Хризолит

      В рассветном лесу было свежо и ясно. Только открывавшее свои сморённые туманной ночью веки солнце медленно, мазок за мазком, красило остроконечные верхушки прадедов-сосен. Под их велико раскинувшимися ветками, будто дитя, расползались небольшие берёзки, прятавшиеся под благоугодную защиту. С ними всегда делились и теплом, и солнечными лучиками, и живительной дождевой водицей, оттого и росли они припеваючи, то тут то там вытагиваясь и красуясь своими изящными тонкими веточками, зелёными листочками. Танцевали они яркими красками, разбрасывая среди угрюмых и чёрствых сосенок залихватскую радость и красочность.       Много чего таил в своих глубинах этот отрадный сердцу лес – и горе схоронены здесь, и счастье. Под кустами малины разорена зайчишья норка и багровый след с острыми полосами ещё тянется сквозь неведомые тропинки, но новый выводок птенцов лишь вчера взмахнул окрепшими крылышками и поднялся вверх из гнезда. Также как и вернулась вчера краснющая да довольная девица со свидания с милой подругой, так и сегодня, не успев омыться в лучах великого божества, Бервальд шагал к своей погибели. Он взыдмался подгору, и под сапогами его хрустела и шипела земля, словно сопровождая его в последний путь змеиными шёпотками.       Не было боли, не было отчаяния, лишь одно снедающее с головой сожаление. Он ошибся во многом, и не сумел попросить прощения, так что теперь умереть хотя бы от рук возлюбленного друга представлялось сродни милосердной подати. Будто он должен был умереть в жестокой сече, без шанса на выживание, но лишался жизни в тихом и покойном сне незадолго до того. А перед глазами Тино, только Тино с его вечно сияющими глазами, озорной улыбкой, со смешным слегка вздёрнутым носом, манерой пошучивать и говорить за них двоих. Бервальд всегда слушал, Бервальд всегда наблюдал и растворялся словно кристаллики соли, брошенные в котелок. Тошно было от себя самого, от того насколько всё неверно и глупо вышло, только из его собственной тупости и упёртости.       Поднявшись на пригорок, свей ровным шагом вступил на опушку леса, и вскоре, идя знакомой дорогой, в последний раз исчез под его тенями и листвой. Провожающие его глазами Ингрид, Кетиль, Миккель, Астрид и Хельга, стоящие у подножия, разом опустили голову и зашептали молитвы, прося для брата благого пути и достойной смерти. Кетиль единожды громко втянул носом воздух и больше от него было слышно ни звука, только плечи его иногда сотрясались, в перерывах между словами.       Тино сидел под деревом и пустым взглядом следил то за полётом случайно птицы, то за пробуждением бабочек и ос, то за просто мимопроплывающими облаками. Сердце, стенающее, ноющее и истязающее, молчало. Как будто у него его вовсе не было. Все плохие чувства: страх, злость, сомнение – всё, расстаяло с предрассветной тишиной, точно также как и всё хорошее. Внутри царила такая долгожданная тишина, которая теперь словно проклятье душила бедного фрира изнутри. Он понимал, что ему нужно трястись, отчаиваться, может даже плакать, но ничего из этого не хотелось. Думалось что вот, скоро всё будет позади, и после того, как он отмоется от крови и сожжёт ритуальные одежды всё пойдёт как раньше. Поскорее бы только.       В руках он крутил кинжал с ярко-чёрным лезвием. Это был не металл, но чистый, островыточенный обсидиан, зияющий темнотой ночи и забирающий всё, чего коснётся его лезвие. Фриры всегда использовали такие ножи, когда следовало покарать чужую душу и направить её сквозь решётку беспросветной мглы на расправу к богам. Под солнцем он сиял, однако Тино не мог даже на мгновение удержать на нём свой взгляд – ему становилось страшно, вся сухая гармония вмиг рушилась и он начинал осознавать что ему нужно сделать. Обсидиан сжирал не только душу убитого, но частичку его обладателя. Тино боялся, что его душа вытянется вся без остатка. То, что вчера казалось правильным и справедливым теперь казалось бессмысленным и бесполезным. Что он, не любит Бервальда? И правда может убить его, глазом не моргнув? Это всё чушь, и очень хотелось сказать это прямо ему в лицо, но тогда в памяти всплывало порванное ухо и мучительную пустоту вместо зелёной серёжки. Тино медленно опустил голову на колени, задумываясь, а для чего было это всё? Все эти чёртовы двадцать лет они зачем? Чтобы заявиться из каких-то дальних путешествий и ещё раз его унизить? Всему миру рассказать, что этот болтун и дурачок фрир мне больше не по нраву?       Ему хотелось закричать, он уже закусил губу, дабы сдержать наполненный горем крик, но в ту же секунду послышалось шуршание обуви и Бервальд, сойдя с дорожки, очутился на запрятанной, совсем крошечной полянке. Тино поднял расстерявшиеся глаза и почему-то неожиданно выдал:       – Здравствуй.       – Здравствуй, – Бервальд, тоже от неожиданности, внезапно ответил, хотя всю жизнь до этого ограничивался обычным своим "Мм", бывшим ответом чуть ли не всё подряд.       Замолчали. Яркие в рассветных лучах зелёные глаза неотрывно смотрели в чужие, и в них можно было прочитать слишком много, что не описать словами. Будто этот год, истраченный на бороздящем море судне, пролетал у каждого из них в отражении зрачков, и они будто пытались уж не словом, а мыслью убедить друг друга, расставить всё по своим местам. Напрасно. Пустое место в ухе жгло сердце Тино горькой обидой, а Бервальда съедала мучительная вина, не дававшая толком разъясниться. В груди у Тино вновь кольнуло, на этот раз так сильно и резко, что руки его выпустили кинжал и он закашлялся, чувствуя как сеточка боли расползается по внутренностям. Бервальд тотчас дёрнулся к нему, но силой остановил себя, понимая что всё, всё это происходит из-за него. Какое он имел право подойти, спросить, обнять и приголубить, даже если хотелось ему этого больше жизни. Всё равно сегодня он с нею простится.       – Вставай в круг! – ещё хриплым, но решительным голосом приказал фрир. Поднимаясь, он держался за грудь, но кинжал в руке стиснул крепко и в глаза Бервальду более не смотрел.       Божественный суд всегда проходил на рассвете, чтобы осуждаемая душа лишилась бренного тела когда боги ещё новы, добры и милосердны. На земле чертился священный круг – место, в котором и будет происходить действо, а по бокам выходили и сходились, сужались и расширясь, переплетались будто ленты, линии рун. Красивые засечки у самых краёв украшались ныне разноцветными камнями, потому как в суде участвовал фрир. Они оба становились друг напротив друга и дрались насмерть под зорким приглядом богом, ведь тот, кто победит будет прав. Перед богами ложь победить не может.       На Тино была белая рубаха, без каких-либо узоров, только подпоясанная алым кушаком, ноги были босые. Бервальд тоже разулся, ощущая грубой стопой пересыпающуюся плодородную землю. Стоять друг напротив друга было как-то нелепо, свей даже позабыл вытащить из ножен кинжал – словно нет всех этих печально-торжественных линий вокруг них, и нет меж ними никакой ссоры. Но вот ласковые лучики омовели священный круг и хладное дыхание смерти смешалось с горячим, соединившись прямо перед тем, как Бервальду в щёку воткнулось что-то острое. Лицо окропило кровью, и та потекла, падая первыми каплями виновника, задоря довольно потиравших руки богов, чью душу на растерзание сегодня заберёт обсидиановый клинок.       Колючая боль потекла вместе с кровью, а Бервальд едва увернувшись от следующего безжалостного замаха, направленного ему в шею, наконец дрожащими руками схватился за рукоятку кинжала. Взгляд Тино, что он успел перехватить, сиял ледяной жестокостью, словно зимнее сверкание поселилось у него в глазницах, сшитое только из ненависти и отчаяния. Ему было оглушающе больно, будто поранив только щёку, он отрезал ему всю пялицу, и оттого горький туман стлал взор, оттого лезвие в его руках дребезжало и рвалось – оно чувствовало нерешительность, чувствовало безудержный, животный страх, и противилось слабому духу. Тино никогда не считал пощаду и любовь проявлениями слабости, и увидев как алый ручеёк водопадом от носа до уха марает одежду и твердь под ногами, затрясся сильнее. Он хотел быть безжалостным, но разум, взбодрённый запахом свежей крови, взметнулся и высвободился наконец от мучительных оков. Что он творит?! Зачем ему?..       Рука против воли, ведомая одними только разгорячёнными и распоясавшимися божками, жаждавшими вкусной добычи, сама сделала взмах. Рукав Бервальда с треском повис, но плоть осталась нетронутой. Тино мог слышать как недовольно завопил клинок и сморщился от этих гадких, мерзких стонов. Бервальд же, наполняясь новыми кипящими чувствами неминуемой погибели, смешанной с азартом боя, выловил эту возможность и ловко сбил его с ног, толчком под колени. Тино грохнулся наземь, и проклятое лезвие вылетело у него из рук. В голове на мгновение стало пусто.       Бервальд ринулся скорее придавить его к земле, чтоб обездвижить, но замер, когда в поднятом взгляде увидел лишь страх, отчаяние и тоску. Он примёрз, застыв будто деревянная болванка в глупой позе, но звенящая пустота у Тино в голове резко заполнилась мириадами смыслов и, не разбираясь в том, какая ниточка вьющихся клубков пряди верна, он с остервенением пнул свея ногой. От неожиданности тот точно также полетел вниз, а вскачивший словно молодой олень фрир, успел схватить его за руку, вырвать клинок и свалиться следом за ним. Остриё тотчас направилось Бервальду аккурат в горло.       Странная, неумелая и глупая вышла драка. Кто смотрел со стороны – нахохотался бы вдоволь. Бервальд не думал, что Тино настолько силён, что повалит его за парочку движений, а Тино не знал, что же теперь делать. Всё, казалось, предельно ясно. Возьми да и воткни поглубже, чтоб с хрустом лезвие вошло не только в горло, да и в почву. Но он не мог, не мог! Он дышал, судорожно глотая воздух и никак не мог почувствовать его вкуса, ощутить хоть что-то. Как будто болтался на верёвочке или уже летел бесконечную пустоту, и лишь бесполезное тело, сжатое между его бёдрами имело смысл. Красное пятно на щеке размывалось перед взором, чужая тяжело вздымающаяся грудная клетка продавливала его собственную, лихорадочные, безумные глаза цвета красивого нежного аквамарина глядели только на него. Нет и не было ничего дороже, ничего прекрасней и ничего несчастней, чем эти самые глаза. Тино ощущал, как всё его тело потихоньку, со зверской беспощадностью разрывалось на части. Он приблизил кинжал и упёр его в самую кожу. Кадык Бервальда дёргался, но взгляда тот не отводил. От плещущихся там надежды и истошной мольбы, пробирали мурашки.       – По всем возможным законам, я должен убить тебя... з-за издевательство над моей честью, за ... за то, что ты заставил меня согрешить перед богами, – судорожно сглатывая, дрожащим голосом он пытался зачитать приговор. Хотелось орать, хотелось плакать. И холодные стеклянные слезинки уже проступили на подрагивающем лице. – Ты... ты.. просто..       Ужасно упрямый, самодовольный, молчаливый идиот. Тино силился выдавить из себя хоть звук, но все его попытки шли насмарку. Ничего не выходило и они обменивались взглядами больше, чем словами.       – Я не выкидывал серёжку, – сухой, как засушенный лист лаврушки, язык наконец-то отлип от нёба. У Бервальда прорезался хрипящий голос. – Я никогда её даже не снимал.       – Что ты.. – недоверчивость, насторожённость блеснули и засияли слабым блеском. Он отчаянно сопротивлялся порыву безропотно поверить одним лишь этим словам и упасть в объятья Бервальда. Позабыть, как страшный сон.       – Она упала за борт, когда мне порвали ухо, – в перерывах между быстрыми выдохами, говорил он, чувствуя как громадный камень постепенно дробится и сползает с плеч. – Мне жаль...       – Это правда?.. Ты говоришь правду?! – в момент клинок исчез из его рук, и он уже, лихорадочно вцепившись в плечи Бервальда, смотрел на него округлившимися, затеплившимися надеждой глазами.       – Тино.       В нём было больше, чем все слова, все языки этого мира. Неосязаемая, невидимая, но прочная нить, душившая их обоих удавкой, расслабилась и Тино впервые вдохнул свободно. Этот нежный упрёк, протёршийся сквозь всё тело, засвербил у него где-то в носу. Конечно, они же в святом кругу – никакая тёмная сила не заставила бы его сказать неправду. Боги рассудили как есть.       – Святые норны, – он обхватил и заслонил своё лицо чуть подрагивающими руками. – А я только что хотел перерезать тебе глотку.       Горячие, ядовитые слёзы потекли меж пальцами, забирая с собой всю, до последней капли, жгучую боль последнего года. Тино, не веря ногам своим, скатился с раненого Бервальда, не отнимая рук от лица. Он дрожал. Он испугался. Он мог убить его. Сам Бервальд поднялся и оперся на руки, и на ум сразу пришла мысль, что он, как тетева лука, с которой только что спустили стрелу. Внутри всё натянуто дребезжит, а мир слегка плывёт. Оправа со стёклышками слетела ещё в самом начале и наверняка разбилась, хотя об этом свей стал бы думать в последнюю очередь. Подумав слегка, он немного придвинулся к сидящему Тино, и ещё чуть-чуть и ещё. Так и оставшись незамеченным, Бервальд оказался вплотную и, ощутив как последние силы утекли сквозь пальцы, обронил свою голову тому на плечо.       От внезапности, тот дёрнулся, и показалось его красное от слёз лицо.       – Ну, ты, – всё что смог он прогнусавить, а потом, несмело потянулся, деревянными пальцами зацепил край рукава и бережно отёр ещё кровоточившую рану. Плотная полотяная ткань тут же окрасилась, зато Бервальд слабо улыбнулся и утомлённо прикрыл веки.       Светило солнце, пели птицы, земля нагревалась, а двое сидели, плакали от радости, корили себя за глупость.       Вдоволь навсхлиповавшись, поводив пальцами по родному лицу, Тино нырнул одной рукой за пазуху. Немного поискав, со вздохом он вынул вещицу, сжал в кулаке и, мотая головой во все стороны, чтобы удобнее было надевать, просунул голову в чёрную плетёную верёвочку. На ней, играя в лучах новорожденного солнца, красовался простой и тёплый крест. Не веря своим глазам, Бервальд потянулся и провёл перстом по его боку.       – Ты сохранил его?       – Сохранил. Сначала хотел бросить в огонь, но потом понял, что... что не смогу, – в тот момент, правда, иная мысль пришла ему в голову. Что не станет он, гордый и уверенный фрир, уподобляться предателю и расправляться со священной вещью также, как и он. Совершенно нелепо, но ничего с собой тогда он поделать не мог.       – Я рад, – тихо, на выдохе, произнёс он. Повернув изоборждённое лицо только что освободившегося от муки Бервальд с надеждой на него поглядел. – Я ни за что не стал бы избавляться от твоего подарка. Ты, ты дороже мне нежели всё злато этого мира, моё солнце и луна, море и звёзды. Моё сердце повязано и принадлежит тебе, распоряжайся им как душе угодно. Весь этот год, будучи на далёких берегах неверных богобоязненных народов я маялся страшной виной. Спроси Кетиля, он потвердит, что иной раз готов был кинуться в море, чтобы вплавь достичь родных берегов.       Тино фыркнул и щёлкнул своего любимого друга по носу.       – Прости за то, что из-за меня тебе пришлось пережить всю эту боль и унижения. Прости за то, что я не смог быть тебе хорошею парой, как ты того заслуживаешь.       – Гляжу, смертельные поединки в тебе охоту говорить вызывают, – беззлобно подтрунил Тино, шебуторя его волосы. Молчаливое фырканье стало ему ответом. Но с сердце немедля пропала вся тянущая смертельным грузом тоска, и сидеть на голой земле, чувствуя тепло под боком казалось высшей и ценнейшей наградой.       – У меня нет больше хризолита. Каждому даётся всего один камень, и теперь он безвозвратно потерян, – отводя взгляд в сторону, признался он, сожалея о такой великой потере. Слава Тид, что ещё большая потеря не случилась сегодня.       – Прости...       – Я уже простил, это ты меня прости.       – Нет, моя вина тут не только из-за серёжки. Помнишь, я ударил Эда, – невольно вспоминая себе все грешки, выпалил свей.       – Ну ты нашёл, что вспомнить, – совершенно неожиданно, губы его тронула очаровательная улыбка. Сердце Бервальда ёкнуло. – Он после этого как проклятый начал тренироваться, чтобы однажды тебе должок вернуть вдвойне. Ты его, в кое-то веки, от книжек оторвал, так что мне ещё и благодарить тебя надобно.       Они смотрели друг на друга, слабо и кротко, не смея поверить своему счастью. Как всё разъяснилось, велики боги и на этот раз не дали им совершить непоправимое. По закону однако...       – А-а-а, как нам отсюда теперь выйти? – Тино взъерошил свои волосы, лихорадочно соображая, что же теперь делать. Видимо, оттого, что все чувства наконец-то вышли наружу и его немного попустило, в нём заиграли новые силы. У Бервальда же наоборот едва хватало воли сидеть. Исполни кто его желание, то оказались они бы в родимом доме, на тёплой печке, в обнимку и заснули добрым сном.       Однако законы Божественного суда работали иначе. Не бывало такого, чтоб оба, сохранив себе жизнь, покинули заветный круг. Неужто даже боги благоволили им настолько, что не позволили расстаться так горько, раньше срока? Тино вымученно улыбнулся, с неохотой отстранил от себя Бервальда, груз чьей головы на плече был ему только в радость, и медленно приподнялся на ноги. Весь мир тут же вскинулся и заиграл тёплыми, миролюбивыми красками. Лучи ласкали, будто гладили по голове, а отброшенный в сторону кинжал притих и смиренно ждал своей участи.       – Знаю! – воскликнул Тино, стукнув ладонью об кулак. Вопрошающий взгляд он встретил сдержанной улыбкой. – Раз милостивые боги допустили нам остаться жить, – приговаривая, он опустился перед Бервальдом на колени, схватил его кинжал, и поднёс к своей ладошке. – Значит, и соединив нашу кровь, мы получим прощения. Я не держу на тебя обиды, а ты раскаиваешься, потому и суждено нам выйти отсюда прежними друзьями.       Ни чуточку не сомневаясь, он легко царапнул кожу, поднял руку свея, проделал то же самое, и аккуратно соединил их, заставляя стекающие вниз капли переплестись, смешаться, раствориться друг в друге. Также как сейчас их мягкие уставшие взгляды нежно сливались в один; их прочно связывали. Улыбаясь несмело, но тепло, Тино наклонился и подарил мечущемуся сердцу Бервальда то, чего он так долго ждал.       Тино целовал тихо, любовно, тягуче. Бервальд отвечал нетерпеливо, но в грудине его наконец воцарился покой. Когда уста их разъеденились, послышался лёгкий, как парящий одуванчик на ветру, смех.       Потому что целоваться было вовсе необязательно.