Дом Снайперских Винтовок.

«Даже буря во мне, не вспыхнет былым огнём,

Потерялся в дебрях своих немыслемых строк.

Я знаю, что в этом апреле, меня сотрёт дождём,

Развеят над уровнем моря и подарят погребальный венок.»

      Аксиома — это термин, который означает тот фактор, что какая либо теория, является доказанной без обязательств в дополнительх разглагольствованиях, ибо в действительности, содействие всегда будет положительным в любом случае. Нередко, аксиома могла трактоваться как что-то вечное или же недосягаемое, иными словами — истина.       В свою очередь, истина — это то, что требует много времени, чтобы найти или же обрести в этом беренном мире. Она позволяет различать какие-то достовернные и недостоверные знания, в какой либо из сфер жизненной дейтяльности, пытаясь докопаться до корня вездесущности. В любом случае, это будет чем то неизменным, постоянным и вечным.       Вечным будет и то, что птицы начинают миграцию в августе, а самые последние, из всех видов, улетают в ноябре. И причина заключается в том, что пернатым, которые открыто питаются лишь живущими насекомыми, не найти такое пропитание зимой, ибо многие букашки, зимуют где-то под покровом древесной коры или среди опавших листьев под покровом мглы.       Это и есть аксиома.       Апрельская погода, радовала переодичной дождливой трелью и быстро сменяемым солнцем, которое обволакливало все полотно города теплом, а термометр доходил ввысь до отметки семнадцати градусов тепла, чтобы было приятным бонусом для Йокогамы.       Не то, чтобы весна или же зима, когда-то были мерзлявымии в этом континенте, но приятная смена температурного режима, которая доходила в марте до отметки ниже девяти градусов тепла, заменялась всеми семнадцатью градусами тепла по цельсию и это всё, ощущалось как вездесущий рай на земле.       Йокогама, является портовым городом Японии, известная процевтанием промышленности, финансовых и торговых фирм. Но, до начла революции Мэйдзи, здесь была лишь небольшая рыбацкая деревушка. Далее, последовал визиь «черных кораблей», который и дал добор на открыте «морских ворот», которые были отсроенны именно здесь, в Йокогаме.       — Хорош воскресный день в порту весной, — перьевая ручка езлозила по обломку листка крафта, оставляя после себя небольшие кляклсы и разводы на бумаге из-за того, что лезвие ручки, вобрало в себя куда больше чернильной пасты, чем нужно. Но, действующие лицо, всего деяние продолжил томное излияние своего монолога, поглядывая куда-то на горизонт, где встречается небо и токийский залив, — возня лебедок не трезает слуха и на теплом солнце, греется как муха, рабочий оглушенный тишиной. — Изволь спросить, Дазай-кун, что за угнетающий настрой? — юноша с пером дернулся из-за внезапного появления второго лица, в его одиночном времяпровождение, чуть ли нероняя свою дорогущую перьевую ручку в воду, ибо он сидел на камушке, около спуска к заливу, когда его плеча коснулась до боли знакомая рука, — Взгляни на солнце, вкуси покой и все тревожности — долой-долой!       Дазай улыбнулся уголками своего рта, и все-таки изволил повернуть голову, чтобы наконец-то лицезреть зачинщик его внезапного испуга. Он надеясь найти хоть какую-то долю жалости в глазах напротив, из-за того, что потревожил Осаму в сочинение новой внезапной поэзии, которая была такой же внезапной, как и принятия приглашения на встречу ранним утром, чтобы вместе отправиться на назначеную точку отправления, которая являлась важным этапом в их жизни.       Перед ним стоял парень, который был всего лишь старше его на один год. Внешность, его можно было ознаменовать, как что-то искусное: длинные грациозные ноги, широкие крепкие плечи и ровная осанка, которой можно было только позавидовать, острые черты лица, которые не делали юношу каким-то «слащявенким» на вид. Волосы были с пробором по середине и цвета оттенка рыжеватого портвейна, а когда лучи солнышка, ложились на его пряди, то поблескивало темным анемоновым цветовм, то бишь, одним из оттенков красного. Цвет глаз отдаленно напоминал оттенок стали, такой же внушительный и крепкий взгляд, который давал положение на то, что характер был явно из непростых.       Если описывать стиль одежды нарушителя тишины, то явно можно было предположить, что он любил изощрённый классический стиль. Черная рубашка, которая была незакупорена сверху, открывая вид на точенные ключицы и также с закатанными рукавами по локти, свободные черный брюки в формате стрейча и массивнын ботинки на шнуровке. Ничего лишнего в образе не было, кроме браслета на правой руке в виде толстой цепочки.       — Ода-кун, мой милый друг! — Осаму вскочил со своего насиженного места на камушке, в шутку пихая своего товарища рукой в плечо, после драматично кладёт тыльную стороны ладони на лоб, вместе с перьевой ручкой, прикрывая веки, и вновь заливаясь стихами, — за что ты мне, подарил такой испуг? Небось хотел, чтобы я упал в речку на досуг?       Дазай был действительно похож на кого-то поэта драмтических проз. Да и его внешний вид совпадал, ибо он как и Ода, всем сердцем любил классический стиль одежды. Но, если Сакуноске любил больше темный оттенки в категории рубашек, то Осаму был непротив переодически сочетать белую строгую рубашк с черным галстуокм или же наоборот: черная шелковая блуза с красным галстуком. Бывало и такое, что галстук отсуствовал, а верхние пуговочки воротника блузы, были открыты, демонстрируя точенные ключицы. Но, сейчас, он придерживался своего первого варианта с темными вельветовыми брюками и белой рубашкой. На ступенях былт обыкновенные черные кеды конверс, которые по всему виду своему говорили о том, что они, в буквальном смысле, «прошли» многое.       Внешность Осаму не отставала от Сакуноске: волнистые короткие волосы, цвета молочного шоколада, которые даже на вид казались очень пористыми и мягкими. Ощущение было таким, что если дотронуться хоть подушечками пальцев до них, то можно было окунуться прям в какое-то нежное облачко. Челка обромляет его лица, а некоторые пряди располагаются на переносице между его глазниц. Телосложеннием очень сильно похож на Оду, но все же Дазай будет куда худощавее при своих ста восьмидесяти одном сантиметре и ниже Сакуноске на целых четыре сантиметра. Ведь для Осаму, это была великая трагедия. Бывало и так, что шатен, непроизвольно хотел быть выше Оды хоть на пару сантиметров и натягивал на свои ступни обувь с какой либо огромной платформой. Но, Сакуноске лишь смеялся на это, ибо он считал, что Дазай в любом случае и во всех смыслах жизненного устроя, будет куда «выше» его.       Осаму смышлёный парень, чьиму интеллекту можно было лишь позавидовать. Увлеклался с самого ранненго детства литературой: начиная от японской классикой до российского классицизма, эпоха которой зарождается еще в далеком тысяча семьсот тридцатом году. Благодаря этому, в свои двенадцать лет знал около десятков стихов Михаила Ломоносова, которые по своей прозе, были очень коротенькими, но, отнюдь, очень запоминающимися и западающимися куда-то в коморку его сердца, оставляя после себя пылкий след и жжение.       Любовь к поэзии с ранних лет, заставляла его жить и только из-за этого, в самых критических ситуациях, он держался на плову, когда будь в тяжёлом дёгте бременной и тусклой жизни, Дазай тонул и не пытался из этого выбраться, юноша вспоминал, что у него в аппартаментах, еще целая библиотека с непрочитанными книгами, которые остались после «ухода» его семьи.       — Я лишь хотел вас, мой лучший друг, — Ода продолжил читать импровизированный стих, наблюдая над тем, как Осаму резко потерял весь свой бурный настрой, устермляя голову к голубой пучине залива, видимо, наблюдая за тем, как волный разбиваются об скалы. Ощущение было таким, что Дазай потерял связь с реальностью, стал забывшимся и резко отчужденым от мира, — проводить вас и рассмотреть округ.       Дазай никак нереаигорвал на тираду Сакуноске, лишь видя то как над уровнем залива, расползается лучи солнца, оповешая о том, что природа начала оживать вновь, ведь, считай на их очах, происходит рождение нового дня. В это время, некоторые люди уже проснулись, сходили на пробежку и вернулись домой или же начали собираться на работу, а другие и вовсе не ложились спать, работая над чем либо и всякий раз могут выглянуть в окошко, чтобы лицезреть всю палитру красок на небесном полотне.       — Осаму, вы на связи? — шатен встряхнул своей головой, пытаясь сфокурисоваться на речи старшего, отрывая свой взгялд от пейзжа, — довольно стихов. Лучше объясни мне то, что почему мы, премся отдавать оставшиеся документы в университет, в такую рань?       — Действительно, — Дазай поправляет свой голос, щелкая колпочком на перьевой ручке, убирая ее в свою барсетку, дабы не залить чернилами все нужные и не нужные бумажки, ибо такое у него случалось и не раз, небрежно комкая бумажку с ненаписаной прозой, складывая ее в карман своих брюк, — ты думаешь, что будет мало персон, таких как мы, которые изволили пораньше приехать в приемную государственного университета?       — Хорошо, на этот вопрос, ты мне ответил, но, — Ода обходит взглядом одежду младшего, замечая на брюках пыль от сидения на камушке, подходя к нему и благородно отряхивая рукой парня, — почему мы должны были встретиться именно здесь, а не где-то около метро?       Дазай цокнул своим языком, предварительно закатив глаза, что Сакуноске подумал о том, что у младшего, от такого содействия, глаза из орбит наружу вылятят, с каким недовольствием тот показывал свой недуг к таким вопросам.       — Осмотрись вокруг и лицизрей, как портовый дух — захватывает, недотепа! — Дазай крутися на месте, растопырев свои руки в разные стороны, будто показывая то, как мир вокруг него прекрасен, начиная громко хохотать, продолжая тираду — вдохни в себя этот морской бриз и наслаждайся свежестью нового дня. Неужели так плохо, перед всей это суматохой, зарядиться с самого утра, с помощью такого чудного вида?       Ода сложил свои руки крест на крест на своей груди, мотая головой в полном недоумение от того, что именно взбрендило в голову этого девятнадцелетнего юноши, который обычно не восторгался такими факторами, в какие либо другие дни. Тем более, уж так лирично рассказывая о пейзаже.       — Я лицизрел, мне хватило, спасибо, — забурчал Сакуноске, хватая подлокоть неугомного и ведя того прочь от порта, чтобы наконец добраться к метро и там уже попасть поближе к университету, — только, ради этого, я пожертвовал часом своего сна, Осаму Дазай.       — Сакуноске Ода, будьте повежливее с будущим литературным критиком, если не хотите, чтобы когда-то ваша работа получила низкую оценку от меня, уважаемый писатель.       Одасаку лишь рассмеялся на это фальшивым хохотом, принимая на себя то, что в действительности, какую шутку сыграла с ними судьба. Ведь, в ребячестве, Ода будучи десятелетнем ребёнком, читал девятилетниму Дазаю сказки своего собственного написания. В свою очередь Осаму, внимал каждую строчку сказанную старшим, прося написать новое предание, но уже позаданной теме от Дазая.       И никто из них не ожидал, что они отчетливо свяжут свою жизнь с литературой, даже в школьные дни, когда они находились в одном и том же литератуном кружке, состоящий из десяти ребяток. Но, они оба могут твердо сказать о том, что никогда не пожалеют, что связали с себя с прозой.

***

«Скажи мне папа, как так получилось,

Что я не помню твоего сизого лица.

Скажи мне мама, что же там случилось,

Что лишь ваша библиотека, смогла сохраниться.»

      — А ты знал, что мои родители уехали в командировку во Францию? — Осаму сидел на лужайке дворика своего дома, расскладывая на неё все те книги, которые тайком вынес из домашней библиотеки, боясь того, что мама или папа, все-таки узнают об этом и отругают маленького нигодника за то, что тот взял без спроса дорогостоящую литературу кратковременного издания, да еще и размешает её на не цивильной земле. Ведь, промеж страничек, как думал Осаму, спокойно могут заполсти всякие букашки-таракашки, да не дай боже, чтобы это были муравьи, — ну, а меня, они оставили дома, сказав, что я еще не готов для таких крупных перелётов.       — Ого, — Сакуноске издал удивлённый звук, но побольшей части не из-за новости о том, что родители Дазая, уехали в командировку, да еще и в Париж, а из-за книг, которые предстали перед его взором. Ассортимент был недурный: антиутопия Рэя Брэдбери: «451’ по Фаренгейту», великий роман от Михаила Булгакова: «Мастер и Маргарита», совсем недетская книга Германа Гессе «Демиан» и одна из любимых книг отца Дазая «Мертвые Души», написанная Николаем Гоголем, — и насколько твои родители отчалили, если не побоялись, тебя маленького одиннадцатилетку, оставить одного?       Дазай обиженно хмыкнул на данное высказывания Оды, несильно ударяя ладонью по руке старшего юнца, который начал тянуться своей кистью к одной из заветных книг, разложенных на траве, фыркая и отдёргивая руку назад, потирая место удара, надув свои губы и нахмурив бровки домиком. При этом, Сакуноске недоумивает, почему же Осаму такая жадная язва, когда дело доходит до книг. Ведь, он всего лишь хотел взять в руки и посмотреть. Ведь, вопрос стоял в воздухе: Что может пойти не так, когда Ода возьмёт в руки книги из семейной библиотеки Осаму? Тем более, зачем так маняще выставлять на показ эту литературу, если возможности осязать книгу в ладонях — нет.

      В голове возникает немыслемый диалог от ситуации:

» — Вы книжки продаёте?

— Нет, показываю.

— Красивые…»

      — Вообще-то, я не маленький! — прикрикнул он, грозно взирая на старшего юнца, который продолжал приглаживать «ранение», которое получил от Осаму, — да я и не думаю, что у них было бы время, чтобы ходить и лелеять меня, пока они всякие бумажки подписывают. Они же бизнес-юристы, а одному бродить по кварталам, мне точно не дадут. Скучно это всё…       — Скучно? — вопросительно приподнял свою бровь Сакуноске, всё-таки пытаясь включиться в диалог, переставая рассматривать книжный ассортимент Дазай, так как заполучить что-то оттуда, он все равно не сможет, — почему ты так считаешь? Может, ты смог бы лицезреть парижского пантомима или подтвердить ту теорию, что французский багет, будет на каждом уголку Парижа.       — Во-первых, мне хватает одного мима здесь, — Осаму тыкнул пальцем в лоб Сакуноске, достоверно намекая на то, что местного развлечения, ему и здесь хватает. В свою очередь, Ода лишь не по настоящиму захохатал, хватаясь за живот, буквально оценивая и смакуя штуку, — во-вторых, у тебя какое-то смутное представление о пекарнях в Париже… Ты думаешь, что там, буквально, пекут одни багеты?       Одасаку лишь пожал своими плечами, устремляя взовр в летнее небо. Воздух был достаточно горячим и тёрпким, хоть на дворе и стояла средина августа, а это лишь означало тот фактор, что скоро будут лить проливные дожди, которые могут идти сутками и температура, потихоньку будет спускать вниз, а в атмосфере прорежется былая свежесть. Не будет той духоты, которая была в этом летнем сезоне. Ибо, если Дазай и Оду спросят о том, как они осилили это лето, то они ответят, что пешей прогулочкой ходили к друг другу в гости, читали друг другу разные книжки, переодически выбирались на ближайшие речки Йокогамы, а также поддерживали водный питьевой режим, чтобы не умереть от жажды. Ибо, вода — это жизнь!       Цикады на деревьях продолжали свою нескончаемую трель, неумолкая даже ночью. Птицы, пытались также голосить, выдавая немыслимые симфонии, который можно было бы заслушивать вечно. Лёгкий ветерок, колыхал крону японского дуба, а листики были шатким и податливыми под потоком воздуха шелестя. Полная идиллия царила вокруг них и все это ощущалось настолько хорошо, что такое времяпрепровождение, казалось, самым ценным, что было у них сейчас в юношестве. Ведь, дальше, все могло измениться полностью, а это повлекло бы последствия.

Дазай усёк за собой то, что считал Одасаку, своим старшим братом. Сакуноске осознал то, что Осаму для него стал больше, чем товарищ из младших классов.

      — Дазай-кун, я очень хочу…       — Осаму, — на веранду из родительского дома Дазая, выбежала невысокая девушка с бирюзовыми озёрами глаз и светло-русыми волнистыми волосами, стриженными под аккуратное каре. На ней была длинная вельветовая юбка светло-коричнего цвета, белая ажурная блузая с аккуратными пуговичками. На ее лице, эмоции выдавали смятение, горечь и непонимание. Ощущение было таким, что она вот-вот разрыдается, ибо, пальцы ее рук, нервно теребили краешек кардигана на ее хрупких плечах.        Юноши подскочили и сорвались со своего насиженного места на лужайке, подбегая к девушке, которая уже поставила локти на балясни-перила веранды, закрывя руками лицо, продолжая сильно дрожать. По ней можно было полностью сказать, что ее охватила тревога, ибо слова, в ее горле, стали игольчатым комом и были слышны лишь тихие всхлипы и рванные вздохи девушки, которая пыталась набрать в свои легкий воздуха.       — Луиза-сан, что случилось? — начал Дазай, наклоняя свою голову в бок, с недоумением рассматривая девушку, которая являлась для него сиделкой, если его родители, куда-то отчаливали на длительный срок.       Сакуноске невольно зашёл за спину Осаму. Ему совсем ненравилась эта напряженная атмосфера и он был в полном неведение, что делать в такой ситуации. Подойти и успокоить Луизу, чтобы та рассказала, что произошло? Подождать, пока девушка отдышится и начёт свою тираду? Отпрянуть от Дазая и Лузы обратно на лужайку, чтобы подобрать разбросанные на траве книжки, чтобы не подслушивать их диалог? Ибо, все же, следующая информация, могла была быть личной для семьи Осаму.       Луиза всё-таки отпрянула от своих ладоней, делая рванный вдох, ощущая то, как вновь накрывает пучина тревоги:       — Дазай, твои родители попали в эпицентр теракта в Париже. Выживших — нет.       Календарь оповещал о том, что сегодня было 15-е августа 2015 год. Тот день, который реквием на коже, навсегда окажется в печали и даже цикады петь перестали.

***

Рыжие локоны и томный лисий взгляд,

Твои запястья и шея, плотно обняты бинтами.

Я чувствую то, как твои раны болят,

Как тебя ночью накрывает цунами.

      Йокогамский университет, отличался от всех другим современным профессиональным оборудованием и таким же современным интерьером, который вызывал «эффект: вау». Не было чего-то заносчивого в нём или же какой-то сильной футуристичности в дизайна. Просто, спокойные и нежные тона, которые не угнетали студентов и, тем более, не отвлекали от фокусирования на учебном процессе или же отдыхе от него. Уютные кафетерии и в разных уголках холла, были расставлены зелёные растения и столики со всякими учебными материалами, для разных факультетов.       Помимо этого, университет мог похвастаться четырмя корпусами, которые были для определённых направлений: 1-й корпус был для института литературного мастерства, 2-й корпус для института информационных технологий, 3-ий корпус для точных и естественных наук, а 4-й управление и экономика.       Собственно, на данный момент, они находились в первом корпусе университет, что вызывало какую-то приятную дрожь в теле Сакуноске, пока…       — Ода-кун, у меня такое ощущение, что мы в этой очереди, даже на шагу вперёд не сдвинулись к кабинету…       Осаму стоял около старшего, попутно одаривая взгялдом всю толпу, которая была перед ними и за ними. У него возникало такое ощущение, что здесь собрались все факультеты, которые могли быть в этом университете. Он предпологал, что очередь будет разбита по нескольким кабинетам, чтобы ускорить процесс регистрации документирования университетского досье, что было более менее разумным решением. Но, видимо, администрация учебного учереждения, решила, что так куда будет интереснее, собирая всю толпу абитуриентов с самого утра.              — Дазай, — красноволосый откнул свою голову назад, томно вздыхая, ибо ему самому не шибко нравилось долго стоять в этом бесконечном заточенье с будущими студентами, которые слишком громко щебетали между собой о самых разных темах, — только не начинай ныть, ибо я сам на грани того, чтобы просто расстолкать толпу и кинуть папку с документами под дверь, а потом неспешно уйти.       — Звучит, как хорошая идея, — янтарные глаза Осаму загорелись, а в голосе слышалась задорность и азарт, которые загорелись в его очах. Юноша с внезапной уверенностью, вытащил из барсетки все документы, которые у него были при себе для поступления. После, Дазай поправил свой галстук, отряхнул невидимые пылинки со своих плеч, глубоко вздохнул, натягивая на себя свою лучезарную улыбку и начал движение к кабинету приемного отделения.       Один шаг, второй шаг и третий шаг… Который мог бы произойти, но Осаму резко почувствовал больно знакомую хватку на своем воротник, чувствую себя маленьким щеночком, которого оттаскивали назад на своё место в очередь. Всё это время, толпа на наблюдала за этим цирком: Одасаку, который тянул Дазая за шкиркую попутно извиняясь перед всеми абитуриентами, которых успел задеть Осаму, мол: «Простите идиота, он впервые вышел в общество», а кариеглазый лишь брыкался в хватке Сакуноске, пытаясь отцепить от себя конечноси Оды, но лишь смирился с тем, что осуществить идею, у него никак не получится.       — Эй, что ты творишь? — гаркнул Дазай, наконец-то высвобождаясь от цепкой хватки Оды, чувствуя в себе какое-то разочарование, за то что ему не дали исполнить идею, которая была предложена даже не Осаму.       — У меня к тебя тот же вопрос, идиот, — Сакуноске приподнял свою бровь, ощущая то, что ему максимально было стыдно за то, что переодически мог вытворить младший, когда в него вселялась какая-то уверенность того, что он был всемогущим и непостижимым. Ода никогда не сможет понять того, как Дазай может быть настолько самоуверенным в себе, — что за шоу, ты только что устроил?       — Какое шоу? — возмутимо сказал Осаму, жестикулируя рукой, которая держала в руках файлы с документами. Казалось, что еще пару взмахов и бумакжки разлетятся по всему холлу университета, и придётся постыдно собирать их из-под ног незнакомых абитуриентов, — ты сам предложил мне это воззрение, Ода-кун.       — Я ничего тебе не предлагал, — Сакуноске прикрыл свои веки, потирая виски обеими руками, пытаясь сфокусироваться не на внезапном раздражение из-за выходки Дазая, а на том что девушки, которые были в очереди за ними, тихо хихикали над юношами и что-то перешёптывались между собой и тот был уверен, что они рассуждали о том, как был беспечен Дазай и как был зол Сакуноске, — если ты, каждое мое высказывание будешь принимать как должное, то будь добр — не позорь меня, Осаму.       Дазай фыркнул, закатывая свои глаза и отворачиваясь от него спиной, к компании дам, который лишь были рады его внезапному вниманию. Перед ним стояло две девушки: Первая, кто попала под его взор, была брюнетка со сладким и спелым оттенком лилового цвета, чьи волосы были подстрижены под ровное каре с прямой челкой, как будто ровняли локоны топором, Сбоку на макушке была золотая заколка-бабочка, которая всем своим видимо ликовала о том, что явно была недёшевой безделушкой. Одежда была до одури опрятной: белая шёлковая рубашка, с рукавами фонариками, ажурный воротничок и под ним же, виднелось серебристое колье. Бедра облегала строграя юбка каранадша, подчеркивая формы незнакомки, а также внушительные черные туфли, которые предавали ей пару сантиметров роста, но, это было недостаточно, чтобы сравняться с ростом Дазая или Одасаку. Наконец-то оторвавшись от лицезрения одёжки, Дазай невольно прильнул взглядом на лицо девушки, отмечая про то, что у нее были прекрасные тёмно—серые глаза, которые так и прорезали в нем что-то невольное.       Осаму склонил голову в бок, плавно переводя взор на вторую незнакомку, проговаривая про себя то, что ему всё больше и больше нравилось проводить время в очереди, если они внезапно обрели таких неописуемой красоты спутниц для данного времяпровождения в холле.       Вторая девшука была с длинными алыми волосами, которые были закрепленны палочками для волос, в аккуратный традиционный японский пучок, а ее очи были темно—винными, что хотелось их испить сполна, чтобы насытиться. У неё тонкий губы и плавные черты лица, даже мягкие, в отличие от первой девушки. Осаму плавно перевел взгляд на ее одежду, отмечая про себя, что на девушке великолепно сидит пиджак и брюки, придавая возвышенную солидность и даже какую-то властность, имея такие же черные туфельки на ступнях, что возвышало ее над черноволосой. Это не выглядит как офисный образ, это представляет из себя образ светского характера, который гармонировал с первой девушкой. Ощущение было таким, что они специально так нарядились, чтобы быть в тандеме с друг другом.       — О, дамы, что взор моей блажи, — начал Осаму стихотворными сплетениями, невольно клаянсь как принц перед незнакомками, внимая их тихий смешок. Сакуноске вновь закатил глаза, даже не поворачиваясь назад, чтобы лицезреть этот новый акт циркового представления, — Утонул в этой томной глуши. Назовите свои имена, чтобы была услада для моей грешной души.       — Озаки Коё и Йосано Акико, — бархатный голос, раздался из уст Озаки, нежно улыбаясь, приобнимая черноволосую девушку за плечи, которая своим видом подавала знак о том, что отвела свой взор от парня, ибо немножко засмущалась из-за содействия фраз Осаму или же внезапных прикосновений Коё. Дазай сделал вид, что незаметил эту внезапную неловкость, кивая и прокручивая в своей голове эти имена, ибо может в дальнейшем, это как-то понадобиться ему.       — А я, просто Дазай, а это… — юноша, невольно протянул свою кисть к плечу Сакуноске, который молился всем богам этого мира, чтобы его не приплетали к этому диалогу, но почувствовав то, что его уже насильно разворачивают лицом к собеседникам, резко переменилися в эмоциях, одаривая девушек тёплой улыбкой, отмечая про себя то, что на Осаму, всегда клювали писанной красоты дамы, — Сакуноске Ода.       — Приветствую вас, мадмуазели, — Осаму ментально поменялся с Одой местами, преподнимая свою одну бровь, с неким отвращением рассматривая Сакуноске, замечая за ним тот фактор, что он буквально за несколько секунд с раздражённого комка злости, превратился в кокетливо парня, будто забывая то, как Дазай, несколько минут назад устроил цирк, позоря их перед всем холлом, — как ваше безудержное веселье, которое сопровождается бренным ожиданием в этой толкучке?       Девушки, начали оживленно отвечать Оде на вопрос, пока Осаму скрыл свое лицо за файлом с документами. Он пытался понять, что сколько ещё времени они должны были здесь проторчать, чтобы наконец-то уже отдать все эти бумажки. У него было в приоритете, завалиться обратно к себе домой, чтобы он смог отоспаться, так как его организм, всегда сдавал сбой бессонницей. Юноша мог бодрствовать несколько дней, если предстояло что-то важное, а после события, заваливался в цартсво морфе на сутки и более.       Может, это было следствие травмирующего события Дазая. Но, юноша и не жаловался. Осаму не хотел губить себя или же заставлять свой организм работать на износ, даже если в какие-то моменты, он очень сильно замыкался в себе и непонимал, каков его смысл существования. Но, каждый раз, кариеглазый все равно находил в себе силы идти дальше, выбираясь из зыбкого песка пучины.       Осаму отвлёкся от диалога полностью, давно потеряв нить всего о чем, вдруг с энтузиазмом рассказывал Сакуноске Коё и Йосано. Его очи проходились по всей толпе, которая звучала почему-то приглушённее, чем пятнадцать минут назад. Это казалось странным Дазаю. Будто его голова, постепенно погружалась в воду, отдаваясь звоном в ушах. Ему хотелось, списать это на начальный приступ панической атаки, но видимо, эта была обычная усталось. Поэтому, юноша продолжил обходить помещение взглядом, держа мысль о том, что большинство людей было здесь, однотипными и было невозможно предугать то, на какое направление они подают документы.       Но, взор его, столкнулся с внезапно давящим взглядом небесно—голубого цвета и огненно-рыжими прядями. Обладатель таких очей, находился по противоположную сторону холла, облакачиваясь на стенку, продолжая пристально наблюдать за Дазаем, и как ему показалось, с каким-то внезапным призрением. Между ними было расстояние в четыре метра, и Дазай мог точно сказать, что беспечная трель будущих студентов, резко замолкла.       Взгляд блуждал по оппоненту по внезапной игре «в гляделки», подмечая то, что образ его был недостаточно стандартным для такого рода визита, в государственный университет: две рыжие прядки, которые обрамляли лицо по обеим сторонам, остальные локоны были собраны в низкий небрежный хвост, который спускался чуть ниже его плеч, открываая взор на хрупкую шею, которая была покрыта белоснежными и тугими бентам. Некоторые локоны выбивались из хвоста, всё-таки падали на темно-бордовый, даже винный вязанный кардиган, который был закатн по локти и оттуда тоже проглядывлись тугие бинты на тонюсеньких руках. Под кардиганном была поддета чёрная футболка, которая была слегка мятой в некоторых местах, но никак не портила образ незнакомца. На ногах, его были рванные, слегка зауженные, джинсы с цепочками по обе стороны бёдер, блёклого синнего цвета, а дополняли образ стандартные черные кеды.       Дазай невольно сглотнул, осознавая все происходящее и странную заинтересованность, все-таки возвращаясь к лицу рыжеволосого: точенные скулы, острый подбородок и всё такие же глубокие зеницы ока, но, казалось, что в них начало бушевать цунами. Внешность походила больше на европейскую, чем на япоснкую. Хотя, с ростом, возможному европейцу, природа дань не дала, ибо его можно было легко потерять из виду, если перед юношей кто-то проходил и заслонял всем телом. Осаму мысленно дал огласку тому, что тот было около 160 сантиметров. Он, даже, посчитал это миленьким.       Но, больше всего Осаму, привлекали бинты на коже и вопрос стоял в воздухе: «что же они скрывали? иль все его тело было покрыто бинтами? Насколько это было больно, что он решился?»       — Дазай-кун, двигайся, иначе прошляпим очередь, — над ухом раздался шёпот Одасаку, одновременно почувствовав запястье на своём плече, — что случилось? Ты опять как будто выпал из мира.       Осаму встряхнул голову, отрывая взгялд от незнакомца, переводя уставший взгляд на Оду, отвечая на сопоставленный вопрос:       — Очередное убийство в холле, посередине дня, — на грани слышимости произнёс Осаму, пытаясь сфокусироваться на Сакуноске, но обратно переводя внимания на объект, который до сих пор одаривал его презрительным взглядом, находясь по другую сторону помещения. Дазай продолжил тираду слов, оглаживая пальцами свою переносицу, прикрыв томные веки из-за фантомных головных болей, когда в голове застыл очерк локонов цвета меди и точёных скул, уже назвоного в голове, лиса, — Ода, если тебя спросят: «кого убили?», то можешь с гордостью ответить, что меня.       Ода перевёл взгляд туда, куда был прикован взор Осаму, но увидел лишь толпу.

***

Я кричал в людном месте,

Но мне так никто и не услышал.

Чиркая громкие слова на жёлтом помятом листе,

Имя родное постепенно своё забывал.

Перестал разбираться, что родное, а что изрядь не моё.

Запутываясь полностью в себе,

Доставая из ящика остриё,

Сочувствуя своей искусанной в мясо губе.

Я наблюдал за закатом багровым,

вдыхая в себя едкий дым.

Но, лишь через некоторое время понимал, что навсегда один.

Чтобы быть с кем-то, я стал слишком чёрствым и грубым,

Поэтому буду всегда скитаться лишь около старых развалин.

Меня убили мои мысли или просто я,

Но в этом нет ничей вины, если честно.

Смотря в зеркало, на холодном кафеле стоя,

Я знал ответ: что будет со мной дальше — судьбе неизвестно.

      Достаточно громкая музыка из наушников разносилась по всей комнате—студии, отдавая легким эхом. Занавески и тюль слегка колыхались от уличного ветра, а последние солнечные лучи апрельского неба пробивались через ткань на окне, играя со своими тенями по помещению. То исчезали, создавая полный мрак в комнате, а потом вновь появлялись, озаряя своим светом и давая атмосферу уюта, которой постоянно так не хватает в этой комнатке. Чуя сидел за своим рабочем столом, подпирая рукой свой подбородок с прикрытыми глазами, слегка водя ручкой по листку бумаги на котором был черновик очередной главы к новой зарисовки книги, но каждая новая им строка, была перечеркнута несколько раз черной пастой так, что было даже невозможно разглядеть каких-либо букв или очертание какого-либо текста. Идей совсем не было, да и желание писать у Накахары тоже пропало. Настроение упало глубже Марианской впадины. Он пытался выжать из себя хоть что-то, что можно было потом отредактировать и привести в подобающий текстовый вид со смыслом, но всё начиналось с новой строки и опять зачеркнутыми строками, а после скинутыми на стол наушниками. Юноша приоткрыл свои глаза, рассматривая лист бумаги, который он испортил и ему стало настолько обидно, что слёзы как-то сами начали накапливаться в уголках глаз, а желание бросить всю эту писанину, возросло в тысячу раз. Чуе было обидно не только за то, что идей на данный момент не было никаких, но и за то, что он убил примерно полгода своей жизни на улучшение своих навыков, но вернулся к обратному самобичеванию от которого пытался бежать. «Какая жалость, что я такой неудачник.», — Накахара встал со своего места, грубо вырывая из своей черновой тетрадки последние 5 листков со своими идеями и работами, бросая их в мусорное ведро, рядом с этим же письменным столиком, которое на данный момент ему хотелось просто разбить или выкинуть. Просто избавиться, чтобы не мозолило глаза. Гнев был настолько сильным, что ему хотелось сорвать со своих рук бинты, которые плотно скрывали все шрамы, ссадины и ожоги от сигаретных бычков, которые ни раз прикладывались к блеклой коже, и вновь по-танцевать лезвием на тонких молочных запястьях.       В такие моменты, Чуя по настоящему чувствовал себя живым.       Рыжеволосый лёг на кровать, утыкаясь своим взором в потолок, потихоньку успокаиваясь и смахивая рукавом толстовки слезы, которые уже стекали по его щекам.       — Блять, — громко выругался Накахара, принимая сидячие положение, протирая рукавами толстовки глаза, чувствуя, как его глазницы пульсирует от давление пальцев рук, — ты же поступил в университет, куда ты хотел, что за нюни ты распустил, Накахара? — его монолог к себе, прозвучал так отчаянно, что от всей своей ничтожности, ему хотелось свернуться в клубочек существенной пыли, чтобы не было как либо обязательств или что-то, что могло как-то повлечь отвественность, если он даже не может гарантировать того, что переживёт эту ночь, — ты думаешь, что не справишься со скоплением толпы, неизвестных тебе людей?       Чуя рассмеялся от всей комичности ситуации, давая себя пощёчину, ощущая неприятное жжение на щеке. Кончики пальцев рук, сами тянутся потрогать своё же травмированное место кожи, переодически надавливая на него, чувствуя жжение, пульсацию и томную, но сладкую боль. Он может честно сказать, что физическая пытка своего тела, отрезвяла от тёмных мыслей, которые крылись в его голове.       Если кто-то боялся умереть в болезненных муках, то Чуя, всем сердцем жаждил всего этого.       — Мама, папа, — и Чуя понял, что его родители, явно не хотели бы, чтобы их сын, умер от своих же рук в муке, когда ему предоставилась возможность выжить, пытаясь осилить через то, что он прошёл в свои юношеские годы, — неужели, тоска по вам, действительно стоит всех этих мучений, чтобы пытаться выжить? , — он подошёл к общей портретной фотографии семьи Накахары, видя то, как на нём изображен маленький Чуя, который обеими ручками держит за руку мама и папу, вставшие порозень от него. Их взгялд, был настолько проницательным, пропитаный любовь и заботой, что Чуя невольно улыбнулся, дотрагиваясь до фототографии, убирая с нее пальцами скопившуюся пыль, осязая то, что он постепенно забывал родительские лица, если долго не смотрел на их фотографии, — думаю, вы бы гордились мной сейчас, так ведь?       — Мама, папа! — рыжеволосый юнец десяти лет, бегал под ногами своих родителей, пока те выбирали столик за который они смогут сесть и передохнуть от пешей прогулки по Парижу. Винсету Накахаре, наконец-то дали выходные в японском издательском деле, и он смог выбраться на семейный отдых со своей женушкой Мией Накахарой. Они решили, что Франция будет идеальным вариантом, чтобы набираться сил и чтобы Винсет, смог поймать новую волну вдохновения, а Мия лишь поддерживала своего мужчину, чтобы тот был во благах и комфорте, заботясь о их маленьком солнышке - Чуе, — Я хочу место около окошка!       — Молодой человек, — голос Винсета, отдавался бархатом и нотками глубокой непоколебимости. Его внешность, была достаточно интересной, с учётом того, что мужчина был блондином с зелёными глазами, который носил только пиджаки, шляпу и сумку в которой всегда была записная книжка вместе с ручкой, и она была исключительно черного цвета, — я попрошу вас, не капризничать, ибо мы с твоей мамой, также хотели бы присесть около панорамного окошка, но увы и ах, придётся расположиться в середине зала.       Чуя лишь хмыкнул, обижено прячется за юбку Мии, которая в свою очередь нежно улыбалась, из-за небольшой перепалки её сына и мужа. Женщина положила кисть на голову Накахары младшего, аккуратно взъерошивая пористые локоны, подмечая про себя то, что нужно будет подстричь кончики Чуиных волосы, чтобы они перестали сечься. Она полностью одобряла выбор сына, чтобы тот отрашивал волосы той длины, которой он сам хочет.       — Милый, ты же не хочешь расстроить своего папу? — голос Мии, был нежен и звонок, как будто соловей начал щебетать свою утреннюю песню, а её кудрявые длинные и рыжие локоны, щекотали лоб Чуи, когда та наклонилась над ним, чтобы посмотреть сыну в глаза. Её очи, были такими же синими и глубокими, как и у Накахары. Видимо, генотип матери, сыграл большую роль, чем генотип отца. Но, Винсет, в свою степь, был только рад этому.       Чуя виновата кивнул, все-таки переставая прятаться за матерью, подходя к отцу и направляясь за столик.       Время летело также быстро, как и смена тем диалогов между матерью и отцом, а также смен блюда на столе, которые подстать были изыскаными и настолько вкусными, что даже маленький привереда по имени Чуя, оценил их сполна: Луковый суп с твердым сыром и твердыми белыми гренками. Но, Чуе не сказали, что суп полностью готовился на бульоне из луковицы, которых он терпеть не может. Петух в вине, который показался Накахаре настолько нежным, что ему хотелось украсть дополнительный кусочек птицы, с тарелки отца, но всё же отложил эту идею. И самый стандрат десертной кухни — крем-брюле из заварного крема с аппетитной, сахарной и прянной корочкой, которая так маняще разбивалась под ложечкой.       Ему хотелось бы, чтобы этот момент длился вечно, чтобы мама и папа, были всегда рядом с ним.       Но, вдруг, в заведение врываются подозрительные личности, беспокойно оценивая ресторанный зал, как будто взором считая, сколько людей в помещение, а после, один из ОПГ блокирует собой дверь, не давай людям выйти или же зайти обратно. Мужчина рассталкивал всех кого попало назад, кто пытался ускользнуть из заведения, угрожая убить или прострелить коленки, чтобы те поняли своё положение сейчас.       Внутри Чуи, паника возрастала с каждой минутой, как и сердцебиение было настолько громким, что казалось, его ребра сейчас с хрустом сломаются из-за сердца, котрое грозилось выпрыгнуть. Хотелось просто отматать воемя назад и попросить родителей пойти в другой, чёртов, ресторан в Париже. Но, он всего лишь был десятилетним остолопом, который истерично убедил родителей в том, что им нужно именно сюда.       — Чуя, — отец погладил по затылку юношу, и тот заметил, что никогда не видел на устах отца, такую нежную и трепетную улыбку, которая сама за себя говорила, что все будет хорошо. Но, это обыкновенная ложь. Такое, никогда не заканчивалось хорошо и вряд ли ОПГ изменит ход своих действий.       Оглущающий хлопк. Белый свет и резкое ощущение того, что его прижало вниз к полу и пустота. Чую постепенно покидали все те силы, которые он имел в свои десять лет, полностью осязая близкий фактор своей смерти, что он так и умрёт не закончив школу. Он умрёт не закончив университет с отличием. Он умрёт, не написав свою книгу.       Он умрёт в одиночестве и с осознанием того, что его родители, умерли раньше его из-за того, что решили накрыть Чую своими телами, чтобы хоть как-то обезопасить ребёнка, получая смертоносные колющие раны от разрыва бомб, фактуры здания и другого мебельного сброда в помещение.       «Холодно, как холодно», — Чуя молвил это про себя, пытаясь держать в себе остатки жизни, непонимая для чего, ведь, впервые в своей жизни, он хотел умереть, так как понимал, что дома его больше не будут ждать родители, — «сейчас же последний месяц лета, так почему здесь такой собачий холод и темно?..»       Чуе кажется, что он действительно слышит то, что под обломки помещения, проникают люди, которые по всей видимости, были полицейскими. Ему показалось, что буквально от всего произошедшего, прошло около десяти минут, что сотрудники прибыли настолько оперативно, что была возможность спасти еще кого-то. Но, на самом деле, спустя великой трагедии, в центр Парижа, прошло около двух часов, а время шло так быстро из-за болевого шока Накахары и нервная система заблокировала восприятие времени.       — Сэр, я установила личность погибших, которых мы смогли распознать по сохранившемся лицам и отпечаткам, — голос девушки слышался так отдалено, что Чуя чувствовал отсутсвие связи с реальным миром и всё это, казалось предсмертной агонией, — Дазай Цусима и Дазай Сюдзи, бизнес-юристы, — в ее голосе слышалась горечь, — боже, у них же, вроде, сынок в Японии остался по имени Осаму, — Накахаре стало быть интересно, какого это ощущать, когда ты находишься в Японии, а твои родители умерли при теракте. Ведь, он уже ощутил на своей шкуре то, как самому медленно умирать, под грузом тел бездыханных родителей.       — Отставить сочувствие. Что еще ты можно доложить?       — То, — девушка запнулась, поправляя свой голос, пытаясь мысленно отойти от резких высказываний босса, — что выживших — нет.       Услышав вердикт девушки, Накахара собрал в себе последние силы на рванвый полу-крик-полу-хрип, чтобы его живое присутствие заметили. Он сделал это только из-за, что родители не просто так закрыли его своими телами, являясь пушечным мясом. Насколько это было отчаянным решением, но, лишь для того, чтобы тот выжил. Накахара одобрил последнюю волю родных.       — Сэр, вы слышали это?       — Начать поиски! Немедленно!       После нескольких минут, как была объявлена команда прочистить заваленное помещение вновь, Накахара почувствовал, как с его тела спадает какой-то груз, видимо, с него «сняли» мертвые туши Винсета и Мии. Даже через закрытые веки, прорезался белый свет от яркого поискового фонарик. В ушках стоял белый шум, а все конечности и тело, были ватными, как и ощущение дикой усталости, накатывали его и тянули на дно сонных грёз.       «Как же хочется спать», — крохотные пальчики подрагивали, пытаясь подцепить ими маменькин мизинчик, ибо только у нее на нем, было такое красивое колечко от его папы.

      Чуя на всю жизнь запомнил 15-е августа 2015 год. Это та дата, которая подарила ему новое день рождение и та дата, из-за которой он хочет по сей день умереть.