Созвездия не умирают

Тихое, мягкое бряцанье деревянных бусинок, вплетенных в тугие косы, теряется в сонном шелесте разморенной жарой чащи. Этот звук такой же привычный, как мирный, могучий шорох родного леса, тишина темных джунглей, искристый, задорный шум ледяного родника у подножия скалы. Нетейам сильнее натягивает тугую тетиву лука, отводя назад локоть и сосредоточенно прикусывая нижнюю губу, когда напряженное плечо начинает дрожать. Бусины в его волосах снова тихо щёлкают друг о друга, потревоженные малейшим перекатом застывших в стойке мышц. Ровный изгиб спины прямой и жесткий, чуткие, чувствительные уши дергаются всякий раз, когда что-то в лесу шумит, трещит, кряхтит; оба глаза широко открыты — таращатся узкими зрачками в рябую поверхность речки, внимательно следя за едва выглядывающим из воды гребнем плавника юркой, крупной рыбы. Даже хвост почти не шевелится: только кисточка возбужденно качается из стороны в сторону. Папа учил быть осторожным и тихим, внимательным и сосредоточенным. Без его твердой, большой руки, мягко и ненавязчиво страхующей Нетейама, оказалось не так уж просто одновременно целиться и удерживать бечеву достаточно натянутой. Он слизывает с верхней губы соленую испарину. Подушечки пальцев, когда-то нежные, а теперь твердые и стёртые в мозоли, уже не болят и не кровоточат, но тонкие фаланги по-прежнему дрожат, еле удерживая непокорную тетиву. Она ощутимо врезается в щёку, Нетейам слышит, как она скрипит, словно шепчется с ним. В своём мальчишеском азарте ему кажется, будто он на настоящей охоте, выслеживает по меньшей мере упитанного йерика, а не рыбешку в заводи. Гладкое древко лука, совсем нового, сделанного собственными руками под чутким надзором отца, ласкает влажную ладонь. Ещё по-детски тощие руки ноют от натуги, но Нетейам упорный. Упорнее, чем ещё неподатливое оружие, неопытные, только набирающиеся силы конечности и увёртливая рыба, как нарочно плескавшаяся у самой поверхности, будто дразнившая его. Мальчик набирает в грудь воздуха. На выдохе выпускает стрелу. Жесткое оперение царапает мягкую плоть щеки, и Нетейам невольно морщится, прижимая остроконечные уши к голове. Тетива, успев напоследок ободрать мозоли на пальцах, довольно урчит и дрожит. Он дико бегает глазами по взбаламученной глади, едва сдерживаясь от желания кинуться на колени, некрасиво задрав хвост, чтобы рассмотреть, куда угодила стрела. Ледяная испарины выступает на спине и сердце подскакивает к горлу, когда ему на мгновение приходит мысль, что добыча ушла. Ему будет так стыдно. Он нарочно приволок их сюда, «на охоту», и вернуться с пустыми руками, под подтрунивания вредной Танхи, — будет самым большим унижением в его жизни. Нетейам нарочито спокойно спрыгивает в каменистую заводь, чувствуя лопатками взгляд огромных, желтых глаз. Мальчишка запоздало осознает, как нервно дергается собственный хвост, пока он неторопливо пробирается к тому месту, откуда торчит древко стрелы. Вот Ло’ак научился следить за непослушным отростком: даже когда отец отчитывает его за очередную глупость, ему хоть бы что — он ничем не выдает волнения. Нетейам так не может. Его отпускает только когда ледяные брызги окропляют лицо и грудь. Гибкий, серебряный хвост пригвожденной ко дну рыбы неистово бьётся в судорогах. Нетейам попал прямо в бешено дергающиеся жабры. Не сдержав победный клич, он хватает добычу, насаженную на стрелу, и с гордостью бежит обратно к берегу. Не замечает, как собственный хвост радостно вертится у ног, как жар заливает пурпуром скулы и кончики ушей, оттеняя узор светлых, мелких крапинок, как широкая улыбка расплывается на лице так, что сводит щёки. Звонкий, девчачий смех разносится по сонному, послеполуденному лесу. Нетейам знает, что это она над ним смеётся, над его дурацким видом. Ему не обидно, он знает, что смешной прямо сейчас, когда рыбий хвост хлёстко шлепает под подбородком несколько раз. Он фыркает и дёргает розовым носом под заливистый хохот и вдруг тянет взбесившуюся рыбину прямо в ухмыляющуюся физиономию девочки. Она визжит, отворачиваясь от брызг воды, прячет лицо в ладонях, но смеяться не перестает. — Tìng narì, ma Tanhì! — задыхаясь, цедит Нетейам сквозь стиснутые зубы, пытаясь удержать тяжелую, медленно затихающую добычу. Он и не надеялся, что она будет такой огромной. Показать бы папе, он непременно оценит. — Гляди, какая здоровая! Танхи трёт влажные щёки, её тощая грудь все еще сотрясается от хихиканья. Цветастые камни на её ожерелье с тихим шумом колышутся в томной, жаркой тишине чащи. — И вправду огромная! So’ha! Она подходит ближе, склоняется над уловом, восхищенно перебирая пальцами скользкую чешую на твердых, переливающихся боках. Нетейам засматривается на россыпь aytanhì на девичьем лице. Они как густое скопище звёзд на светло-синем, предутреннем небе, которые отец часто показывает им с Ло’аком и Кири. С одной такой звезды он когда-то прилетел. Их так много на её щеках, на носу и лбу, на шее и груди, на острых, узких плечах и вдоль длинных, нескладных рук. Ни у одного На’ви столько нет и быть не может. Так бабушка Мо’ат сказала, а уж она-то точно знает. Snatanhi. В этом слове сияние её имени, сияние бесчисленных, крошечных самоцветов на бескрайнем небосводе и ни на что не похожих узоров веснушек на лицах его племени. Она поднимает глаза, большие и любопытные. От улыбки на её щеках две глубокие ямочки. Ло’ак до сих пор верит, что они появляются, если младенца сразу после рождения ткнуть пальцами в нежные щёки. Так ему сказала Кири, и братец каждый день тайком от матери и так и сяк трогает личико маленькой Тук, не понимая, отчего ямочки ещё не продавили мягкую плоть. На длинных, склеившихся ресницах Тан повисли крошечные капли воды. Нетейам чувствует, как начинает гореть лицо. Ему отчего-то тяжело дышать, будто на груди топчутся копытами пали. Он поздно понимает и не успевает увернуться: тёплые, мокрые пальцы хватают его за кончик носа, мажут над верхней губой скользкой слизью от рыбьей туши. Вонючей рыбьей туши. Нетейам запоздало шипит, прижимая к голове уши, и шарахается назад, роняя на землю стрелу с насаженной рыбой. Он остервенело пытается стереть мокрый след и еще сильнее размазывает его по губам и щекам. Во рту уже чувствует сырой привкус. Танхи отскакивает от него сразу же, забирается на валун и потешается над ним оттуда, виляя подвижным хвостом из стороны в сторону. — Так ты не пустомеля, taronyutsyìp, а? Уже так хорошо умеешь стрелять, лучше всех наших ровесников! — она плюхается на мягкость влажного, бархатного мха, свешивая ноги вниз, и рассеянно перебирает копну мелких косичек, обрамляющих узкое, скуластое лицо. — Тонкан даже с пяти шагов в цель попасть не может, но гонора столько в его глупой голове, сколько даже Ло’аку не снилось. А ты не лгал. Нетейам опускается на колени перед речкой и усердно отмывает лицо. Его навостренные уши стоят торчком, хвост напряжен: он прислушивается к её голосу и шороху папоротника, в толстых листьях которого возятся маленькие стопы Танхи. Она может подкрасться к нему и в шутку спихнуть его в воду, ей это ничего не стоит. Тан знает, что он не станет давать сдачи или даже обижаться. Нетейам не задира и девочек за косы не тягает. Паук из-за этого так сильно дразнится, что, будь у человеческого мальчика хвост, он бы подвесил за него засранца на самой высокой ветке Келутраля. — А когда я вообще лгал? Нетейам полощет рот уже в третий раз, но вкус сырой рыбы никак не уходит. Танхи виновато поджимает уши, нервно теребя крупный, мшисто-зеленый камень на ожерелье. Подарок её маленького друга. Он сам нашел его где-то в глубоких дебрях, вычистил, сгладил острые углы, которыми она, неловкая и неудачливая, обязательно бы порезалась. Даже дыру проделал без помощи отца, своими руками. Нетейам сказал, что камень приносит удачу, что будет защищать её, потому что нашёлся в особенном месте: в каком — он не признался. И она верила и никогда не снимала. — На прошлой неделе, когда сказал бабуле Мо’ат, что это ты разбил горшок засушенных kllpxiwll, чтобы Ло’ака не выпороли за его любопытный нос и длинные руки. Танхи присела рядом с ним и робко протянула спелые, вычищенные ягоды, которые забрала из дома перед тем, как отправиться на охоту с мальчиком. Он недоверчиво посмотрел на горку ярко-красных, перезрелых бусинок. Кожица на некоторых потрескалась и обнажала зеленую с прожилками мякоть внутри. Крошечные пальцы Тан перепачкались соком: она раздавила их немного, пока таскала завернутыми в плотный, кожистый древесный лист. Нетейам взял пригоршню и запихнул в рот. За приторно-кислой сладостью привкус и душок рыбы сразу угас. Хвост Нетейама довольно завертелся в траве и нечаянно задел кисточкой ноги Тан. Она насмешливо фыркнула, поджав пальцы, и протянула оставшиеся ягодки, сваливая их мальчишке в руки, не переставая отбиваться от назойливого отростка. — То не считается. Всегда серьёзный не по годам Нетейам подхватил её смех и ещё настойчивее стал хлестать кисточкой тощие девичьи щиколотки. Ей нравилась его улыбка, всегда мягкая и добрая, как и глаза. Нетейам не походил ни на одного мальчишку в их поселении. Он был не таким шумным и крикливым, как они, никогда не хвастался, даже когда было за что, не зазнавался, будучи сыном их вождя и самым одарённым ребёнком среди ровесников. Он уже хорошо и метко стрелял, умел нападать на след и выслеживать некрупную добычу, уверенно держал охотничий нож, подаренный папой, и вырезал из дерева забавных зверей для своей маленькой сестрёнки и соседских малышей. Даже когда другие дети из глупой зависти и ревности отказывались играть с ним, он будто не понимал этого и не обижался. Но он все понимал — Танхи знала. Нетейам был слишком смышлёным, чтобы не замечать, и слишком взрослым, чтобы грустить из-за этого. У него были сёстры и брат, был чудаковатый человеческой мальчик, которого он также считал своим родным, отец, с которым он проводил всё своё время, и мать, чья суровость и серьёзность всегда таяли, стоило её первенцу подарить ей какую-нибудь безделушку с не по-мальчишески нежной улыбкой и смущённым румянцем на красивом лице. И в такие редкие мгновения, когда они в одиночестве возились хвостами в траве в шуточной схватке, ели кислые ягоды и смеялись, пытаясь защекотать друг другу ноги, Танхи верила, что она тоже не чужая для этого странного мальчика. — Дай и мне попробовать, — внезапно просит Танхи, кивая в сторону лука, брошенного рядом. Нетейам, слишком увлеченный игрой, сначала не понимает, о чем она говорит. Он рассеянно прослеживает её взгляд, затем вновь оборачивается и неуверенно смотрит в ответ. — Разве ты умеешь? — осторожно спрашивает мальчик, боясь нечаянно обидеть её. — Kehe, — Тан трясет головой, тугие косички колышатся вслед. Она аккуратно берет в руки лук и восхищенно подносит к глазам. Древко еще теплое от ладоней Нетейама. — Но все равно хочу. У тебя так здорово выходит. Мама говорит, что у меня лучше получается сцеживать txum с саговника, чем держать лук в руках. Девочка легонько дёргает тетиву. Та настолько туго и крепко натянута, что угрожающе дрожит в ответ. Нетейам взволнованно грызёт губы. У неё такие мягкие пальцы, едва ли она безболезненно сможет спустить стрелу, если вообще умудрится натянуть бечеву. Он не решается отобрать лук, только тихо просит быть осторожнее и, вытащив стрелу из убитой рыбы, приставляет его к гибкому стволу, корректируя хватку и расположение рук девочки. Под его огрубевшими ладонями пальчики Танхи такие маленькие и нежные, что ему невольно хочется стиснуть их сильнее, потрогать подольше, погладить податливые подушечки. Он никогда ничего приятнее этого не касался. Такие руки не созданы для охоты и убийства. Ему непонятен этот страх. Держать оружие в раннем возрасте для На'ви так же естественно, как дышать. Он помнит маму с луком с тех пор, как первые, размытые воспоминания отпечатались у него в голове. Он знает, насколько у неё грубые, мозолистые ладони, сколько на её тёплой коже шрамов, какие её пальцы цепкие и крепкие, особенно когда больно щипают за ухо или кончик хвоста. Почему тогда Тан, хрупкая и тоненькая даже для На’ви, маленькая для своего возраста, едва дотягивающаяся макушкой ему до подбородка, с луком, угрожающим изранить её красивые руки, заставляет его бояться и переживать, как если бы нож положили в колыбельку Тук? Перепачканные ягодами пальцы, тёплые и немного влажные от волнения, пахнут травами и сладостью. Нетейам нехотя отпускает их и отходит в сторону. Его хвост хлестко шлёпает по икрам от едва скрываемого беспокойства. Тан, пыхтя под нос, еле-еле оттягивает тетиву. Её плечи и предплечья трясутся так сильно, что Нетейам уже представляет себе, как её тонкие кости ломаются под негнущимся, упертым древком. Он рвётся помочь, как помогал ему папа, когда только начал учить Нетейама держать лук, хочет хотя бы поставить её локти в правильном положении, чтобы ей не было так тяжело. Вечером у неё непременно будут болеть плечи и лопатки. Мальчик подходит ближе, тянется к ней, но в это же мгновение стрела слетает с тетивы и задником рикошетит Танхи прямо в лицо. Её тихий, резкий крик бьёт его под дых, Нетейам чувствует, как у него кровь отливает от слабеющих ног, когда она оседает на колени, прижимая ладони к глазам, и жалобно скулит. — Тан! — он кидается к ней и хватает за запястья, пытаясь отнять ее руки от лица и борясь с желанием заплакать от страха. Нетейам так боится увидеть на ней кровь, что едва сдерживает дрожь, когда о его руки разбиваются крупные, горячие капли, стекающие по девичьим щекам. Он молится Эйве, благодарный за то, что это всего лишь слёзы. — Ты цела? Где болит? — Глаз… — она так тихо пролепетала, что он бы и не услышал, если бы не сидел к ней так близко, цепляясь пальцами за её руки и плечи. — Покажи. Танхи послушно выглядывает из-за сложенных лодочкой ладоней и смотрит на него заплаканным, жидким, как древесная смола, янтарём, утонувшим в слезах. Один глаз уже начал заплывать, набухшее веко едва ли открывалось. Над ним, прямо на брови, зияла рваная, окровавленная расщелина: туда стрела и отскочила, а глаз задела только жестким оперением. Рана была не слишком глубокая, но достаточно болючая, чтобы Тан всхлипнула и зашипела, стоило ему осторожно провести над ней пальцем, смахивая непослушный жгут косички. — Ты только не трогай, больно… Она шмыгает носом, некрасиво утирая сопли тыльной стороной ладони. — Не буду. Дай глянуть. Девочка неуверенно кивает, но отчаянно храбрится, когда Нетейам обхватывает её мокрое от слез лицо и, аккуратно оттянув большим пальцем нижнее веко, пристально всматривается. — Н-на месте? Не вытек? Её шёпот был пронизан страхом, детским и непосредственным, будто ей снова пять лет, и Нетейам нашёл ее в кустах плачущей, потому что старшие дети наплели ей что-то о рыскающем у деревни палулукане и наказали прятаться здесь и не высовываться. Даже её хвост от волнения стоял торчком за спиной, только кисточка тряслась. Нетейам фыркнул и вдруг рассмеялся, сжимая её дрожащие ладони своими. Он так испугался за неё, что ему даже не было стыдно за этот смех. Тан мгновение изумленно таращилась на него, потом нерешительно расплылась в смущенной улыбке. — Глупая, конечно нет. Его тёплые пальцы ласково стёрли дорожку крови, сбегающую по виску. Хвост Танхи дёрнулся и застенчиво свернулся у ног. Нетейам всё ещё улыбался, пока ползал у заводи, соскребая ножом сырой, влажный мох. Когда набралась целая пригоршня, он сел напротив девочки и прижал прохладные, тяжелые от воды комочки к её ране. Его улыбка, уже не такая широкая и яркая, теперь тихо светилась только в лёгком изгибе губ и морщинках в уголках глаз. Он был красивый. Это слово подсказала Тан мама, когда она по секрету сказала ей, что Нетейам похож на tsawke. Он такой же тёплый и светлый, такой же добрый, как солнце, которое их греет, и ей так же нравится подолгу смотреть на него, когда он мастерит стрелы, помогает матери собирать коренья к обеду, нянчится с Тук, пока нет родителей, вплетает в мелкие косички Ло’ака бусы… — Не щиплет? Танхи сонно моргает, отрывая взгляд от светлых, крошечных пятнышек на носу Нетейама. Даже его aytanhì сияли ярче, чем у других. Она качает головой и стирает последние остатки слез с мокрых щёк. Лук до сих пор зажат между её бёдрами и животом, и Танхи теперь уже с опаской берет его в руки и протягивает хозяину. — Права была мама. Держи. Танхи опустила печальный, пристыженный взгляд на колени. Её здоровый глаз подернулся пеленой слёз. Нетейам догадывался, что это не от боли. — Это ничего, сразу ни у кого не выходит. 'Ul tskxekeng si, 'ul fnan. Он кладёт своё грозное, непокорное оружие подле себя. У него немного затекла рука, которая прижимала мох к лицу Тан. Она заменяет его пальцы своими и забирает те ошметки, которые мальчишка положил себе на колени. Нетейам, неловко повозившись рядом и не зная, что ещё сделать, занимает себя тем, что подбирает брошенный улов и пытается продеть в широкие, окровавленные жабры крюк, чтобы легче было тащить рыбину до дома. Танхи рассеянно меняет примочки на брови, следя за тем, как ловко работают руки мальчика, когда внезапно тихо и твёрдо говорит: — Когда ты станешь нашим olo’eyktan, я буду следить за тем, чтобы твои стрелы всегда были ядовиты. И ни один твой враг не уйдёт живым. Уши Нетейама забавно дёргаются в ответ. Он поднимает удивлённый взгляд и молча таращится на неё. — Кто тебе сказал, что я стану… — робко залепетал мальчик, неловко опуская глаза на свои руки. — Все знают! И ты знаешь. Кто же еще, если не ты? Танхи старается не показывать, как жарко горят щёки от волнения. Она ждёт, что он засмеёт её, как другие дети. С перемазанным слезами и соплями лицом, с подбитым глазом и поджатым от страха хвостом говорить такие вещи слишком глупо и смешно. Нетейам станет их следующим вождём, Танхи уверена в этом так же, как и в том, что завтра снова взойдет солнце. Ему никогда не потребуется защита неуклюжей девочки, он сам будет защищать их всех. У неё начинает свербить в носу подступающими слезами от стыда, но она упрямо продолжает. — А еще твоя бабушка взяла меня в ученицы. — Знаю, — Нетейам кивает. Ещё одна улыбка расплывается на его лице. — Бабушка говорит, что ты очень толковая. — Я скверно обращаюсь с луком и стрелами, не умею драться и выслеживать добычу и однажды чуть не отрезала себе пальцы, когда тайком взяла папин охотничий нож, — она говорила и говорила уже не стесняясь, быстро и с запинками через каждое слово, но то, как серьёзно Нетейам её слушал, как смотрел на неё, придавало ей смелости. Он не собирался смеяться над ней. — Я буду усердно учиться и стану целителем. Самым искусным и лучшим, я обещаю, что стану полезной. Буду лечить тебя, когда из-за Ло’ака тебе в очередной раз надерут уши или оттаскают за хвост. Нетейам морщит нос и со смехом кидает в неё горсть травинок и влажной, мягкой земли. — Для начала постарайся больше не пытаться выбить себе глаз, о великий целитель. Он поднимается на ноги, перекидывая через плечо леску с подвешенной рыбой. В другой руке — лук и стрелы. Танхи встаёт следом за ним и присаживается у кромки заводи, ополаскивая перепачканное размазавшейся кровью лицо. Рана уже не кровила, но ныла назойливо, иногда остро вспыхивая огнём, когда волосы спадали на лоб и задевали рассеченную бровь. — Ты паясничаешь, но я говорю правду. Вот увидишь, однажды я спасу тебе жизнь. — Я тебе верю, — Тан сначала слышит его голос совсем близко над собой и ощущает тепло сбоку: Нетейам встал рядом, почти задевал её острой коленкой. Затем она чувствует, как её несильно тянут за косичу. — Nga slolu oeyä tsahìk? У Танхи перехватило дыхание. Так было только однажды, когда папа учил её плавать, и она неосторожно плюхнулась в озеро. Холодная вода выбила из неё дух, заставила выпустить весь воздух, который она успела задержать. Тан помнила, как стая пузырьков суетливо устремилась вверх, мягко пройдясь по её лицу, запутавшись в волосах, застлавших обзор. Таким же мягким сейчас был и взгляд мальчика. — Т-ты, skxawng! Pxasik! — Нетейам рассеянно вертел в пальцах деревянные бусины в ее косах, когда Танхи вскочила на ноги и отшатнулась от него. Его уши испуганно дёрнулись и опустились, он спрятал за спиной руку, которой к ней прикасался, словно сделал что-то нехорошее. По его лицу медленно расплывался тёмный румянец. — Не говори глупости! Kivä ko! Она развернулась на пятках, пряча покрывшиеся пурпуром щеки и нос. Горели даже шея и плечи, спрятанные под волосами, и жар этот словно шёл изнутри, из самого живота, где он теплился и скребся, как нежный зверёк, ластившийся под чужим прикосновением. Это странное ощущение поселившегося нечто стало беспокоить Танхи недавно и всегда только в присутствии Нетейама. Наверное, она заболела. Даже маме страшно было рассказывать. — Что я такого сказал? Эй, Танхи, постой! — Нетейам сорвался с места, когда девочка бросилась в заросли, пробивая себе путь свободной рукой; другая все еще прижимала собранный им мох к разбитой брови. — ’Upe ke zo? Ты обиделась? Мальчик нагнал подругу, пристроившись по её правую руку. Он больше не решался трогать Танхи, даже случайно. Она топала сердито и насупленно, налившийся синим глаз делал её ещё более грозной. Тан походила на нахохлившегося детёныша икрана — такая же взъерошенная и вредная. — Нет. Тащи свою дурацкую рыбу молча, скоро обед. — Oeru txoa livu, ma Tanhì. Rä’ä stivi. Я не хотел тебя обижать, правда. Нетейам со всей своей смышлёностью не мог понять, что сказал или сделал, но решил все равно извиниться. Однажды, когда он не нарочно обидел Кири и она отказывалась разговаривать с ним до самого обеда, папа сказал ему, что лучше всегда просить прощения у девочек первым, даже если не виноват, даже если понятия не имеешь, за что на тебя злятся. Нетейам справедливо заключил, что папе лучше знать, он сотни раз так извинялся перед матушкой, и её это всегда подкупало. С Танхи, кажется, тоже сработало. Её напряженные плечи слегка поникли, упрямые, полные губы, сжатые в тонкую линию, расслабились. Только щёки почему-то темнее стали, но мальчишка не стал спрашивать, отчего это. Ему бы не хотелось, чтобы мох в девичьих руках оказался у него в волосах и на лице. — Расскажешь кому-нибудь, откуда мой синяк, и я тебя отравлю. Не доживешь до Iknimaya, понял? Её хвост угрожающе хлестнул Нетейама по щиколоткам. Он тихо ойкнул, едва не споткнувшись, но удержался на ногах, еле поспевая за чужим размашистым шагом. — Кого же ты тогда будешь лечить, ma zeykoyu? — из тощей груди сквозь запыхавшееся дыхание вырвался незлобливый смех. Танхи так смешно задирала нос иногда, кичась своими познаниями во всех существующих видах трав и их свойствах, что его всегда подмывало подтрунивать над ней. Она слишком забавно злилась и шипела. — И я не смогу покатать тебя на своём икране. Я же обещал… — Oeru ke'u, — высокомерно фыркнула Тан, скосив на него глаза, но оживший хвост, суетливо завертевшийся за спиной, выдавал её с потрохами. Танхи была до безобразия наивной и честной. Даже Нетейам ей в этом уступал. Она совсем не могла лукавить, бесхитростная и прямодушная, словно дитя, как говорила бабушка Мо'ат. — У меня будет свой. Вдалеке, в зарослях, уже показалась протоптанная дорожка, ведущая к поселению. Если как следует навострить уши, можно даже расслышать голоса На'ви. Сегодня охотники возвращались с большой добычей. — А не струсишь, ma tsamsiyutsyìp? Её уши раздражённо дёрнулись и плотно прижались к голове. Нетейам на всякий случай отошёл от неё подальше, но наглую ухмылку с лица не смог стереть. Он был готов, когда в него полетел влажный ошмёток мха, и ловко увернулся, юрко кидаясь вперёд по тропинке. В спину вместе с летящими комочками использованных примочек запальчиво и сердито ударило: — Я не пойду с тобой завтра за орехами, так и знай! — Nìprrte’! Ultxa sivi oeng sìn ramtsyìp txon'ongay! — Kehe! Его смех смешался с её разъяренным шипением, когда Танхи бросилась за ним, норовя ухватить за хвост. Нетейам бегал быстрее всех детей в их поселении, ей за ним не угнаться никак. Он оставил её далеко позади, уже даже не слышал шелеста листвы под узкими, маленькими стопами, а когда обернулся, она стояла, прислонившись к толстому стволу дерева и прижимая ладонь к покалеченному глазу. — Hawngkrr rä'ä ziva'u, ma tuvom zeykoyu! Его беззлобная улыбка была видна даже отсюда, сияла ярко и тепло. Как tsawke высоко в небе.