Звёзды на щеках

      Чонгук, не удержавшись, съедает ярко-красную вишню на одном из пирожных, тихо хихикая со своей же глупой детской шалости, которую ему уж точно простят. Он, мягко улыбаясь, неторопливо, слишком заботливо разглаживает ладонью образовавшиеся на клетчатом покрывале складки, вслушиваясь в крики летающих над головой по небу чаек и шум океанских волн, пена от которых причудливой паутиной остаётся на песке.       Чонгук мечтательно прикрывает глаза, откидывая голову назад, заглушая все мысли столь приятными звуками природы, отдаваясь в объятия непривычного в последнее время спокойствия и уюта. Хватит и одной руки, чтобы с особой лёгкостью на пальцах посчитать дни в этом месяце, когда ему удавалось ускользнуть от городской суеты и проблем, украв немного времени, чтобы побыть на горячо любимом пляже, посидеть, зарывая пальцы в песке и встречая красные лучи солнца на закате.       Свежий ветер ласкает бархатные щёки, спутывает его русые, недавно уложенные специальным гелем волосы, видимо, создавая там свои причёски, а золотистые песчинки приятно покалывают обнажённые ступни ног.       Всё потихоньку встаёт на свои места.       Чонгук неторопливо открывает глаза, щурясь от слепящих солнечных лучей, которые грозились уйти за горизонт уже через минут двадцать.       Красные полосы плетутся по оранжевому небу невиданными ему узорами, поднимаются, падают, словно американские горки, растворяясь где-то в нежно-голубом оттенке сверху.       Не сосчитать, сколько закатов было запечатлено на его картинах.       Он каждый раз с особой любовью вырисовывал всеми оттенками красного и бордового горизонт, за которым так таинственно под конец дня исчезает солнце, отдавая трон своей возлюбленной — луне. Увидев небо один раз в чужих глазах, он больше не смог оторваться.       Чонгук вновь кидает взгляд на шесть шоколадных пирожных, купленных в ближайшей кондитерской, и усмехается, потому что одно из них, яро выделившись, потеряло свою вишенку.       Тэхёну всегда нравились одни только шоколадные пирожные, покрытые сверху такой же тёмной и сладкой глазурью.       Чонгук почему-то однажды запомнил, по сей день не в силах выбросить из головы эту информацию, хотя любви чужой не разделял вовсе. Наверное, ему просто нравилось баловать парня, наблюдая каждый раз за детской искрящейся радостью в его глазах.       На клетчатом покрывале, отражая блики почти кровавого неба, лежат два бокала под их с Тэхёном любимое вино.       Сегодня ведь восемнадцатое июля, день, ради которого Чонгук десяток лет назад даже завёл в доме специальный календарь, где год за годом, каждый день без исключения он ставил красным маркером крестик, мысленно считая, сколько осталось до выделенного жирным кружком квадратика с «July 18» и одним многообещающим «HB Tae».       Он мчался сюда с работы, не раздумывая о последствиях и лекциях начальника, мчался в их дом мечты, купленным годом ранее на этом самом берегу, мчался с мыслью о том, что не видел прекрасного неба в родных глазах больше двух суток. Тэхён в последнее время частенько задерживается на работе, всё больше и больше посвящая себя любимому делу, пока Чонгук преданно ждёт его каждый день то в два, то в три ночи, чтобы посмотреть вместе очередной комедийный фильм, лёжа в постели, вызывая усталую улыбку на желанных губах. И даже если будильник позвонит через два часа. Какая, к чёрту, разница?       Чонгук любит без памяти.       Он никогда прежде не думал, что влюбится в чужие «недостатки», которые кто-то смеет придирчиво разглядывать в зеркале, замечая с каждым днём всё новые и новые, комплексуя на постоянной основе.       Ему так хотелось заявить миру о своём идеале.       Всякий раз, когда Тэхён брал тональный крем в руки, стоя у зеркала в ванной, не пойми откуда вдруг появлялся Чон Чонгук, перехватывая пластмассовый тюбик и привычно целуя парня в обе щеки со словами: «Твои веснушки похожи на россыпь прелестных звёзд, поэтому не смей прятать от меня такую красоту». Ну а дальше всё по стандарту: он целует его в такой любимый румяный нос, в ямочку на подбородке, плавно поднимаясь к уголкам персиковых губ, находя там ещё одну звезду, и заставляет Тэхёна неизбежно смущаться.       Бывали и дни, когда Тэхён, прикусывая нижнюю губу, как самый настоящий модный критик, выбирал между лавандовым оверсайз худи и белым, пока Чонгук в отражении не притягивал его к себе за талию, выцеловывая со спины впадину от ключиц. Пока он до дрожи любимым голосом с улыбкой на ухо не шептал «вселенная создала тебя для меня идеалом, поэтому надевай то, что нравится», заставляя Тэхёна растерянно уронить две вещи на пол.       Ещё Тэхён слишком часто любил теребить прямые от рождения волосы Чонгука, вплетать в них свои пальцы при каждой возможности, ощущая всю мягкость подушечками, и вздыхать с огорчением. И, покупая как-то на следующий же день беспощадный утюжок, он выпрямлял воздушные, как облако, кудри прямо в прихожей. Да, тогда Чон Чонгук не появился и не поцеловал его в макушку. Он просто приехал к Тэхёну на работу на чёртовом велосипеде вместо машины и предложил прокатиться по горящим огнями жёлтым ночным улицам, прекрасно зная, что сегодня они с вероятностью в сто и один процент попадут под дождь, а влажные волосы вновь обретут привычную форму.       А когда Тэхён посмел раздражённо заикнуться про свой небольшой рост, проклиная его во всех смертных грехах, Чонгук, мягко улыбнувшись, усадил его на свою широкую спину, позволяя без проблем дотянуться до спелых сочных яблок на дереве.       И пусть люди шептались за спиной, пусть обсуждали, используя самые грязные слова, Чонгук всё равно с улыбкой будет считать звёзды на чужом лице всю оставшуюся вечность и день, закрывая чужие уши ладонями.       Потому что перед ним идеал. Его идеал.       Чонгук влюбился в Тэхёна, кажется, давно. Возможно, это произошло ещё в их первую встречу в художественной школе.       Тихий ребёнок за партой, ни на что не способный, по своей натуре безнадёжно влюблён в мягкие кисти, какими вырисовывал свои первые кривые линии солнца на белоснежных листах в детские года. Он влюблён в терпкий запах ярких красок на пухлых пальцах, что оставляли незамысловатые отпечатки на каждой двери и обоях маленькой двухкомнатной квартиры, заставляя родителей только вздыхать с досадой. Это милое дитя беззаботно улыбается, когда мама в очередной раз хвалит его за нарисованную впопыхах несколькими минутами ранее открытку на её день рождения только потому, что из головы важная дата вылетела. Она звонко и счастливо смеётся, разглядывая себя в отражении детских глаз, и теребит его русые волосы.       Это маленький Чон Чонгук, мечтавший покорить мир искусством.       Он сидит на очередном занятии в художественной школе, высунув кончик языка от неконтролируемого усердия, чиркает что-то карандашом на кусочке ватмана, взятого у преподавателя для эскиза, сдувает сначала мусор от ластика, а затем и попавшую в глаза длинную и глупую чёлку. Мальчик старательно хмурится, надеясь, что Чимин, его какой-никакой паршивый дружок, отвлекать рассказами о всякой чепухе не станет.       — Привет? — слышит он чей-то голос, немного смущённый, боязливый, но так легко закрадывающийся в сердце.       Чонгук изумлённо поднимает взгляд с серых каракуль на незнакомца и сталкивается с небом, которое каждый раз не удавалось написать красками. Мальчик перед ним неловко переминает с ноги на ногу, явно борясь с желанием убежать далеко и надолго, потому что молчание затягивается на не самые короткие секунды.       Но даже несмотря на это, Чонгук говорить что-то ещё не спешит, потому что, кажется, не в силах понять, почему видит в наивных карих глазах напротив столь прекрасное небо. Он изучает мальчишку от и до: немного сухие тёмно-каштановые волосы, что естественными кудряшками спадают на лоб; тонкие поджатые в полоску губы цвета розоватого заката на холме; едва заметные на пунцовых щёках веснушки, а ещё многочисленные созвездия родинок, одно из которых завершает особенная звезда, уже Чонгуком слишком любимая, прямо как Полярная, украшающая белок глаза. Сознание кричит. Чонгук совершенно забывает про эскиз, да что уж эскиз — про мир окружающий забывает, потому что мальчик перед ним весь целиком похож на сплошное звёздное небо, а Чонгук галлюцинациями никогда не страдал.       Незнакомец после уже десяти секунд молчания жмурится под его надзором, жалеет, наверное, что подошёл, встаёт в полуоборот, густо краснея, и тотчас следом распахивает карие глаза, ощущая на запястье щекочущее тепло.       — Привет, — на вдохе произносит Чонгук. Он, завидев малейшие попытки звёздного мальчика бежать, аж подскакивает со стула, вцепившись скорее инстинктивно. Потому что отпускать не собирается. Знал бы, что уже совсем скоро вцепится навсегда, полюбив, познакомился бы раньше. — Меня зовут Чонгук.       И всё начинается с короткого «привет», такого простого и глупого.       — А меня Тэхён, — во всю оголяя детские зубы, улыбаясь широким ярким квадратиком, представляется мальчик в ответ. Он смотрит на Чонгука и начинает хихикать, наверное, потому, что не скрытые под копной русых волос чужие щёки, в отличие от ушей, заметно окрасились в гранатовый оттенок. — Я уверен, что мы подружимся.       Чонгук не просто уверен в этом, он знает наверняка, что мальчик с забавными кудряшками и звёздными родинками на лице, который осмелился подойти к нему прямо на уроке, явно особенный, а имя его будет молитвой, потому что небо в чужих глазах он видит впервые.       В тот день Тэхён бесцеремонно раскидывает на его парте свои цветные карандаши и, смеясь, садится рядом.       А может, Чонгук влюбился в Тэхёна, когда, проснувшись резко на их первой ночёвке, со следами подушки на лице, взъерошенной, как у воробья, макушкой, он разбудил друга самыми громкими воплями, даже напугав слегка?       — Что такое, Чонгук? — спросонья, но всё равно взволнованно интересуется Тэхён, по-ребячески сладко зевая. — Мы горим? — неразборчиво мямлит он, вновь закрывая глаза, балансируя где-то между сном и реальностью.       — Да нет же! — возмущённо вскрикивает Чонгук и выпутывается из одеяла тёплого, мельком поглядывая в окно. Он пинает Тэхёна ногой в бок, из-за чего тот почти сваливается с кровати, громко ойкая и, наверное, уже окончательно теряя остатки былого сна. — Рассвет! — напоминает Чонгук и хмурится, хватая ошарашенного друга за запястье и подскакивая с постели.       — Мои родители спят внизу, глупый! — громким шёпотом заявляет Тэхён и трёт тыльной стороной ладони сонливые глаза. Он смотрит на один надетый носок и удручённо вздыхает, когда Чонгук почти галопом спускается по деревянной лестнице на первый этаж, не на секунду не отпуская чужую руку, как и обещал когда-то. Они дети искусства, им к странностям не привыкать. — Если нас поймают…       — Не поймают, успокойся. Мы же тихо, — улыбается ему Чонгук в привычной для него мягкой манере, наспех натягивая одной свободной рукой белые кеды в маленькой прихожей.       Тэхён вдруг тоже смущённо уголки губ поднимает, поглядывая на переплетённые пальцы.       Калитка тихо поскрипывает.       Они громко смеются, когда бегут по длинной неровной тропинке вдоль множества небольших частных домов прямо навстречу алому просыпающемуся солнцу в четыре утра. Чонгук пару раз спотыкается, случайно наступая во все существующие ямки, но всё так же крепко сжимает чужую уже вспотевшую ладонь в своей, мечтательно вздыхая. Он засматривается далеко не на оранжевые облака, что пересекают розовое небо, создавая причудливые фигуры. Рассвет заменяет профиль Тэхёна, похожий чем-то на искусную картину Эпохи Возрождения, нарисованную самыми талантливыми художниками по типу Караваджо или Микеланджело, о которых они так часто слушали на уроках Истории Искусств, обмениваясь скучающими взглядами. Его причудливая россыпь веснушек и родинок играла в лучах встающего рубинового солнца, побуждая Чонгука вновь и вновь разглядывать их в деталях.       Чужие кудрявые волосы небрежно лезут тому в глаза, но Тэхён лишь продолжает с восхищением считать кровавые полосы на дальнем горизонте.       Тогда им было всего по четырнадцать.       А может, Чонгук влюбился как раз в тот момент, когда Тэхён посреди набережной в свете одного фонаря обнимал его, всячески цепляясь руками за чёрную куртку, успокоения ради? На кусачем холоде они тогда стояли долго, обмениваясь взаимным теплом, будто пингвины на морозе. Тэхён плакал тихо, почти неслышно, наотрез отказываясь говорить, изредка всхлипывал, позволяя горячим каплям бесцеремонно размазываться по ткани чужой куртки. А Чонгук вовсе не настаивал, просто молча прижимал к себе, успокаивающе поглаживая по спине и волосам. Он всматривался в гладь тёмной глубокой реки, что отражала в себе блики горящих фонарных столбов, и мягко нашёптывал о том, что всё в порядке.       Потому что он рядом. И всегда будет.       — Твои слёзы превратятся в маленькие льдинки, если не перестанешь, — шутливо сообщает Чонгук через десять минут их уютного молчания, заставляя Тэхёна изумлённо поднять голову, хлопая слипшимися от влаги длинными ресницами.       Чонгук нежно касается чужой щеки подушечкой большого пальца, стирая солёную влагу с каждого созвездия. Тэхён отводит взгляд покрасневших глаз в искрах смущения, накрывает чужую, онемевшую от холода ладонь своей и шепчет тихое «спасибо тебе за всё, свет мой».       — Тебе спасибо, жизнь моя, — мотает головой Чонгук, утыкаясь носом в кудрявые волосы. — Я всегда рядом, помнишь?       В тот день самые яркие звёзды сияли далеко не на небе.       Чонгук мог спокойно влюбиться в Тэхёна и когда выбежал под вечер из ванной в одних только пижамных штанах, с мокрой головой, на которой ещё сладкая пена шампуня осталась. Влюбиться мог, когда он, атеист, молил всех богов мира, чтобы Ким Тэхён взял чёртову телефонную трубку, потому что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети» при очередном звонке резал по ребрам раскалённым ножом, вставлял невидимые кинжалы по самую рукоять. Чонгук растирает по холодным щекам слёзы, стоит на балконе в мороз и в который раз за эти адские десять минут неизвестности прикладывает трубку к уху, потому что внезапно пришедшее ранее сообщение с текстом «знай, я всегда тебя любил» не представляет собой ничего хорошего.       Он впервые смотрит на чёрное небо и складывает руки в умоляющем жесте, лишь бы не увидеть сегодня россыпи ярких звёзд, потому что одна из них может стоить ему смысла жизни.       И только гудки возобновляются…       — Придурок! — возмущённо и одновременно с облегчением кричит в трубку Чонгук, размазывая сопли по лицу. Он воет, хмурится, выплёскивает все эмоции в воздух, ударяя кулаком по картонной стене. Волнуется страшно. — Ты такой придурок, придурок, придурок! — он мысленно боготворит Всевышнего за то, что ещё может посыпать Тэхёна оскорблениями, что его слышат, ведь их недавняя встреча могла запросто оказаться последней. — Никогда больше так не делай, слышишь?!       — Прости… — голос на том конце, родной, любимый, шепчет бесконечные извинения, что-то мямлит, глотая горькие слёзы. — Прости, прости… Я не хотел, не хотел…       Звёзды на небе так и не зажигаются в ту холодную ночь.       Чонгук точно больше никогда не сможет его отпустить.       Вообще, он мог влюбиться в Тэхёна много за что. За его счастливую улыбку, за забавные фотографии в личных сообщениях, за летние прогулки, за его безмерную, до одури странную любовь к шоколаду, за милую пугливость при виде бабочек или других насекомых, за страсть к живописи, за бесконечную поддержку, за все слёзы, за детскую наивность, за бархатный смех, за все ночёвки, за бессонные ночи, проведённые в длинных переписках, за те самые звёзды на щеках и, в конце-то концов, за чистое и непорочное небо в глазах.       Чонгук влюблён в каждый сантиметр Ким Тэхёна уже больше десяти лет их совместной истории, осознавая свою любовь постепенно, год за годом. Он был влюблён с самого их начала, ещё когда небо на холсте первый раз тонкой кистью старательно вырисовывал.       На берегу Тэхён появляется уже через пару минут, держа в руках какие-то папки с документами и телефон. Он, одетый в белую рубашку с принтом из подсолнухов и классические брюки, подчёркивающие талию, завидев сидящего на пустынном пляже Чонгука, ускоряет шаг и приветливо машет рукой.       Чонгук срывается с места, ринувшись сломя голову навстречу, также глупо спотыкаясь о мелкие камушки, вызывая улыбку на лице старшего. Золотистый песок, отражающий в себе рубиновый закат, не даёт скорости развиться, но это ни капли не останавливает. Он подбегает к Тэхёну и крепко стискивает в свои объятия, прижимает к груди, как самое настоящее сокровище, зарывается носом в кудри, вкусно пахнущие персиком, закрывает облегчённо глаза и бесконечное количество раз неразборчиво повторяет «я скучал, я так скучал…».       — Мы всего два дня не виделись, свет мой, — тихо хихикает Тэхён ему в шею, щекоча горячим дыханием чуть загоревшую кожу. Он скользит ладонями по чужой широкой спине и льнёт ближе, как льнёт к свету мотылёк. — Но я тоже скучал.       — Жизнь моя, — Чонгук, по-детски игриво улыбнувшись, отстраняется, заставляя растерявшегося вдруг Тэхёна посмотреть ему в глаза. — Я смотрел на этот закат, представляя лишь твои единственные глаза, и вдруг понял, насколько сильно люблю тебя, — Чонгук едва касается созвездий на пунцовых щеках и заправляет выпавшую из общей копны волос вьющуюся тёмно-каштановую прядь тому за ухо, только пуще смущая.       — Я ведь тоже люблю тебя, свет мой, — мягко вторит Тэхён, опуская хрупкую ладонь ему на плечо, поглаживая шёлк голубой рубашки, которую он так любил на Чонгуке.       — Я люблю тебя так же, как звёзды на ночном небе, люблю так же, как все увиденные мной однажды закаты и рассветы, — начинает Чонгук, цепляясь тонкими изящными пальцами за чужой подбородок, притягивая к себе ещё ближе. — Я люблю твои живые глаза, люблю твоё лицо, тело, люблю твои губы, характер, твои кудрявые волосы, твою кожу, каждую родинку на щеках, все твои веснушки без исключения, люблю твоё сердце и всего тебя полностью, — Чонгук подхватывает изумлённого Тэхёна за бёдра, отрывая его ноги от твёрдой поверхности и кружит с глупой влюблённой улыбкой, пока папка с документами неизбежно оказывается на песке.       С этой самой улыбки когда-то началась их история, не имеющая конца.       Тэхён инстинктивно, немного даже испуганно, хватается за его широкие плечи, чуть не порвав шёлковую голубую ткань. Он, осознав абсурд сей ситуации, начинает звонко смеяться, потому что сильные руки упасть никогда не позволят. Тэхён смотрит на Чонгука сверху вниз и быстро целует в румяный нос.       — Я тоже всегда-всегда любил тебя, свет мой.       Чонгук в ответ впервые молча целует Тэхёна в его губы цвета розоватого неба, вкуса спелой вишни, которую он с пирожного совсем ненадолго до этого взял; целует тягуче и нежно, расплавляясь под жаркими кровавыми лучами уходившего позади солнца; целует напористо, слизывая матовый бальзам с кожи губ, крепче придерживая руками за бёдра. Тэхён в его прямые волосы зарывается пальцами, оттягивая длинные пряди. Он удовлетворённо мычит, чувствуя на кончике языка нотки любимого шоколадного десерта, ухмыляется, ощущая всем телом, как печёт уходящее за горизонт солнце, как ветер с водной глади ласкает щёки, а бабочки в животе кружат вальс.       Несколько лет назад дом возле самого океана был для них двоих маленькой несусветной мечтой, над которой взрослые, вероятнее всего, посмеялись бы, приговаривая «глупости», но только вот теперь их мечта стала местом, куда они почти каждый день возвращаются после тяжёлого рабочего дня, местом, где они могут плакать вместе, ощущая тепло друг друга каждой ночью, местом, где их точно ждут.       — До самой бесконечности, — в приоткрытые припухшие от поцелуев губы шепчет Чонгук, обжигая приторным дыханием. — С днём рождения, жизнь моя.       Ещё долгие года он будет эти слова повторять.       Он ведь знал ещё с первого знакомства, с той улыбки и пунцовых щёк, что всю свою жизнь будет влюблён лишь в этого звёздного мальчика, который когда-то открыл ему бескрайнее небо в глазах.