы рявкнуть грубость в ответ, но замирает. Сидящий на коленях чересчур близко, Дазай смотрит на него с мягкой усмешкой и пытается загипнотизировать. Сраная змеюка подколодная, на взгляд которой Чуя ведётся: глядит в ответ, хмурится, тяжело сглатывает, когда чужие пальцы делают пас в воздухе и тычут в серебряную пряжку чокера. Что там говорилось в учебнике по психологии? Следите за своими реакциями? Автор книжонки явно никогда сам не попадал в подобные ситуации, потому что всё, что осознаёт Чуя, — то, что подушечками пальцев Дазай может чувствовать глоток. Господь боже, Накахара, приди в себя! Он первым разрывает связь взглядов и спешно поднимается с земли, отвернувшись. Чуя уверен: его лицо сейчас алее, чем волосы сестрицы, и Дазай не мог этого не увидеть. Предаться мыслям о красных помидорах и бордовых свёклах не даёт Осаму, который за его спиной вдруг издаёт тихое «Ох…». Обернувшись, Накахара понимает, что ему плевать на приказ свыше, то, что его сочтут предателем, и проблемы с захоронением тел. Убить. Теперь только убить эту манипулятивную мразь, которая разыграла спектакль, чтобы теперь сидеть на полу и всматриваться в развёрнутый лист. Чуя даже отсюда видит, что Дазай начал читать не с той стороны, сразу перевернув на вторую. Туда, где описано всё самое сокровенное, к чему удалось прийти в размышлениях. Чуя скрипит зубами и мозгом. — О, — повторяет Дазай негромко и поднимает голову. Накахара ожидает чего угодно: от новой шутки до ехидных издевательств. Но всё, что он получает, — это растерянный взгляд и смятение на чужом красивом лице. — Занятно. В этот раз Чуя не медлит, а Дазай не уворачивается, слишком потрясённый прочтённым. Поэтому размашистый удар ногой прилетает ему прямо в хрустнувшую челюсть. Пока Осаму сдавленно воет, схватившись за щёку, Чуя подбирает выроненное письмо, надевает плащ и молча прячет послание назад в «карман». Теперь уже можно и не сжигать, видимо. Он оставляет на полу и изумлённого стонущего напарника, и остальные вещи: к чёрту, там всё равно больше ничего ценного. Сердце колотится и душит пульсом, ладони потеют, в голове — беспорядочная каша панических мыслей и злости на всех вокруг, включая самого себя. Шаги становятся тяжелее: Накахара оставляет на ступенях вмятины. Сбегать он не собирается, как и проситься у Мори в миссию на годик-другой. Но вот в ближайшие дни видеть Дазая точно не хочется. — В моей старой комнате, — вдруг раздаётся за спиной, и Чуя замирает, как в прошлый раз, — крайняя левая половица под кроватью. А потом — в Ханасакичо, 5-131. Десятая квартира. Накахара оборачивается, вскинув брови. Дазай не смотрит в его сторону и выглядит жалко. Сидя на полу, он издаёт эти ужасные свистящие звуки: видимо, Чуя расколол ему зуб или даже несколько. Пальцами Осаму утирает с губ кровь и машинально отряхивает с жилетки пятна, развозя грязь только сильнее. Ханасакичо, значит? Чуя, не сказав ни слова, уходит. Только после того, как шаги перестают раздаваться в коридоре, Дазай наконец поднимается и потягивается. Челюсть ужасно болит — чёртов Чуя так и не запомнил, чем отличаются удары для профилактики от реальной попытки убийства. Но это всё мелочи. Осаму рассеянно смотрит на свою ладонь, в которой ещё недавно сжимал письмо. Он сразу заметил, куда таращится нервный Чуя, чья тайна о пространственных карманах раскрылась. Не на свой любимый нож, не на пачку дорогущих сигарет и даже не на самого Дазая — на комок бумаги, с виду обычный, но довольно старый. Вариантов, что могло оказаться там, уйма, вплоть до любовного признания какой-нибудь милой даме, с которой Чуя по пьяни потрахался. Что же, Дазай на милую даму похож лишь отчасти. От неровных иероглифов ухнуло куда-то вниз сердце и в лёгких встал ком. А самое главное, пусть он не успел прочитать всё, ответ на свой давний вопрос Осаму получил: что случится, если Чуя обо всём узнает? Теперь он узнает наверняка — Дазай сам дал наводку в своё сердце. И уж его тайник будет побольше карманного пространства Арахабаки. Он не бывал в законсервированной квартире, приобретённой незадолго до побега из мафии, больше четырёх лет. Если Чуя решится последовать брошенным словам, впервые за всё время её двери снова откроются и расскажут нелицеприятные тайны, больные, задушенные километрами исписанной бумаги. Но теперь эта мысль вызывает только облегчение. Если проблема нерешаема, Дазай будет гордиться тем, что создал её такую. Пусть Накахара узнает правду и делает с ней, что захочет. Может быть — в какой-то вселенной такая вероятность существует — он даже решится на новую встречу, но уже где-нибудь на нейтральной территории, чтобы всё обсудить. Что-то тёплое и спокойное обуревает мысли, хохмить уже не хочется. Осаму оставляет на полу капли собственной крови, всё ненужное барахло, но забирает сигареты: они ему ещё понадобятся. Теперь всё в руках Накахары, самому же Дазаю всё ещё нужно заглянуть в серверную: дела-работа и козни вокруг Ацуши-куна никуда не делись. Часом позже он выходит через КПП так, будто ничего не случилось, обдумывает свежую информацию о некой Гильдии и баснословно огромной сумме за голову тигра. Тяжёлый табак вкусной горечью ложится на язык, на улицах Йокогамы близкие сумерки, а мысли возвращаются назад к письмам и адресам. Да уж. Интересно, поехал ли Чуя? И какое из посланий… Вот. Чёрт. Дазай роняет сигарету, выпавшую из губ. Он совершенно забыл о том, что помимо трогательных повестей о ненависти к Накахаре там, в квартире, лежит ещё кое-что. — Вот хрень, — сообщает он вслух и выбегает практически на проезжую часть, пытаясь поймать такси. Может, ещё удастся успеть и предотвратить ужасное.

***

По выданному адресу находится десятиэтажный дом из красного кирпича. Ничего особенного, да и район абсолютно обычный. Никаких грузовых танкеров, мусорных контейнеров или заброшенных строений. Даже люди, снующие в спешке мимо Чуи, тривиальны: благообразные старушки, уставшие клерки и юные школьницы. Накахара поехал не сразу. Сперва убедился в том, что ему не солгали: пришлось выломать давно запертую дверь в жилом корпусе. После Дазая здесь никто не жил, и всё внутри осталось абсолютно таким же, как и в далёкие периоды Двойного Чёрного. Простая односпальная кровать, платяной шкаф, письменный стол, деревянный стул да мусорная корзина в углу. Дазай не вешал картин и плакатов на стены, не оставил после себя статуэток из далёких городов и белья на полу. Только пыль и сменную, выглаженную одежду на плечиках за дверцей. Чуя подышал затхлым воздухом ровно пять секунд, вытряс из головы воспоминания и присел на колено возле постели. Нужная половица отошла от пола, стоило только продеть в узкую полоску лезвие ножа. В небольшом углублении нашлась коробка из-под обуви, а в ней — несколько чистых новых лезвий, моток бинтов, запасной магазин для пистолета и блестящий ключ без бирки. Его Накахара и крутит в пальцах, глядя на входную дверь десятой квартиры. В голове не укладывается, как Дазай мог обособиться в месте вроде этого: такое заурядное и простое. Несмотря ни на что, в далёкие пятнадцать Чуя был уверен, что Осаму по ночам питается кровью младенцев и спит в гробу. После знаменательной истории с Верленом и тем самым контейнером на свалке представления о напарнике изменились, как и отношение к нему. Но гробы и свалки всё равно слишком далеки от понятия «нормально». А вот кирпичный дом, узкий коридорчик с кадкой цветка на подоконнике и серая дверь с цифрой 10 — вполне. — Если там ловушка, тебе не жить, — хрипит Чуя и вставляет ключ в скважину. Подспудно он надеется, что дверь не отомкнётся: из ниоткуда взялось нервное опасение. Но сегодня боги не на его стороне, даже Арахабаки подозрительно тих под сердцем. Квартира открывается со щелчком. В помещении темно. Чуя сомневается, что кто-то платил за электричество здесь, но всё равно находит пальцами переключатель, щёлкает им пару раз. Так и есть: бесполезно. — Чёртов придурок, — злится то ли на Дазая, то ли на себя Накахара. В самом деле, зачем он вообще решил поддаться на очередную провокацию? «Не от того ли, как он разговаривал с тобой после твоего письма?», — ехидничает в голове звонкий голосок, похожий на Элизу. Чуя отмахивается от своей мысленной девочки и достаёт мобильник, освещая фонариком пространство. Квартирка просто крошечная: всего два шага на коридор, ванная комната метр-на-метр и совмещённая с гостиной кухня. На ней даже духового шкафа нет: только две полки, распахнутый и обесточенный холодильник да варочная панель на одну конфорку. Кто-то вроде Дазая мог бы жить в подобном месте, но он явно этого не делал. Однако его присутствие более чем заметно. Чуя невольно вздыхает, освещая телефоном пространство гостиной. Абсолютно вся свободная поверхность завалена письмами. На диване высится скромная стопка, несколько комков на столе, десятки вырезок из тетради на полу. Как будто вихрь пронёсся и устроил здесь бардак. Прежде, чем взяться за первый попавшийся лист, Чуя аккуратно переступает свалку и распахивает скрипнувшее окно, впуская свежий воздух в душную комнату. Ему это нужно, чтобы мозги прочистить и не задыхаться от табачного дыма, потому что курить он точно будет. Наверняка. От взгляда на исписанные листы сосёт под ложечкой и в мозгах замыкает. — Ну, — говорит он сам себе и садится на старый продавленный диван, подбирая первое письмо, — рассказывай, придурок, что тут у тебя. «Чуя, драная ты псина, — сообщает ему верхняя строчка, и Накахара кривится, — ты опять всё понял неправильно! Как можно быть настолько тупым и слепым? Я и не представлял, что в мире существует столь обделённое умственными способностями существо. Ах нет, извини-извини: ты занимаешь гордый пьедестал интеллекта рядом с лимоном, который положил в карааге. Я серьёзно: сколько раз нужно намекнуть тебе, чтобы ты не делал этого? Твоё вкусовое извращение не даёт мне выполнять приказ Мори о том, чтобы я питался, ведь как можно есть, если ты пытаешься меня отравить?» Чуя издаёт невольный смешок. Он помнит этот приказ: босс тогда из Дазая едва не вытряс остатки души, пригрозив, что, если тот не начнёт есть, он ему будет пищу в жидком виде по катетеру заливать. Иголки Осаму не любил, поэтому решил хотя бы для вида начать питаться. Правда, исключительно той едой, что готовил и приносил себе на работу Чуя. Разумеется, Накахара видел эти голодные злые взгляды и слышал рассуждения о лимонных маньяках. Их даже Каджии слышал и приходил в восторг! Но вот потакать придурку-Дазаю Чуя не собирался, так, начал просто готовить две порции для себя и Осаму, когда решил, что достаточно поиздевался. Было же время. Но к чему вообще Дазаю было отправлять его сюда? Зачем это душеизлияние дневников принцессы? «Чуя опять пел в караоке, — говорит следующий лист из стопки, — и это было отвратительно. Он стоял там пьяный и размахивал руками так, будто пытался взлететь. Мне пришлось сделать вид, что я не с ним. Хотя теперь это мой обычный вид. Когда он начал петь какую-то рокерскую песню про мимолётную любовь, у меня поднялось давление и температура. Не то чтобы я хочу умереть от болезни, поэтому, возможно, стоит провериться как-нибудь на наличие скрытого воспалительного процесса. Может, Мори-сан получит Нобелевскую премию за открытие вируса. Я предложу ему назвать его «Слизняковый Собакит».» — Мудак, я нормально пою! — возмущается вслух Чуя и подкуривает заново: прошлую сигарету он тушит о скомканное письмо про караоке. — Себя бы послушал хоть раз со стороны… На самом деле пел Дазай превосходно. А вдвоём они это делали не раз. И почему-то тогда хренов ублюдок не возмущался. «Сегодня Чуя пришёл в новом костюме. Я сказал ему, что это выглядит ужасно и он похож на малыша, который пытается походить на папочку. Он не понял намёк» — Я и сейчас не понимаю, — сообщает Накахара бездушному куску бумаги. — Я без понятия, как одевается мой отец! Возможно, Дазай имел в виду не отца, но в таких дебрях Чуя решает не копаться, вместо этого принимаясь за следующее послание. Одно за другим, они похожи на выдержки из настоящего дневника. Судя по качеству и рисунку клеток на бумаге, все вырваны из одной тетради. Каждый рассказывает о каких-то отдельных периодах, которые Накахара в основном помнит. Порой истории не о нём: Дазай упоминает и Оду Сакуноске, и босса, и Акутагаву. Но так или иначе, он обязательно вставляет пару нелестных комментариев о Чуе. «Я сказал ему, что был в «Люпине». Он так посмотрел в ответ, как будто я плюнул ему в лапшу. Что с твоими реакциями, Чуя?» «Мори-сан дал нам два разных задания. Чуя выглядел разочарованным. Если тебе так не нравится, что нас ставят по отдельности, скажи об этом Мори, а не бей меня за это!» «Он пришёл тренироваться в зал, когда мы с Акутагавой-куном уже закончили. Акутагаве нужно держать язык за зубами в такие моменты: если бы он не сказал, что хочет ещё один круг тренировок, я мог бы уйти! А так пришлось сидеть там и смотреть, как рядом пинает грушу полуголый Чуя. Отвратительно!» Стопка редеет, а Чуя начинает понимать, что потерял суть происходящего. Это всё правда происходило. Но никаких ярких реакций Дазай не демонстрировал, в отличие от того, что написано его рукой. Он прошёл мимо буркнувшего «пошёл ты» Чуи, когда вернулся из бара. Он картинно похлопал в ладоши, когда Мори дал им отдельные задания. Он продолжил гонять Рюноске по залу, не бросив и комментария в сторону Накахары, когда тот занимался. Что с ним вообще не так? Как можно сначала выводить из себя, потом делать морду кирпичом, а следом — писать всё это? Когда Чуя берётся за следующий лист, то понимает, что бумага уже другая. Да и почерк стал ровнее, а в правом верхнем углу выбита дата. Такие страницы были у двух одинаковых блокнотов, когда-то врученных сестрицей Двойному Чёрному в их семнадцать. Осаму сказал, что ему подобное не нужно, тем самым театрально оскорбив подарок Коё-сан. Но, видимо, ежедневник нашёл другое применение. «Чуя, — говорится в послании, — я честно пытаюсь. Это уже несмешно. Было сначала, когда я думал, что достаточно будет тебя подтолкнуть. Я подумал в тот момент: может, дело в том, что ты идиот? Сказанного в лоб «люблю» тебе недостаточно — пусть я и сделал вид потом, что пошутил. Подколов про собак и горничных тоже мало. И вообще всего, что я для тебя делаю. В какой-то момент я решил, что ты просто сдерживаешься. Если тебя вывести на эмоции, в один из случаев ты будешь не драться, а сделаешь что-нибудь другое. Но эй, я в больничной палате с сотрясением, потому что ты неверно оценил мой подарок. Хорошая же была портупея, сам выбирал, чтобы сочеталась с остальным…» Ох. Да, это. Чуя помнит кожаные ремни, подброшенные ему в кабинет на семнадцатилетие. Он также помнит, что к подарку приложили купон на скидку в интим-магазине: там ещё на картинке был худенький юноша с кляпом во рту, ошейником и пробкой в виде собачьего хвоста в заднице. Дазай правда не понимает, почему Чуя тогда ему за подобное разбил графин о голову? С другой стороны, понимает Накахара, нервно пыхнувший сигаретой, сейчас это воспринимается иначе. Сильно иначе. По скулам плещет горячим. «…но я пытаюсь, честно, — продолжает Дазай из прошлого, — потому что уверен, что правильно интерпретировал твои взгляды и поступки. Ты сам знаешь, о чём я говорю. Поэтому, когда прочитаешь всё, вспомни, что сам просил быть честнее и сделай для меня то же самое». Лист из блокнота скомкан, а ещё какие-то слова внизу перечёркнуты тёмными чернилами так сильно, что их не разобрать. Дазай явно собирался отдать это письмо, но так и не сделал этого. На уровне груди просыпается что-то тяжёлое, но мягкое в то же время. Как будто огромный мохнатый монстр расправляет когти и утробно урчит. «Чуя, — говорит Дазай в следующем послании, — возможно, ты до сих пор не заметил, но ты вообще-то мне нравишься. Не в том смысле, в котором тебе самому нравятся эти ужасные шляпы и горькие сигареты. Если ты, конечно, не хотел бы трахнуть свою шляпу. Я бы не удивился…» Эта бумажка тоже скомкана, оборвавшись на самом интересном. Очевидно, что Осаму понял: его несёт куда-то не в ту степь. У самого же Чуи полыхает лицо и тлеет сигарета, про которую он совершенно забыл. Так. Так. Ладно. Кажется, у них тут случилось недопонимание. Охренеть какое недопонимание, чтоб его! Он спешно ищет следующую попытку Дазая признаться и с замиранием сердца вчитывается в строчки. «Чуя, чтоб тебя, давай сначала. Включи свой миниатюрный мозг и осознай всё, что я тебе сейчас пишу, сделай одолжение. Первое: ты мне, кажется, нравишься. Второе: возможно, я хочу тебя. Третье: если это не возможно, а точно, то я на всякий случай посмотрел несколько видео в Интернете о первом опыте однополого секса. Смазку…» Чуя почти разочарованно стонет: Дазай из прошлого, видимо, куда-то спешил, потому что предложение снова не закончено. От чего так сильно захотелось узнать подробности остального письма, Чуя не знает. Но упорно пытается выбросить из головы образы того, как Дазай Осаму образца семнадцати лет смотрит гей-порно и записывает себе, что купить в аптеке. «Чуя, — очередное, уже законченное письмо вновь начинается с его имени, — я долго думал и решил извиниться. Наверное, тебе это показалось грубым. Я имею в виду, тот стакан воды, который я тебе в лицо выплеснул. Рука сама дёрнулась. Вообще это потому, что я был обеспокоен тем, что ты всё поймёшь. Ты просто проснулся раньше нужного, не осуждай меня! И вообще: я первый шаг сделал, теперь твоя очередь. Дазай» — Да ты спятил?! Как я ещё должен был отреагировать?! — возмущённый, Чуя комкает это послание из далёких шестнадцати лет и швыряет в сторону. О, конечно, чёртов Осаму-я-сам-себе-на-уме! Это было первое пробуждение Накахары после Порчи, тогда, после войны против Верлена. Он не мог нормально шевелиться, не мог дышать привычно, с трудом стащив с себя маску искусственной подачи кислорода, не мог думать и нормально осознавать себя. И всё же ему удалось повернуть голову, чтобы увидеть возле своей постели прикорнувшего Дазая. У него было посеревшее усталое лицо и сухие губы, мелкие ранки вокруг костяшек пальцев. Весь какой-то сгорбленный и потерянный, он спал тревожным сном и тяжело неровно дышал. В тот момент Чуя впервые пожалел, что не отдал ему своё признание: может быть, эта сторона Дазая, беспокоящаяся и стерегущая его покой, приняла бы всё правильно. — Эй, — изо рта вырвалось каркающее сипение. Чуе пришлось откашляться, чтобы позвать ещё раз: — Дазай… Спустя секунды он убедился, что нет — Дазай не должен узнать о грёбаных чувствах. Потому что едва он проснулся и нервно вскинул голову, ему хватило нескольких мгновений, чтобы пройтись настороженным взглядом по телу Чуи, вернуться к его лицу, а затем нервно хихикнуть и схватить наполненный водой стакан с прикроватной тумбы. Ледяные капли осели на волосах и коже изумлённого Накахары, который только и мог смотреть, как Тёмного Гения и Конченого Придурка выметает из палаты. Видимо, это у него были такие проявления эмоций. А потом жалуется, что Чуя в ответ дерётся: недалеко ушёл вообще-то! «Чуя, я решил рассказать тебе о сложных чувствах. Чувствах, которые ты испытываешь, встретив кого-то умного и начитанного. Чувствах от встречи с кем-то красивым, завораживающим своей утончённостью и внутренней силой. Чувствах от знакомства с кем-то потрясающим. Эти чувства, должно быть, то, что ты испытываешь при взгляде на меня. И я понимаю и благосклонно принимаю их» — Ах ты сука, — в сердцах смеётся Чуя и уже это послание не портит, складывая к остальным прочитанным. Теперь он понимает. Знает, зачем Дазай отправил его сюда. Чёртов придурок Осаму, такой же искалеченный во всём, что касается искренности. От увиденного теплеет в душе и даже трепещет что-то на уровне живота. Пузырится, как шампанское, и плещет неуверенной улыбкой. Чуя пока не знает, что будет делать с этим всем, но… Ладно. Новая встреча, вероятно, не окончится смертью Дазая, как хотелось изначально. Может быть, они даже смогут поговорить по душам впервые за столько лет. Ему не хочется думать, что вот это облегчение и стопка писем — то, чего не хватало в жизни. На полу и столе остались последние короткие записки, которые Чуя перебирает с вернувшимся на скулы румянцем. Оказывается, Дазай не умеет признаваться в любви, зато умеет рассказывать о том, какие сексуальные предпочтения у него появились после знакомства. Бинты, затянутые на манер удавки до приступов мутной асфиксии; чокер и короткий поводок, обёрнутые вокруг шеи Чуи; пятна укусов на внутренней стороне бедра и истекающий смазкой член, проникающий между губ; коленно-локтевая и упругий язык, растягивающий колечко мышц; поза наездника, в которой сидящий сверху Чуя мог бы управлять процессом и держаться за чужие растрёпанные волосы; прижатый к постели Осаму, по груди которого ведёт оголённая стопа, задевающая соски. Ладно. С этим… С этим можно жить, наверное. Чуя поднимает взгляд от откровенно порнографических описаний и таращится на тёмную псевдо-кухню. Ему было смешно от чужой неловкости в первых сообщениях, но в отличие от Дазая, он хотя бы не расписывал всё настолько далеко. И даже думал об этом всего единожды! Ну, может пару раз. Или десять. Но точно не об ошейниках и наступи-на-меня-сенпай практиках! От заполнивших голову картинок избавиться сложнее, чем от невроза. Слишком ярко и слишком подробно! Чуе даже кажется, что он слышит, как вскипают его мозги. У этого процесса и звук есть — вой сирены. Точно, здесь только аварийная сирена и… Он моргает, когда понимает: это не в голове. Подорвавшись с места, Накахара оглядывается, машинально зовя к себе Смутную Печаль. Извещатель в квартире, что удивительно, не отключён от сети, как всё остальное, и сейчас разрывается оповещением об эвакуации. Ему вторят другие такие же из соседних квартир, а потом и топот ног по лестнице. — Что за хрень?.. Чуя уже собирается направиться к выходу из квартиры, прислушиваясь, но что-то заставляет его остановиться. То ли чуйка, то ли опыт мафиози, но ощущение такое, словно ему в затылок тычут дулом винтовки. Холодная волна стекает по мозгам, заставляя выстроить вокруг себя алую стену гравитационного поля и только потом обернуться. Как в застывшей съёмке, он видит нечто совершенно удивительное: шторы колышутся от лёгкого ночного ветра, в распахнутом окне видно край звёздного неба и серп растущей луны. И зависшую в воздухе гранату без чеки, которая, звякнув о подоконник, катится по полу. У Чуи есть всего доли секунды, чтобы возмущённо заорать «Блять!» и одним сильным пинком отправить снаряд обратно из комнаты. Объятая красным, граната описывает неправдоподобную линию, взмывает в воздух и разрывается где-то над домом с грохотом салюта. — Блять, придурок чёртов! Ты совсем спятил, гнида ты конченая?! — Накахара точно уверен в личности отправителя, а потому, не стесняясь, орёт матом, высунувшись из окна. — Психопат! На улице, рассыпавшись вокруг дома, стоят удивлённые до глубины их грешных душ соседи, и только в проёме мелькает бежевый плащ. Чуя со скрипом закрывает окно, резко зашторивает его, частично сорвав занавес с петель, и бросается к двери. За ней раздаются быстрые шаги, и стоит ей распахнуться, Накахара хватает за грудки влетевшего Дазая, притискивая его к стене. — Что это было, скотина? — шипит он… Хотелось бы в лицо, но выходит только в травмированный подбородок. Пнув чужие бёдра, Чуя заставляет колени Осаму согнуться и повторно выдыхает уже в губы: — Ну?! — Не нервничай так, Чуя-кун, — почему-то Дазай очень весел и бодр, даже слишком для человека, только что объявившего себя террористом. — Я же активировал эвакуационное оповещение, а ещё вызвал пожарных и полицию! Они будут здесь через… — Да мне плевать! — рявкает Чуя и бьёт лохматый затылок о стену. — Ты только что чуть меня не подорвал, нахрена было отправлять сюда?! В темноте квартиры мерцающие карие глаза кажутся действительно огромными. Накахаре стоит огромных усилий не утонуть во взгляде, но он слишком взбешён, чтобы не всплыть сразу же. — Я… Я тут вспомнил, — рассеянно бормочет Дазай, — что помимо некоторых важных посланий тебе оставил тут ещё и пару очень конфиденциальных данных. — Каких? — хмурится Чуя. — Я ничего не находил. Осаму моргает, глядя на него удивлённо, а потом облегчённо вздыхает. — Отлично! Прекрасно, тебе и не нужно. Хорошо, что я успел, прямо как в прошлый раз и… — Стоп, — Чуя прерывает частящий поток, заткнув Дазаю рот ладонью. Он с явной угрозой шепчет: — Стоп. Как в прошлый раз. Ты… Чёрт. Ты что. Взорвал мою машину из-за этого?! Брови Осаму приподнимаются жалобным домиком, а он сам страстно качает головой. Стоит Чуе надавить пальцами на ушиб под челюстью, Дазай сдаётся и медленно кивает. Потом зачем-то открывает рот и кусает Чую через перчатку, попутно обслюнявив её. — Ты нормальный?! — Так я говорить не могу, пока ты мне рот зажимаешь! — Дазай вздыхает и закатывает глаза. — Ну… Я когда уходил, написал тебе ещё одно, последнее письмо. Прощальное. Положил тебе в бардачок, запер дверь и ушёл. Потом… Потом понял, что, наверное, поспешил с этим и лучше тебе его не видеть. Вот. С губ Чуи срывается нервный смешок. — Ты точно поехавший, — растерянно произносит он. — Ты взорвал мою тачку, потому что положил туда письмо с признанием, которое я не должен был видеть? Почему, чёрт возьми, просто не открыл дверь и не достал его? — Я не подумал об этом. Действовал наверняка, — отвечает Дазай так, будто услышал какую-то глупость: будучи уверенным в своей гениальности. — А. Чуя издаёт невнятный звук и отпихивает от себя чужое тело, приложив его ещё раз о стену. Вскидывает руки, нервно трёт затылок, упирает ладони в бока и обводит взглядом усыпанное письмами помещение. Потом шлёпает себя ладонью по лицу. — Чёрт побери. Знаешь что, Дазай? Я думал, что самым большим кошмаром моей жизни был Арахабаки. Но нет. Потом я думал, что этот кошмар — мои чувства к тебе. Но нет. Потом я решил, что ужаснее тех твоих фетишей про то, чтобы я на тебя наступил, ничего нет. Хер там плавал! Ты — мой самый большой кошмар! Вот весь ты, придурок, целиком, и всё, что с тобой связано! Как вообще ты предлагаешь мне с тобой общаться, если… — А, — вдруг повторяет за ним Осаму, и Чуя осекается. — Так значит, ты всё-таки видел те… Конфиденциальные данные. И про минет, и про римминг, и про ошейники?.. В свою защиту скажу, что это не противоречит нормам морали, но, если что, — мне и на них плевать. И если ты согласишься, то я всё ещё предлагаю попробовать. Мои вкусы довольно постоянны, знаешь ли. Он продолжает нести ещё какую-то бессвязную чушь про эксперименты в постели, позы и игрушки, а Чуя оборачивается. За открытым окном слышно полицейские сирены и звуки пожарных машин. Он по-прежнему стоит в крошечной необжитой квартире, купленной лишь для того, чтобы хранить признания в любви. Он только что выбросил наружу гранату, которой его подорвал объект воздыхания, лишь бы Чуя не прочитал ничего о фетишах и не испугался близости раньше времени. И вся причина этому стоит за его спиной сейчас и рассуждает о сексе, потирая ушибленный подбородок. — Значит так. Я об этом пожалею, блять, уже жалею, честно говоря. Но я согласен попробовать поговорить — поговорить, Дазай, не минет! В одном случае: если расскажешь, что было в последнем письме, которое ты в машину положил. — Чуя, я не помню, что там было, столько лет прошло!.. — Назови пароль от сейфа Токийского Синдиката. — Восемнадцать, сорок пять, триста пятьде… — Вот и я об этом же! Дурака не включай и не пытайся начать наши отношения со лжи! Чёртов Дазай Осаму. Чёртовы письма. Чёртовы чувства к чёртовому Дазаю Осаму и его чёртовым письмам. С другой стороны. Разве у них всё бывает, как у нормальных людей?