Созвездия не умирают

Выискивать его в толпе стало привычкой, такой же бесконтрольной и необходимой, как дыхание или моргание. Это получалось уже неосознанно. Просто в какой-то момент глаза начинали метаться в поисках знакомой чёрной макушки, бусин в смоляных, тонких косах, широкого разворота полосатых сильных плеч. Если глаза не находили, навострялись уши. Его голос тихий и спокойный, даже когда он зол, напряжен или испуган. Его голос тихий, но внушительный, когда непослушный младший брат ерепенится и огрызается. Нетейаму через полгода только пятнадцать исполнится, а кажется, что все восемьдесят. Покой и странная печаль в глазах не могут принадлежать юноше, только перешагнувшему порог детских лет. И все реже улыбающиеся выразительные губы — тоже. Сын вождя выглядит намного старше сверстников, и те смотрят на него с уважением, с восхищением, с гордостью и немного с завистью. Он поразительно похож на мать: она подарила ему по-девичьи тонкие черты лица, сердобольное, любящее сердце, трогательную горбинку на носу и переменчивый взгляд — то тяжёлый и острый исподлобья, то наивный и нежный. Он всегда подле братьев и сестёр, незаметный и молчаливый, как тень. Они резвятся в траве, шипят и царапаются, как котята палулукана, подзывают его к себе, показывая ему издалека диковинную штуку, украденную с базы их друзей-ученых. Нетейам с улыбкой качает головой, тугие косы пружинисто подскакивают с ссутуленных плеч. Его руки что-то бережно мастерят, и он вновь опускает глаза вниз. Ей из своего укрытия не видно ничего, кроме спины, блестящей на солнце от тонкого налёта испарины, и острого позвонка у основания шеи, которую он оголил из-за жары, перекинув волосы и косу на одно плечо. Свора верещащих подростков быстро о нем забывает, увлеченная новой игрушкой, и только Тук отрывается от их шумного клубка и бежит к брату. Она садится перед ним, упираясь ладошками в его разведенные колени, и зеркалит позу старшего, поджимая под себя ноги. — Kempe si nga, ma tsmuk? Любопытный нос на круглом, щекастом лице девочки пару раз дёргается. Косички настырно лезут в глаза, и она то и дело дёргает головой, пытаясь их смахнуть, пока Нетейам не загребает их четырехпалой большой ладонью ей за уши. — Oe 'on si tskxeru fte na ikran livam, — он вертит в руках бесформенный, обточенный кусок камня. — Похож? — Не очень. — Тогда сама пробуй. Отвесив ей несильный щелбан, он тянет хихикающую сестру на колени, вкладывая ей в руки недоделанную поделку вместе с самодельным инструментом для обточки и обхватывая ее пальцы своими. Туктирей послушно сосредотачивается на работе, завороженно глядя на то, как твёрдый камень постепенно поддаётся им и обретает очертания. Нетейам полюбил её, ещё когда она сидела в животе и никто не знал, кто родится. Он говорил об этом каждый день с тех пор, как узнал от родителей, и спорил с братом и сестрой о том, кто будет, — мальчик или девочка. Нетейам был твёрдо уверен, что девочка. Когда Танхи спрашивала, почему, то отвечал, что просто знает. Он всегда был тактильным: часто трепал Ло'ака и Кири по головам, не скупился на прикосновения, но к матери во время её беременности стал особенно ласков. Танхи часто видела, как он нарочно крутился подле неё, навязывался в помощники даже в самых пустяковых домашних делах, на ужине старался сесть поближе, притираясь к её тёплому боку. Нейтири прижимала голову сына к своему выросшему животу и давала почувствовать, как его брат или сестрёнка настырно толкаются изнутри, прямо ему в щеку или ухо. Наверное, он никогда не улыбался так счастливо, как в те мгновения, пока не родилась девочка. Тук. Его сестра. Как он и чувствовал. Кири замечает её первой. Танхи не сразу понимает, что её окликают. Девочка машет ей рукой, и на её крик к ней оборачиваются все. — Что ты там стоишь одна, Прилипала? Иди сюда! Ло'ак отвлекается на мгновение, упуская момент, когда Паук выхватывает из его рук тонкую, черную плиту, бликующую на солнце. Этого хватает, чтобы мальчики с шипением вцепились друг другу в волосы и покатились по земле, невольно подминая ещё и Кири. Их вопли разносятся по всей округе, распугивая живность в пролеске. Танхи вылезает из своего укрытия с невозмутимым лицом и колотящимся сердцем. Тук ей улыбается, и Тан отвечает тем же, разве что губы мелко трясутся. Нетейам приветливо смотрит и молчит. Может, он и не понял, что она подглядывала. А даже если бы и понял, то ни за что не дал бы знать, не стал бы её смущать. Он не отвлекается от своего занятия, тихо переговариваясь с Туктирей и изредка переводя взгляд на неугомонных младших. Не смотрит на неё больше, не говорит. Скудное, формальное приветствие даже за беседу считать стыдно. Танхи чувствует горечь на языке, терпкую и гадкую. И досаду. Разве она хуже и скучнее куска камня, что ему не хочется даже одного взгляда на неё поднять? Тан борется с желанием шлёпнуть его по рукам, ударить, ущипнуть, сделать больно хоть немного, чтобы отвести душу. Он поступает так с ней каждый день вот уже третий месяц, и она не понимает, что не так сделала или сказала. Хуже всего то, что Нетейам не злится, не ругается с ней, не ведёт себя грубо. Он просто... он избегает. Изощрённо и хитро, будто всегда так умел, будто впитал это с молоком матери. Стоит ей оказаться поблизости, и он тут же находит себе дело, чтобы сбежать. Как только она пытается заговорить, мальчик нехотя что-то отвечает, извиняется и исчезает с очередным-проклятым-важным-пропади-оно-пропадом поручением. Первые недели такое поведение не вызывало вопросов. Нетейам с самого детства чем-то постоянно занят, и с каждым годом на него наваливается все больше и больше ответственности, но даже у такой дотошной и послушной задницы не может быть настолько забитый день. Уж она-то знает, её гоняют не меньше, чем золотого сына оло'эйктана. Танхи никогда бы не поступилась своей гордостью ради наглого засранца, которому теперь больше нет до неё никакого дела. Но завтра особенный день. Завтра Нетейам отправится приручать икрана. Он готовился к этому моменту последние пару лет, тренировался до изнеможения, забывал спать и есть. Завтра будет преодолена ещё одна ступень, которая приблизит его к цели и позволит сбросить с плеч хотя бы крошечную часть неподъемной ноши. Или взвалить ещё больше. Если ему удастся стать всадником, тогда не за горами и Большая охота, в которой он обязан будет принять участие. Первенец оло'эйктана будет считаться самым молодым На'ви, совершившим чистое убийство, и это возлагает на мальчишку непомерные ожидания. На него смотрят, за ним следят, его толкают в спину, подгоняют вперёд, несмотря на то, что он обдирает ноги, падает, поднимается и снова бежит изо всех сил. Нетейам стоит первым в списке старейшин на роль будущего потенциального вождя, и нужно быть слепым, чтобы не заметить, как у четырнадцатилетнего пацана нервно дрожат губы всякий раз, когда кто-то заводит об этом речь. Танхи до сих пор жалеет о словах, сказанных ему несколько лет назад. Самонадеянное "ты станешь нашим оло'эйктаном" на берегу заводи все ещё не даёт покоя. Они были тогда детьми, но это не оправдывает её. Кто знает, возможно, уже тогда она причинила ему боль, вклинив в беззаботные дни детства суровое, предрешенное будущее. Сегодня Танхи плевать на собственное достоинство. Она хочет увидеть, как завтра отец — вождь — с гордостью подарит ему боевой пояс. Хочет видеть его красивое лицо счастливым после первого полёта, ведь покорять небеса — у них в крови. В его крови. Он сын лучшей всадницы, охотницы и воительницы. Он сын Торука Макто. Потом, чуть позже, когда семья его отпустит, Тан вручит ему свой подарок. И даст хорошую, крепкую затрещину за то, что посмел её игнорировать. — Ты сломал его, придурок! Что мы теперь скажем Норму? Низкий, строгий голос Кири заставляет их обратить внимание на перепалку младших. Ло'ак неловко вертит в руках продолговатый, широкий предмет, озадаченно почесывая затылок. Паук мельтешит рядом, вытягивая шею в надежде хоть что-то рассмотреть. — Oeti kian rä’ä! Ke nolui oe! — А чья же? Кири больно щипает его за ухо, и если бы не Нетейам, окликнувший их со своего места, оскалившийся Ло'ак затеял бы новую драку. — Да погодите, ничего он не сломал, — Паук выхватывает из рук названного брата украденную вещь, щупает, подносит впритык к лицу. Не будь на нем маски, фильтрующей воздух, мальчик бы не побрезговал обнюхать и облизать её. — Просто трещина, все работает. — Верните эту штуку на место, — Нетейам дёргает подбородком на человеческую игрушку в руках Паука. Ло'ак выхватывает её, садится на корточки перед братом и настойчиво суёт ему под нос, тыча пальцами по гладкой пёстрой поверхности. — Эта штука называется планшет, братишка. Ты такой недалёкий. Гляди, Танхи, видела когда-нибудь такое? Мальчик едва не впечатывает планшет ей в лицо. Яркие пятна мелькающих картинок расплываются перед глазами мутной жижей, пока она не отстраняется, фокусируя взгляд. Танхи не особо разбиралась в людских изощрениях. Единственный Небесный человек, с которым ей довелось говорить, был Паук. И Норм, да и то только когда мужчина был в теле На'ви во время визитов в поселение к их вождю. В последнее время ей пришлось видеть его чаще: он помогал им с бабушкой Мо'ат, добывал для них человеческие медицинские средства и приборы, когда их собственные не могли помочь. Трудно врачевать травами, мазями и настойками пулевые ранения навылет. Невозможно доставать шрапнель из развороченных тел без угрозы убить несчастного заражением крови или болевым шоком. Норм одалживал ей даже книги по медицине. Правда, они все были на английском, но те скудные знания в языке, которые у неё были благодаря Нетейаму и его забавным урокам в детстве, и комментарии самого учёного, накаряканные специально для неё на на'ви в уголках страниц, помогали ей лучше понимать, о чем речь. Мир Небесных людей чужд ей и странен. И теперь она вновь в этом убеждается, пока смотрит на странные кривляния особей женского пола под сумбурные звуки, которые, должно быть, считаются подобием музыки. Нелепость. — Это для привлечения самцов? Tsa’u latsu peu? — неуверенно спрашивает Тан, когда одна из женщин выгибается неестественной дугой, отклячив задницу, как самка икрана во время спаривания. Ло'ак закатывает глаза, а на скупой смех старшего брата язвительно шипит, выдёргивая из ее рук свою потешную безделушку. Кончики его ушей мгновенно загораются от смущения. — Еще одна тёмная. Это танцы. Танхи старается не смотреть слишком снисходительно и насмешливо. Ло'ак в последнее время ведёт себя ещё несноснее, легко вспыхивает от любого подначивания и сразу начинает лезть на рожон. Они и так с самого детства грызутся по пустякам, иногда в серьёз, но чаще просто так, от безделья. Она подозревает, что это из-за завтрашнего обряда Нетейама, на котором он, наконец, обзаведётся своим икраном. Это будет ещё одна вещь, которая разделит братьев, помимо возраста, характера и отношения окружающих. Танхи его в какой-то степени понимает. 'Тейам всегда был на шаг впереди, хотел он того или нет. Оставлял позади братьев, сестёр, ровесников и её, потому что ему был уготован свой путь. Скоро он станет охотником и воином клана, а у Ло'ака до сих пор не начал ломаться голос. Для мальчика его возраста это унизительно и обидно. Он гордится своим братом, без сомнений любит, равняется на него и все же капельку завидует. Его попытки угнаться за ним причиняют только боль. Не будь Ло таким колючим, Тан бы его обняла: он ей как младший брат, которого у неё никогда не было, но которого хотелось иметь. И вряд ли её порыв воодушевит подростка и убедит его в том, что это всего лишь проявление поддержки, а не жалости. Мальчики жалость не терпят ни в каком возрасте. — Люди так танцуют? — ей хочется звучать заинтересованно, но получается скептично. — Ага. Танхи рассеянно наблюдает за его ловкими пальцами, порхающими по экрану. Картинки проносятся перед ней с неуловимой скоростью, она мало что успевает рассмотреть, пока не натыкается на черно-белое унылое пятно, резко выделяющееся в море искусственных, ядовитых красок. — А это что? Тан наугад тычет пальцем. Поверхность кажется тёплой и немного липкой от влажных пальцев Ло'ака и Паука. Она ожидает услышать очередной бессвязный поток звуков вперемешку с чьим-то воплями, но удивлённо дёргает ушами, когда высокий мужской голос нежно заводит заунывную песнь. Два выцветших крошечных человечка, обнявшись, вяло качаются под ненавязчивый ритм. Издалека даже кажется, что они уснули друг на друге, и Танхи хихикает под нос, с интересом разглядывая качающиеся фигуры, походящие на гибкие колоски в поле под порывами ветра. Они стоят совсем близко, прижавшись друг к другу так, что едва видно свободное пространство между их телами. Тан чувствует тепло на щеках. Ей всегда казалось, что так можно обниматься только супругам и не на людях во время танца. — Это совсем древность, даже отец тогда еще не родился. Ну ты точно темнота, ma tsmuke, только на нудятину тебя и тянет. Ло'ак проводит пальцем по планшету, и звук обрывается. Ей даже немного досадно. Ладно, не вся человеческая музыка так уж отвратительна и бессмысленна. — Тоже мне танцы, — ворчит Танхи, пряча саднящие от жара щёки за волосами. — Стурмбисты и то поворотливее. — Да ты и так не сможешь, слишком неуклюжая, — мальчик насмешливо дёргает выразительной бровью. Его хвост задорно вертится за спиной. Танхи медленно поднимает голову. На её недоверчивый, растерянный взгляд он отвечает наглой ухмылкой. Нетейам рядом с ней даже перестает стругать свой камень и пялится в упор. — Что ты сказал? — она допускает возможность того, что Ло перегрелся, потому и нёс чушь, иначе такая поверхностная провокация слишком откровенна и глупа даже для его птичьих мозгов. — То и сказал. И трех шагов не сделаешь — споткнешься о собственный хвост. Все в деревне знали, что Снатанхи, дочь двух славных охотников, самая неуклюжая и неудачливая На'ви из когда-либо существовавших. Эйва наградила ее острым умом, упрямым, скверным характером и ненормальным количеством веснушек на всем теле, и ничего из этого ей не кажется достаточно полезным, кроме, разве что, первого преимущества, уже позволяющего ей делать противоядие из токсичного торукспам от яда кали'уэйя для бьющихся в коматозе На'ви, не прошедших обряд Унилтарон. Охотник из нее никакущий: она либо светится в сумерках и зарослях, как ходячая приманка для светлячков, либо шумит похлеще целого стада стурмбистов. Но никто, ни единая душа не смеет говорить ей об этом без угрозы остаться с выдранным под корень хвостом. Она угрожающе прижимает уши к голове, скалясь, и самодовольная улыбка наглого мальца медленно тает. — А у тебя прицел сбит, — ощетинившись, цедит Танхи, сдерживая желание вцепиться Ло'аку в лицо. Нетейаму снова влетит, если его брат вернётся домой с отгрызанным носом и выцарапанными глазами. — Ни в мишень попасть не можешь, ни помочиться нормально, не облив себе ногу. Ло'ак взбешенно отшвыривает свою дурацкую доску в сторону и с шипением подрывается к ней, впечатываясь в лоб Тан своим. — Lu ttakem txavä', ma tsmuk, — свист Паука и брезгливо перекошенное лицо окончательно выводят его из себя. — Дура, это было всего один раз, мне было три года! — рявкает Ло'ак, отчаянно заливаясь от стыда румянцем вплоть до самых кончиков ушей. Его хвост туго напружинен и хлещет траву позади каждые три секунды. — Ло'ак, следи за языком, — Нетейам встаёт рядом с ними на колени, укладывая обоим на плечи руки в надежде разнять их, если они кинутся друг на друга. — Паршивец! — старший Салли наивный, если думает, что сможет остановить ее от членовредительства, тем более если напрашиваются добровольно, тем более если это малолетний, обнаглевший засранец Ло'ак, которому давно не давали хорошие затрещины. — Nga kom pivlltxe oehu tsafya srak? — Mawey! — Нетейам устало трёт переносицу, вклиниваясь между ними так, что лопатками едва не задевает ее лицо. В нос бьёт терпкая смесь запахов: трава, прогретая под солнцем кожа, влажные у затылка волосы, пыльца па'лиулл, осевшая на предплечьях и голенях... Он с утра возился с животными в загонах, готовил к завтрашнему путешествию к Парящим горам. Его присутствие, голос, исходящее тепло внушают покой и на мгновение сгоняют с глаз горячую рябь гнева. Нетейам Салли, наверное, мог бы успокоить даже икранов, не шевельнув пальцем, — ему достаточно просто рядом постоять. Но весь одурманивающий ступор спадает, как только бессовестный мальчишка показывает ей средний палец из-за спины брата так, чтобы видела только она. — Я тебя выпотрошу, — рычит Танхи, кидаясь вперёд, несмотря на преграду в виде широких плеч Нетейама, тут же оттеснивших её назад. — Снатанхи! — она дергается от его резкого окрика и послушно застывает на месте. Он редко повышает голос и тем более обращается к ней полным именем, но когда делает это, то невольно даже она может опешить и оробеть. — Угомонились оба! Разочарование в его глазах такое явное и неприкрытое, каждый раз заставляет чувствовать себя виноватым, сколько бы лет им ни было. Они с Ло'аком синхронно склоняют головы, уши пристыженно опускаются, прижимаясь к голове. Тишина длится ровно до тех пор, пока старший Салли, смерив их напоследок дотошным, предупреждающим взглядом, не отсаживается на свое место, к Тук. Кири с Пауком принимаются шепотом потешаться над младшим братом, словно Нетейам оглох и ослеп и вовсе не видит их со своего насеста. — Растяпа, — колкость, брошенная шепотом и с оглядкой на их конвоя, долетает до Танхи вместе с камушком, угодившим в бедро, и смягчившейся улыбкой, уже не такой вредной и ядовитой. — Придурок, — возвращает девочка, в отместку швыряя в Ло'ака его же камень вместе с ошметком грязи. — Никогда так не сможешь, вот тебе и завидно, — Кири настойчиво тянет его за волосы, пытаясь заставить заткнуться, пока Нетейам окончательно не вышел из себя и не поволок их домой за шкирняки. Ло отмахивается от неё, ковыряясь в траве в поисках новых снарядов, которыми мог бы безболезненно её закидать. — Легко смогу, — нет, не сможет, и все это знают, но лучше опозориться со своей неуклюжестью в сотый раз, чем позволить маленькому гаду переспорить её. — Да кто согласится с тобой танцевать? Отгрызешь кому-нибудь голову... Танхи после, когда вспоминала этот день, никак не могла взять в толк, что за припадок идиотизм отключил её разум в тот момент, когда она встретилась взглядом с Нетейамом и её озарила самая глупая, самая безрассудная и бессмысленная затея, которая только могла прийти в голову. Отсталость Ло'ака все-таки заразна и передаётся через воздух, это точно. — Вставай, — коротко бросила Тан, хватая запястье мальчика. Нетейам растерянно посмотрел на тонкие пальцы, вцепившиеся в него. — Что? — Oel new futa nga srew. Давай же! Глаза Нетейама едва не выскочили из орбит. Кто-то позади ахнул и подавился воздухом. Танхи надеялась, что это Ло'ак потерял сознание от удушья. Не дав Салли опомниться, Тан вскочила на ноги, потянув его за собой, и он безропотно поддался, ещё не совсем осознавая, куда его волокут. И только когда она становится лицом к нему, глядя снизу вверх с упрямо сжатыми губами и решительным взглядом, угрожающим ему побоями, если он посмеет бросить её и слинять, лицо Нетейама бледнеет в паническом ужасе, будто перед ним стоит сам Джейк Салли и просит сейчас же пойти приручить Торука. — Oeru pelun? Ke lu muiä. Нетейам через силу сглатывает вдруг ставшую густой и непроходимой слюну, слабо подергав рукой в вялой попытке освободиться. Его братья и сестры галдят и носятся вокруг них, как стая диких визгливых нантангов. Громче всех орёт Ло'ак, пытаясь отвоевать у Паука ту штуку с базы Небесных людей. Ну конечно, как он может упустить возможность в полной мере унизить её и вернуть должок за "мокрую" историю из детства. — Потому что я сверну шею твоему брату, если он подойдёт ко мне ближе, чем на пять шагов, — рявкает Танхи, несдержанно встряхивая руки мальчика и пытаясь заставить его перестать смотреть так напуганно, словно перспектива прикасаться к ней и стоять так близко хуже, чем смерть в клыкастой пасти палулукана. — Покажи, что за ерунду вы там смотрели. — Вот потеха-то будет! — Ло'ак от возбуждения и восторга едва ли из собственной набедренной повязки не выпрыгивает. Ей хочется его чем-нибудь ударить, желательно его же планшетом по лицу. Видимо, Нетейам понимает, что без травм и ссоры его не отпустят. А ему нельзя с ней ни ссориться, ни уж тем более получать кулаком промеж глаз, чтобы завтра пугать икранов распухшей физиономией. Его безуспешные попытки ускользнуть прекращаются внезапно. Он без предупреждениям стряхивает её хватку и сам берет девичьи кисти в свои ладони. — Уже неправильно. Встань ближе, — удивлённый возглас застревает в груди вместе с воздухом. Ладонь Нетейама над поясницей горячая и большая. Вдоль позвоночника вслед за его рукой бегут мурашки, дрожь сотрясает каждую мышцу в ее теле, даже стыдливо прижавшийся к ноге хвост. Он притягивает её невозможно близко, настолько, что чувствуется биение его сердца — сильное и быстрое. — Вот так. Руку сюда. Нетейам кладет её руку себе на плечо, вторую сжимает в своей ладони. У неё подгибаются коленки, ей нужна вся выдержка, чтобы не рухнуть к его ногам. Он такой высокий, что Танхи приходится задирать голову. Его тёплое дыхание шевелит волосы у линии их роста, согревает холодную испарину на ее лбу. Ее выходка была ужасной ошибкой — она осознала это слишком поздно, когда дать заднюю уже не получится. — Ты умеешь танцевать? — нужно говорить, нести что угодно, лишь бы не пялится на его острые ключицы, обсыпанные белыми веснушками, скользящий на горле кадык, чётко очерченную линию челюсти. Его полные губы обветрены, нижняя лопнула прямо посередине: две ровные половинки делит засохшая корочка крови на ранке. — Ты забыла, откуда прибыл мой отец и кем он был? Глаза Нетейама ещё никогда не казались ей такими яркими. Будь сейчас ночь, они горели бы пламенем, как два факела. Её собственное сердце сходит с ума, бьётся изнутри, трепещет, когда их животы тесно прижимаются друг к другу. — Вот уж не думала, что папины старперские замашки пригодятся в жизни. Голос Кири как ушат ледяной воды на горячую голову. Он заземляет и даёт понять, что она все ещё здесь, в своём теле, а не расплылась лужей. Его ладонь уверенно скользит вверх, останавливается промеж лопаток. Локоть отведен под таким углом, чтобы подпирать её собственный. Нетейам переплетает их пальцы, и Танхи каким-то чудом удаётся подавить в них дрожь. — Что мне делать? — в панике шепчет девочка, пока Ло'ак и Кири отвлекаются на свою проклятую ерундовину. Взгляд Нетейама до скрежета в зубах насмешливый, сдержанная улыбка — и того хуже. Он каждой черточкой своего красивого лица словно говорит ей: "Сама напросилась, нечего было выпендриваться". — Я и правда совсем не умею танцевать! — Не волнуйся, я поведу, — так же шепотом успокаивает юноша. Он выглядит уверенным, и Танхи совсем немного расслабляется. Но ей не перестает казаться, что на фоне его точеной осанки, лёгкости движений и даже внушительного роста она выглядит как неповоротливый, неуклюжий антцик. — Доверься меня. И не будь такой напряженной, я как будто бревно держу. — Она и есть... — успевает вякнуть Ло, гадко хихикая себе под нос. — Заткнись! Звуки из его штуковины... планшета вновь наполняют тоскливой, жалобной нежностью их маленькое облюбованное пристанище. Теперь, когда ей приходится на трясущихся ногах стоять в обнимку с Нетейамом на потеху засранцу Ло'аку, музыка больше не кажется приятной. Ей хочется сбросить с себя чужие руки, сбежать и никогда больше не смотреть в эти мягкие, беззлобные глаза, настойчиво разглядывающие её сверху. Но это выше её сил: гул его сердца отдаётся в загнанном ритме собственного, её дыхание сбивается и насилу вторит его — глубокому и размеренному. Так завораживает огонь в кромешной тьме: от него не оторвёшься, даже если начнёшь живьём гореть. — Спину ровнее, локти выше. Вот так, — Нетейам делает первое движение, и ее безвольное тело следует за ним. — Шаг вперед. Вправо. Назад. Видишь, ничего сложного. Она ничего не видит, кроме трещинки на его губе; ничего не слышит, кроме терпеливых наставлений и похвалы за каждый сделанный шаг; ничего не чувствует, кроме биения его сердца. Эйва, ей хочется слышать этот стук всю свою жизнь. — Ага... — лепечет Танхи и тут же спотыкается о собственную ногу, отдавливая ему стопу. — Ой, прости! Ло'ак где-то рядом ехидно заливается смехом. Его вредное улюлюканье доносится как из-под толщи воды, словно он где-то не здесь, не рядом с ними. — Ничего, главное не останавливайся. — Молодец, Танхи! — Кири хлопает в ладоши, прижимая от восторга Тук к своей груди. Тан знает: даже со всем мастерством Нетейама и его природным изяществом, они выглядят смешно и нелепо. Она ещё дважды наступает ему на ногу и столько же раз извиняется. Смех Кири такой заразительный, такой счастливый, что вскоре его подхватывает Тук, за ней Паук, а следом и Ло'ак. Даже скупая улыбка Нетейама не выдерживает и становится шире, обнажая клыки. Это самая неловкая затея, в которую она когда-либо ввязывалась, но, будь у неё выбор, Танхи снова бы это сделала. Просто ради разгладившейся строгой морщинки на лбу её друга и спавшей пелены озабоченной, тяжёлой задумчивости — слишком взрослой и горькой для его красивых глаз. — Ло'ак, поди сюда, я тоже хочу. Старшая сестра хватает мальчика за руку, настойчиво увлекая за собой. Побледневший от ужаса Ло'ак изо всех сил сопротивляется, с шипением отбиваясь от неё и цепляясь пальцами за валун, на котором сидел. — Эй! Нет, я отказываюсь! Кири больно щипает его за тощие бока, вынуждая с визгом оторваться от камня и шлёпнуться ей под ноги. Она дёргает брата к себе, цепко стискивая тонкие запястья, заставляя встать в подобие той стойки, которую принял Нетейам. — Тебя никто не спрашивает. — Паук, а мы с тобой! — человеческий мальчишка с самым обреченным выражением на лице безропотно поддается улыбчивой Туктирей. — Ло'ак, помнишь, откуда эта песня? Танхи сосредотачивается на их бессмысленной болтовне. Взгляд Нетейама слишком пристальный, он пытается заглянуть ей в глаза, пока она смотрит куда угодно, лишь бы не на него. — Нет. У него на плече два крошечных, одинаковых шрама. Танхи накрывает их большим пальцем и вздрагивает, когда кисточка его хвоста мимолетно скользит по её голени. — Ты ревел над тем фильмом, как пятилетка. Щекотно. Нетейам продолжает это делать снова и снова и определённо точно специально. Настырный, невыносимый, наглый... Будто она забыла, что он три месяца отказывался замечать её, словно считал ниже своего достоинства на секунду отвлечься от своих дурацких дел и снизойти до неё. — Я не плакал! Паук воздух испортил, у меня глаза просто слезились. Ау! — Паук умудряется дотянуться до Ло и с силой пнуть его по коленке. На'ви пытается ответить, но сестра перехватывает его запястья и начинает кружиться с ним до тех пор, пока вопли мальчика не превращаются в дикий, заливистый смех. — А ты верещала, как пятилетка, когда мы смотрели тот фильм с головастым пришельцем. Боишься лицехватов, Кири? — Заткнись. Танхи не согласится с ним полетать. Ни завтра, ни когда-либо ещё. Она откажет, как он отказывал ей, убегая от неё со всех ног с пунцовыми щеками и робкими, напуганными глазами. Уж на это выдержки и обиды хватит. Пусть летает по своим важным поручениям сколько душе угодно и засунет свое обещание в... — Говори, что хочешь, но та тётка была как две капли воды похожа на твою мать. — Опять ты начинаешь... Она задыхается от возмущения и неверия, когда Нетейам несильно дёргает её за косы. Тан не успевает себя остановить: её горящий взгляд взлетает вверх и беспомощно тонет в мягком, тёмном золоте и морщинках в уголках глаз. Он давно так не улыбался. Она успела и позабыть, как сильно ему идёт улыбка, озаряющая светом скопление веснушек на носу и лбу. — Даже Макс подтвердил! — Он ничего не видел, смотрел без очков, на которые ты сел своей синей задницей! — Твоя задница не белее моей! Они валятся кучей на траву, запыхавшиеся и довольные, не переставая толкать друг друга и переругиваться. Тук, бросив Паука, бежит к ним, плюхаясь брату на живот, и снова завязывается драка. Дурацкая человеческая музыка все ещё завывает. Нетейам останавливается, медленно опускает их руки. Пальцы напоследок пробегаются по спине, задевают бок и немножко живот — едва ощутимо, как тонкие нити паутины или призрачные семена Древа Душ. — У тебя хорошо получается. Он не отходит и ей не позволяет: на запястье горит хватка его ладони. Она бы могла её скинуть — Нетейам держит несильно — но его взгляд не даёт даже моргнуть. — Замолчи, мне и так неловко. Вы и правда с отцом танцевали? — Мы только смотрели, как он иногда дурачился с мамой. Она ведь не умеет совсем по-человечески, всегда ругалась, но не серьёзно, — Нетейам опускает глаза и разглядывает крупный зеленый камень, вплетеный в ее ожерелье. — Ей нравилось. Это было очень давно. Больше они так не веселятся. Тени у нижних век становятся насыщеннее. Улыбка медленно угасает вместе с сиянием его tanhì. Он с трудом сглатывает — жилы на его шее заметно проступают под кожей. Видеть трепет длинных ресниц и пристыженный взгляд, опущенный на их руки, после стольких месяцев кажется непривычно. Нетейам обрёл твёрдость и уверенность во взоре, перенял от родителей и отточил под гнётом обстоятельств, постоянного напряжения и вынужденной серьёзности — теперь его извечных спутников. Робость и еще детская ранимость в последнее время просвечивают в бреши этой брони изредка, только если он в чем-то провинился. Он не должен так забито и виновато смотреть. Только не на неё. Тан знает, что крутится у него на языке и в голове, что тяготит ему сердце. Он хочет извиниться. О, Великая Мать, она не нуждается в его извинениях, этот дурак не сделал и не делает ничего плохого, кроме того, что грызёт себя по пустякам. Она вовсе не злится на него и никогда не могла — её упорные попытки заговорить с ним тому подтверждение. — Танхи, я должен перед тобой... — Я хочу увидеть тебя завтра вечером после церемонии, — перебивает Тан прежде, чем он скажет глупость и вынудит ее крепко приложить его чем-нибудь по лбу. Голова Нетейама дергается вверх, отчего косички с шумом рассыпаются по плечам. Она набирается мужества и заставляет не отводить взгляд, когда его лицо так близко, что можно пересчитать каждую трещинку на губах. — И мне плевать, есть у тебя дела или нет. Если не придешь, я... — Я приду, — пальцы крепче стискивают её руку. От того, как он гладит внутреннюю сторону запястья, перебирая неровности жил и вен, подгибаются коленки. — Обещаю. Ей хочется спросить, боится ли он завтрашнего дня. Нетейам сильный, гораздо сильнее, чем многие юноши, уже успевшие стать воинами клана. Некоторые из них смотрят на него свысока, снисходительно, словно быть таким степенным, послушным и тихим будущему воину не подобает. Она однажды видела, как мальчики постарше подначивали его выкинуть какую-то глупость, науськивали и, кажется, звали с собой. Только позже вечером по селению разнеслась новость, что эти бестолковые сопляки вопреки воле оло'эйктана подняли икранов в воздух и едва не попали в область опознавательных радаров Небесных людей. Тогда Нетейам пошёл с повинной к отцу, попросив для себя наказание за то, что знал о затее и не смог остановить, даже не рассказал никому. Он сделал это нарочно в присутствии других, чтобы у старшего Салли не осталось выбора и возможности дать послабление. И Джейк действительно его наказал: нехотя, но сурово. Нетейама на месяц заперли, заставив с женщинами плести корзины и по вечерам помогать готовить ужин для всего племени. Танхи ещё никогда в жизни не хотелось так сильно кого-нибудь ударить. Она не желала понимать, почему он взял на себя ответственность за чужую глупость и самонадеянность, а Нетейам ничего не объяснял: просто знал, что был прав, и убеждение его — непреклонно. Только однажды, когда она лечила его ободранные до крови ладони, исполосованные сухими, твердыми листьями, из которых мастерили корзины, он промолвил, что другого поступка от него не ждали, что так должно было быть. Он сын вождя, ему уже нужно уметь отвечать за чужие проступки, будь то его братья, сестры или соклановцы. Ему было всего тринадцать. — Я тебе при встрече кое-что расскажу, — полушепотом предупреждает Нетейам, искоса поглядывая на дерущихся за человеческую игрушку младших. — Об этом пока никто не знает... — Эй, вы там заснули или нашли повод потискаться? Брошенная с издёвкой насмешка младшего Салли вынуждает их отпрянуть друг от друга и расцепить руки. Ло'ак делает вид, будто его тошнит, пока они неловко топчутся на месте, не зная, на что отвлечь их пристальное внимание. Планшетом не получится: эти дураки все-таки разбили его, и теперь он валяется у их ног с покорёженным корпусом и треснувшим экраном. Тан даже знать не хочется, какой частью тела на него упали, чтобы так изувечить. — Что значит "потискаться"? Тук дёргает брата за руку, наивно заглядывая тому в глаза снизу вверх. Лицо Нетейама мрачнеет, на острых скулах расплываются тёмные пятна. Его сердитый взгляд исподлобья заставляет Ло'ака подавиться хихиканьем и медленно пятиться. — Ло'ак... 'Тейам успевает сграбастать его за загривок раньше, чем мальчишка даст дёру. Ло рвётся из захвата, которым старший брат окольцевал его шею, изо всех сил, даже нечестно кусается и царапается, пока старший мальчик с трудом удерживает вертлявого звереныша, крепко цепляя хрящик его уха. Ло'аку сегодня судьбой предначертано получить по своей синей заднице, а кто так отведет душу, уже не важно. Домой он вернётся с выкрученными, фиолетовыми ушами и парой-тройкой выдранных косичек, если Нетейам позволит Танхи добраться-таки до своего брата. — Эй, вы! Засранцы! Куда дели мой планшетник?! Они синхронно оборачиваются на резкий окрик издалека. Синяя, долговязая фигура высоко на холме гневно потрясает им кулаком, стремительно приближаясь. Ло'ак, извернувшись, выскальзывает из ослабевшего борцовского захвата брата, потирая потемневшую шею. Младший Салли готов хвост на отсечение дать, что отец научил Нетейама этому человеческому приёму специально для ловли и острастки брата, когда слова на него перестают действовать. Норм теперь спускается к самому подножью, ещё три минуты, и он будет здесь. С такого расстояния уже можно рассмотреть его разъяренное лицо. — Спалились! — бормочет Ло'ак и, подхватив Тук на закорки, пускается наутёк, только синие пятки и сверкают. — Бежим! Кири с Пауком исчезают вслед за ним. Небесный мальчик, несмотря на короткие ножки и тщедушное тело, улепетывает так быстро, что даже Ло остаётся позади. Они с Нетейамом замыкающие. Он крепко держит её за руку, пока продирается сквозь заросли. Бешено развевающиеся косы с шумом хлещут его по плечам. Салли оборачивается к ней только один раз. Наверное, проверяет, не пересчитала ли она своим лицом все ветки и кусты, которые он отводил с их пути. Из вороха раздробленных воспоминаний всплывает осколок почти забытого клочка прошлого, оставшегося в той, другой жизни: убегающий вперёд мальчик, оглядывающийся через плечо с улыбкой, пока ещё детской и не исковерканной. Как бы далеко не убегал Нетейам, он всегда оглядывался на тех, кого оставил позади. Его спина не препятствие для отставших, которое нужно превзойти или сломать, она — защита, стена и таковой останется. Потому ни одна ветка не угодила ей в лицо. Это осознание пришло внезапно и почему-то обожгло слезами глаза. Сколько ещё раз ему придётся подставиться ради тех, кого он прячет за своей спиной?