Возвращайся скорее

Я скучаю по нему. По Рейхстагу, по площади перед ним и переходу рядом, ввергающему тебя в темноту густого парка. По профилю здания, который виден издалека, ещё у вокзала. Огромный стеклянный Хауптбанхоф нагревается на солнце и отдаёт тепло в спину. Это главный вокзал Берлина. Я скучаю по нему. Я скучаю по телевизионной вышке, торчащей над городом как инопланетная антенна. Рядом с Кафедральным собором она смотрится до крайности неуместно, и при этом всё же они двое образуют невероятной красоты тандем. Один из прошлого, другая из будущего, а вместе они... Я скучаю по ним. Я скучаю по Бранденбургским воротам, таким легендарным, что, будь они человеком, этот человек был бы смертельно утомлён вниманием. К ним не подобраться в начале октября, бульвар забит людьми, а сами ворота утопают в лесах и разноцветных конструкциях, готовясь стать элементом огромной сцены. Мне пришлось залезать на каменную скамью и балансировать на одной ноге, вызывая улыбки прохожих, чтобы сделать хоть сколько-нибудь чёткую фотографию, но всё равно она получилась тёмной. А в реальности белый камень ворот сияет даже в сумерках. Они забавно смотрятся сбоку. Постоянно вспоминаешь, как здесь выступали U2 - так странно, ведь я ненавижу U2. Символ свободы и несвободы одновременно. Я скучаю по ним. Я скучаю по Тиргартену. Изнутри он ничем не отличается от любого другого парка и даже вгоняет в тоску своими размерами и повсюду одинаковой густой зеленью. Но, когда выходишь к колонне Победы, всё меняется. Ты стоишь на краю огромного шелестящего моря прямо в центре вовсю живущего города, и знаешь, что можешь легко затеряться среди деревьев и не найтись, никогда не найтись. Я так скучаю по этому чувству. Около моего дома был огромный Лидл, и я ходила туда по вечерам за ужином. Бродила вдоль полок. Наблюдала за вздыхающими рядами пузатых картонных стаканчиков, за катающимися по плитке тележками. Однажды вечером пошёл дождь, было уже темно, и я, выйдя на улицу, смотрела наверх и не видела звёзд из-за яркой вывески, горящей над головой. У дверей сидел бродяга на большой куртке, расстеленной на асфальте, а рядом с ним лежала его собака. Мужчина, вышедший из супермаркета, отошёл от него на несколько шагов и стал закидывать ему в кепку монетки, а бродяга подыгрывал ему, встав на колено. Потом они смеялись. Я не слышала их смеха, потому что была в наушниках, но я видела, как смеялись их лица. От Лидла тянуло теплом и светом, как будто на носу был Новый Год. И эта морось, ласковая, на моём лице - я скучаю по ней. Моя очень тихая станция в Шарлотенбурге была вечером залита бордовым светом, вводящим в состояние сонного брожения. Как будто ты спишь, тебе всё это кажется. Не трогаешь холодное заляпанное стекло, скрывающее под собой схему С-Бана, а лежишь в кровати у розовой стены, и солнце из высокого окна призывно постукивает по макушке. На берлинских станциях постоянно дух движения. Как будто поезд приедет за тобой и увезёт тебя не на Александрплац и не на Фридрих-штрассе, а куда-то далеко. И платформа, опустевшая, провалится, прощаясь, отпуская. Мне надо ехать, о, мне надо спешить, но не куда-то, а к кому-то. Идеальное место я, пожалуй, уже нашла. Я скучаю по длинной Канштрассе, на которой Театр сменяется музеем эротики, а прямо за ним блестит небоскрёб. Первый небоскрёб в моей жизни. Вру - не первый. Первый небоскрёб я видела в своём родном городе, но мне так хотелось бы, чтобы берлинский был им. На площади, на пересечении Курфюрстендам и Канштрассе стоит ужасный грохот сразу двух церквей - бешеный, оглушительный бой колоколов, в котором ты тонешь, тонешь... и потом тишина разрывает голову. Я скучаю по Берлину как по живому человеку. Когда только запоминаешь, что дверь в парадном подъезде открывается от себя, а, войдя на лестницу, надо протянуть руку влево и ударить по выключателю, наступает время прощания. В последний вечер в Берлине я медленно брела по Курфюрстендам, уже наполовину закрытой и опустевшей из-за праздника, который вовсю происходил на Улице Под Липами. Дорогие магазины светились изнутри, не давая улице утонуть в сумерках. Здесь рано темнеет. Я шла, сама не зная куда, пытаясь напитаться воздухом, запомнить как можно больше. Неважно, куда я иду: вокруг меня - Берлин, и это главное. И когда утром я покину его, я покину его полностью, каждую его улицу. И то, чем я наполняла его - возможно - улетит вместе со мной. До следующего раза... Я была во многих городах. Я думала об этом, проходя мимо рекламного щита с лицом очередного модельера, мокрым от дождя. Я была в Париже, в Праге, в Осло, в Стокгольме, в Бремене, Лаппеенранте, в Бордо, Таллине, и все они не были хуже. Все они отличаются друг от друга, являясь близкими родственниками. Холодные и солнечные, равнодушные и крикливые, оживлённые и таинственные; но не Берлин. Он просто другой, и я даже иногда беру и бессильно выдыхаю, потому что я не могу передать своё ощущение. Он одушевлённый. Пока ты дышишь им, он дышит тобой. Задумавшись и вглядываясь в пространство перед собой, я не видела ничего. Я куталась в куртку, слишком тёплую для берлинского дня и слишком тонкую для осеннего вечера. И мои руки скользили по плечам, а сама я иногда выныривала из своих раздумий, улыбаясь прохожим: выскочившей в одной блузке и пискнувшей от внезапного порыва ветра девушке из магазина и толпе туристов, возбуждённо переговаривающихся на итальянском и задирающим головы к тлеющим кронам. В какой-то момент толпа передо мной поредела, потому что я подобралась к концу улицы. Впереди лежали улицы поуже и поменьше, странно зияющие спокойствием. И когда фигуры расступились, я увидела вдалеке невероятно стройный и тёмный силуэт, который плыл прямо мне навстречу. Как чёрный лебедь, которому удавалось не сливаться с вечерним туманом серости, разодетый в пух и прах. Его длинные ноги казались ещё длиннее от грациозной летящей походки и серебристых пуговиц на узких брюках. На его плечах покоилась лоснящаяся меховая накидка, бережно защищающая его от ударов ветра и придающая ему некий пернатый вид. Голова незнакомца была гордо поднята, но глаза издалека пронзали моё лицо неизменным блеском как диодные фары. Неясный медный свет фонарей, колеблющийся и путающийся в густых ветвях, танцевал на его белом худом лице. Я сбавила шаг, глядя, как это невероятное изваяние приближается ко мне. Я была удивлена, что вокруг него не порхают пажи, поддерживая полы его накидки, не снуют тонконогие балерины, обхаживающие его взглядами и аккуратно касающиеся его богобоязненными ладонями. Странный незнакомец вскоре оказался на расстоянии вытянутой руки передо мной, и я с удивлением посмотрела на него. Его лицо было совершенно во всём. Его рука в кожаной перчатке придерживала край манто, и изящная кисть сияла белым пятном на фоне чёрной груди. Казалось, он вовсе не собирался останавливаться, оказавшись передо мной. Последним, что я увидела, была ухмылка, растянувшая его губы и несколько дерзких серебристых колец в его левом ухе. Потом меня накрыл горячий поцелуй. Мне пришлось сильно задрать голову вверх, будто меня подцепили прямо за шею и оторвали от земли. Он стоял вплотную ко мне, согревая мои руки своей пушистой накидкой. - Кто ты? - выпалила я, когда он отступил от меня на полшага, и мои губы обожгла уличная прохлада. Я всё ещё держалась за ворот своей запахнутой куртки. - Я - Берлин, - сказал он, загадочно улыбаясь. По его лицу скользнула тень печали, а потом улыбка стала чуть шире, впрочем, не развевая таинственности его взгляда: - Возвращайся как можно скорее.