Когда отключают свет

– Коля...Коля! Аккуратнее... Фёдор дышит быстро, в то время как Николай совершает попытку разорвать брюки Достоевского ко всем чертям. К сожалению, получилось отодрать только пуговицу, за которой последовал скрежет ширинки. – Коля, Коленька, помедленнее, пожалуйста... В глазах у Достоевского все плывет. Сердце пытается вырваться за пределы грудной клетки. Гоголь путается в пуговках, еле-еле расстегивает самосшитый жилет. Откидывает его куда подальше. Приступает к рубашке главы организации. Пальцы отчаянно сражаются с ненавистными пуговицами. Легче разорвать все к чертям. – Тише, дорогой, я сам. Тот, что снизу, осторожно прерывает нападки на свою рубашки, отодвигает длинные пальцы. Торопливо и нервно расстегивает все до одной. Рубашка летит на пол. – Вы идеальны. Как заворожённый, прошептал борец за свободу. Приступает к своей треклятой рубашке, которую уж точно должен порвать. Достоевский славливает мотив. – Пожалуйста, не торопись так. Садится, дрожащими руками обнажает разукрашенную шрамами и царапинами крепкую мужскую грудь. Касается ее, так невинно, словно ребенок. Николай Васильевич перехватывает тонкую кисть. Боясь навредить или обидеть, подносит к губам, целует. Мягко касается грудкой клетки, надавливает, просит лечь. Кожа просвечивает ребра. Николай одним тяжёлым касанием может запросто их сломать. Гоголь любуется, но мысли пошлые прогоняет. Пытается прогнать. Ощущение, словно совершаешь тяжкий грех, порочишь святое, то, о чем не принято говорить. Он стаскивает штаны. Стыдится сам себя, чувствует себя мальчишкой. Он старше Фёдора, выше, крепче, сильнее, но всегда будет чувствовать себя ниже. – Коленька, все хорошо, можешь продолжать, пожалуйста. Лицо у Достоевского красное, как во время болезни. Хотя сам Фёдор обычно выглядит болезненно. Николая это часто беспокоит. Фёдор, едва смущаясь, чуть раздвигает колени. Приглашает. Ёрзает на простыни, полностью стаскивая брюки. Николай боязливо кладет ладонь на колено. Боится не того, что его могут прогнать, а самого Фёдора. То же самое он испытывал в церкви, когда был ребенком. Осторожно целует колени, гладит их, приговаривая все, что думает о боссе. Укладывает его костлявые ноги себе на пояс, позволяя обвить. – Простите... Смазка. У нас её нет. Гоголь замирает, пугается, вглядывается в лицо Достоевского. Достоевский ласково улыбается. – Не беспокойся, я потерплю. – Нет, нет, Фёдор Михайлович. Я хочу умереть, когда вам больно. Краснея, выпалил он. – Николаша, душа моя, я прошу тебя. Я желаю испытать это с тобой, дорогой мой. Фёдор обнимает шею Яновского, подтягивается и мягко, но настойчиво целует. – Можно...я кое-что сделаю? Гоголь спрашивает тихо, приглаживает темные волосы. В ответ получает лёгкий, но уверенный кивок. Вздыхает, отодвигается назад, ноги перекладывает на плечи. – Можно, я их сниму? Кладет палец на резинку трусов. – Конечно. И он стаскивает их, откидывает. Прямо в лицо утыкается эрекция. Николай обхватывает пальцами детородный орган, двигается вверх-вниз пару раз. Слышит вздох. Фёдор краснеет. – Ох, Коленька... Гоголь останавливается. – Вы не могли бы перевернуться и встать в коленно-локтевую? – Сейчас...Сейчас. Фёдор неуклюже валится на живот, встаёт на колени и локти, прикрывает глаза. – Спасибо. Приглушённо молвит Гоголь. Раздвигает тощие ягодицы, рассматривает дырочку и приближает к ней лицо. Облизывает. Достоевский ахает. Николай продолжает, только увереннее. Звуки беспорядочны и так нежны. Язык Гоголя пробирается внутрь, лижет стенки. – Коленька, все, все, хватит!.. Темноволосый молит в подушку. Лицо, как томат. Крестик на шее касается губ. – Вам хорошо? – Да, Коленька, мне хорошо... Сбивчиво шепчет он. – Давай же, милый, перейди к основному. Фёдор зарывается в подушку. Виляет задом и выгибает спину. Гоголь слушается. Снимает боксеры и оглаживает свой член. Пальцами разминает дырочку. Подставляет орган, упирается. – Я могу?.. – Николаша...ну не томи!.. Достоевский сам пытается насадиться на член Гоголя, пока тот бездействует. Николай сжимает бедра босса и осторожно входит, даёт привыкнуть. Фёдор взвыл. – П-пожалуйста, двигайся. – Вам не больно? Гоголь входит глубже, расцеловывает лопатки и шею. – Нет, нет, мне очень хорошо, Коленька. Я хочу, чтобы и тебе было хорошо. Достоевский откровенно стонет, не стесняясь, что может быть услышан сотрудниками. Гоголь проникает глубже, ждёт дюжину секунд и начинает легонько двигаться, постанывая. Фёдор кряхтит, покусывает подушку, когда темп ускоряется. Яйца бесстыдно громко шлепаются при столкновении с худым задом парня. – К-коля, кажется, с-сейчас! Глаза Фёдора закатываются к потолку, спина неестественно выгибается, а рот широко распахивается. Ладошка Николая накрывает головку члена, куда тут же изливается брюнет. Глава Крыс валится на живот и сбивчиво дышит. Николай выходит из Достоевского, слизывает сперму с руки, протирает её. Он не хочет кончать ни в Фёдора, ни на Фёдора. Тогда Николай станет считать себя мудаком. Он берет платок, специально лежащий на прикроватной тумбе. Подставляет его к головке и раза три двигает рукой. Кончает со сдержанным стоном. Дышит быстро, даже слишком. Достоевский переворачивается на спину, весь красный и довольный. Улыбается. Крестик прилипает к телу. – Николаша, ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Шепчет он, смотря мутными глазами. Как будто пьяный. Николай сжимает платок, густо краснеет, едва не до слезинок на глазах. Не знает, как ответить, потому сидит, не двигаясь. – Иди сюда. Достоевский улыбается тепло и по-особенному. Такую улыбку Гоголь видит впервые. Он очарован и обворожён. – Фёдор... Вы Солнце. Шепчет он, ложась рядом, по-прежнему сжимая платок. – А это нужно будет выкинуть или отдать Ивану на стирку. Взгляд Фёдора цепляется за кусочек ткани. Блондин тихо соглашается. Приподнимается, кладет платок на тумбу и задувает свечу. Все же бывает хорошо, когда отключают свет