Украдкой

— Можешь открывать глаза. Он убрал ладони с её лица, и Люмин моргнула. На скатерти перед ней стояла совершенно непримечательная бутылка, немного запотевшая, слегка пыльная, без этикетки, как будто бы с водой, и рядом с ней — гранёный маленький стакан (у них было какое-то особое название в Снежной, но Люмин его так и не запомнила). — Ты решил дать мне воды? — поинтересовалась она, косо глядя на Аякса. Он засмеялся: смех у него был лёгкий, как прибой или припрыжка, и чрезвычайно незаразительный — может, потому что смеялись они с Люмин всегда по диаметрально противоположным причинам. — Можно и так сказать! — После нашей следующей битвы тебе это понадобится больше, чем мне, уж поверь, — он проигрывал ей почти каждый чертов раз, даже в спаррингах без Глаза Бога, даже в рукопашном бою, хотя Люмин была ниже на голову и никак не сильнее. Иногда это казалось ей почти подозрительным, но только не сейчас. Сейчас подозрительным выглядело другое. Аякс обезоруживающе улыбнулся: — Меня восхищает твой энтузиазм. Но ты мне льстишь, комрад. Это напиток для победителей, а не проигравших. Она моргнула ещё раз и перевела взгляд обратно на бутылку. Где-то здесь у неё из-за спины должна была начать возмущаться Паймон, но она ещё спала в обнимку с Тевкром, когда Тарталья выкрал Люмин из комнаты на секунду со словами «у меня для тебя подарок». Конечно, ей следовало догадаться, что тут есть подвох. С самого дня их знакомства подвох стоило ждать абсолютно везде. — Огненная вода? — Знаешь, как говорят: не попробовать огненную воду значит не побывать в Снежной. Оно того стоит, поверь мне! Люмин гостила у них уже две недели. За это время она успела перебить с полдюжины снежных кабанов, убежать от белого медведя, попробовать самый настоящий борщ, проиграть Тоне в снежки, победить Тоню в снежки, выслушать вместе с Тевкром половину снежненских сказок, сыграть на балалайке и надеть вручную связанный свитер, и вот теперь Тарталья одной фразой размашисто перечеркнул весь её богатый культурный опыт путешественницы. Свитер был на ней прямо сейчас; он кололся и от него чесалась шея, но совесть не позволяла Люмин его снять — мама Аякса страшно обрадовалась, когда он ей подошёл, да и тепло никогда до этого ей не мешало. Всё-таки в Снежной было холодно. Но сейчас Люмин молча сняла свитер и решительно повязала на талии за рукава. Тарталья скользнул по ней любопытным взглядом, не то оценивая, не то примеряясь. Он делал так почти всегда перед их сражениями. «Правильно,» — подумала Люмин, — «схватка сейчас будет не на жизнь, а на смерть.» — В Мондштадте мне было бы запрещено, — напомнила она, скрестив руки на груди. — Ну, мы не в Мондштадте, — Тарталья подмигнул ей, как шальной подросток, — и даже если бы были там, я не вижу ничего противозаконного в том, чтобы попробовать что-то новое. Или ты испугалась? — Я не боюсь ничего, что ты можешь мне предложить. — Великолепно. Он вскрыл бутылку, отсалютовал Люмин пустым стаканом и налил ей. Люмин запоздало поняла, что стакан там был только один — Тарталья не собирался пить вместе с ней; и учитывая слухи про то, как Дилюк Рангвиндр, хозяин винокурни «Рассвет», перепробовавший, наверное, тьму тьмущую вин, потерял сознание от одного стакана огненной воды, Люмин едва ли ждала участь получше. Не то что бы она считала себя хуже Дилюка, скорее… не слишком верила в свою устойчивость к алкоголю. Этот рыжий нахал возмутительно легко взял её практически на слабо. И она практически повелась. Возможно, ей не следовало так сходу ему дерзить, а уж тем более после этого соглашаться на всё, что он предлагает. Это одиннадцатый Предвестник Фатуи, в конце концов. Не мог же он быть с ней таким лапочкой просто так. Люмин гостила у одиннадцатого Предвестника Фатуи уже две недели, понравилась его маме, подружилась с его братьями и сестрой и обыграла его самого в догонялки. Одиннадцатый Предвестник Фатуи шепотом попросил её не называть его Чайльдом хотя бы сейчас, потому что он не хочет мешать работу и семью, и мысль о том, что он считает её семьёй, почему-то согрела Люмин гораздо лучше любого свитера. Одиннадцатый Предвестник Фатуи наполнил стакан едва ли на треть и протянул ей с такой торжественностью, что это выглядело несколько по-дурацки. Рука Люмин едва заметно дрогнула, когда она принимала огненную воду из его рук — Тарталья не то не заметил, не то проигнорировал. — У нас в таких случаях говорят «за Царицу». Можешь придумать что-нибудь похожее, — пошутил Тарталья. Люмин нервно хихикнула и ничего не ответила — ей не за кого было пить. Отступать было поздно и некуда. Она зажмурилась, глубоко вдохнула и опрокинула содержимое стакана себе в глотку. Горло обожгло одновременно холодом и горечью, в голове закружилось, к груди прилило что-то дурманяще-бодрящее. В следующее мгновение координация её покинула, ослабевшие ноги подкосились, и Тарталья подхватил её, ещё не успевшую окончательно упасть, в свои объятия. — Ну как тебе? Бодрит, скажи? — весело и нетерпеливо спросил он, но Люмин, слишком занятая тем, чтобы вцепиться в него мертвой хваткой и не вывалиться на пол, как мешок редиса, ничего не ответила. Какой-то обрывок его фразы утонул в шуме в ушах — как будто волнами вымывало силы. — …комрад? Она нашла в себе храбрость прокряхтеть только короткое ошарашенное «ох», и Тарталья ещё сильнее сжал её в руках, придерживая подмышками, чтобы она могла кое-как встать. — Люмин? Он приподнял её за подбородок, озабоченно всматриваясь в лицо; его собственное лицо привиделось Люмин размытым, неожиданно белым и нахмуренным. Она заглянула ему в глаза — туманно-синие, как предрассветная дымка в лесу Тиндзю. Дурацкое сравнение. Ей вдруг невыносимо захотелось его поцеловать. Люмин почувствовала, как напрягаются его плечи, когда она попыталась выпрямиться; заметила, как расширяются его зрачки, ощутила грудью, как начинает быстрее биться чужое сердце, как он замер, когда она из последних сил потянулась к его губам, и это было последнее, что она запомнила, прежде чем потерять сознание. * * * — Потому что надо думать, прежде чем спаивать девушку, которая в жизни ничего крепче яблочного сока не пробовала! Аякс нервно отряхнул ладони, поправил перчатки и воротник. — Не кричи на меня, ладно? Я испугался. Я подумал, что это будет весело, а потом она ушла в отключку у меня на руках! — Это можно было предсказать, знаешь ли, — фыркнула Тоня, и он виновато вздохнул. Сестра посмотрела на него снизу вверх, тоже вздохнула и робко подалась вперёд, чтобы обнять. Аякс, помедлив, обнял её в ответ, и на душе стало немного легче. — С ней всё будет в порядке, — пробубнила она ему в плечо. — Зайди к ней, а я пока прослежу, чтобы Паймон не начала её искать, когда проснётся, иначе тебе не сносить головы. Она себе даже не представляла, на что это маленькое визгливое безобразие способно было в ярости, но Аяксу совершенно не хотелось проверять — он только кивнул, прошептал, наверное, сотое за последние двадцать минут «спасибо, Тоня» и, скрипнув дверью, проскользнул в собственную комнату. Люмин лежала на его кровати и смотрела в потолок. Солнечный луч, льющийся из приоткрытого окна (он попытался проветрить комнату, как ему посоветовала Тоня), делал её светлые волосы совсем белыми, почти копной света — он невольно залюбовался на долю секунды, прежде чем закрыть за собой дверь. Когда Аякс вошёл, Люмин перевела взгляд на него и заёрзала, а у него вдруг душа ушла в пятки, как будто ему снова двенадцать и он только что попал снежком в окно маминой комнаты. В любой другой момент он бы начал перед ней игриво раскланиваться, извиняясь за беспорядок, благо что ему и впрямь стало немного стыдно за неряшливо заправленную постель и хаотично разбросанное по комнате оружие, но сейчас это волновало его в последнюю очередь. — Ты… проснулась, — сказал Аякс, как последний придурок. — Как твоя голова? — Бывало и лучше, — пробормотала Люмин. — Больше никакой огненной воды. Он спешно подал ей стоящий на тумбочке стакан с водой. Люмин смерила его подозрительным взглядом. — Просто вода, — уточнил он, — чтобы тебе полегчало. Моя сестра помогла перенести тебя сюда. Знаешь, я ведь перепугался. Люмин едва коснулась губами воды и отставила стакан в сторону, не обращая внимания на то, как Аякс хмурится. Он хотел было сказать что-то ещё, но она, отвернувшись к окну, заговорила первая: — Я пыталась тебя поцеловать. Если бы он сейчас пил, он бы точно подавился. Вместо этого он степенно присел в кресло рядом с кроватью и потёр лоб. Аякс искренне надеялся, что она забудет, и теперь, когда возможности замять тему у него не осталось, просто отмахнулся, неуклюже, как ребёнок: — Не думай об этом, комрад. Я делал вещи постраннее, когда напился в первый раз, ха-ха. Устроил кровавую баню и медленно, мучительно, по одному отрезал врагам родины пальцы, пока от их криков не начало звенеть в ушах. Так он и протрезвел. — Я не об этом. О нет. — Я… не помню, чем это закончилось. — Ничем особенным, поверь мне. Ты почти сразу уснула, как младенец, я даже отреагировать не успел, — он усмехнулся, но, судя по реакции только сильнее напрягшейся Люмин, усмешка вышла кисловатой. — Я совсем не так себе представлял этот момент, если хочешь знать, так что… ничего не произошло. Можешь забыть с чистой совестью. Люмин уставилась на него с совершенно нечитаемым выражением лица. — Значит, ты его себе представлял? — ехидно переспросила она. — Иногда очень сложно удержаться от соблазна тебя поцеловать. Как когда ты приставляешь меч к моему горлу. Люмин хмыкнула так, что невозможно было понять, удивилась она или нет — Аякс всё же склонялся к тому, что она читала его насквозь примерно с того момента, как он попытался уничтожить Ли Юэ исключительно из чувства оскорблённого достоинства. Нет, конечно, это случилось не совсем так, но он до сих пор чувствовал себя самую малость униженным, когда вспоминал про эту некрасивую историю с Синьорой. Как хорошо, что сейчас она уже кормила червей — не было нужды предавать Царицу, мстя другим её вассалам, а то экий был бы конфуз. — Иногда я совсем не понимаю, что у тебя в голове. — Правда? Мне казалось, ты понимаешь это лучше, чем кто угодно. Я бы захватил с тобой мир. — Ты уже говорил. — Всё равно. Предложение в силе. Она ему улыбнулась — той самой своей лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая, тем не менее, освещала её глаза, её лицо, комнату и весь мир заодно; тот самый мир, который он хотел захватить и который в этот самый момент прекратил иметь хоть какое-то значение. Аякс вдруг очень захотел, чтобы она гостила у них ещё немного, жизнь или две, чтобы она не шла на аудиенцию ни с какой Царицей и не сражалась ни с какими Предвестниками, чтобы он не вырывал конечности предателям во время каждой второй пятничной прогулки, а оставался в их доме, рядом с ней, со своей семьёй, всегда. Он бы покупал им самые лучшие сладости (Паймон очень любила снежненские леденцы и пряники), играл с ними в снежки каждый день, рассказывал страшные истории по вечерам возле камина, глядя, как огонь отражается в янтарных глазах Люмин тёплыми ласковыми искрами. Они бы охотились наперегонки, и стрелял бы он только в медведей, а не в людей, и им обоим больше никогда не пришлось бы просыпаться из-за кошмаров. Сказка, конечно. Неосуществимая, но красивая. — Эй, комрад. Она подняла на него глаза. — Всё ещё хочешь меня поцеловать?