Созвездия не умирают

— Ну что ты плетёшься? Давай быстрее! Кири дёрнула её так сильно, что Танхи едва не запуталась в собственных ногах, еле успев ухватить бегущую впереди девушку другой рукой за плечо. Возмущение застряло в горле невысказанной колкостью, когда Салли, не обращая внимание на её недовольство, поволокла Тан за собой с такой упёртостью, словно в тощих, нежных руках пряталась сила дюжины мужчин. — Всё ещё не понимаю, зачем ты оторвала меня от работы. Я могла бы закончить к вечеру, и завтра была бы абсолютно свободна. И ты, кстати, тоже. Хватка пятипалой, узкой ладони на запястье усилилась, будто Тан приготовилась освобождаться силой. — Сбегают вместе, а не поодиночке, глупая. — Не убедительно. — Если бабушка поймает нас раньше, чем они прилетят, я тебя убью, — прошипела Кири, с поразительной увёртливостью пробираясь через толпу, собравшуюся у площадки для взлётов. — Дались тебе эти чужаки? — недовольное ворчание выбило вместе с духом, когда она по милости Кири влетела на полном ходу в широкую спину Ралу — жуткого и сварливого мужчину, ужасно вредного и вспыльчивого. Он был местным мастером по выделке кожи и никого не любил, кроме своих инструментов и мастерской. Ло’ак травил байки о том, что некоторые изделия этого чудака сделаны из шкур его выпотрошенных недругов, чьи трупы он скармливает своему икрану, а может быть иногда лакомится ими и сам. Но никто, конечно же, не верил в эту брехню, кроме бедняжки Тук и до недавнего времени Паука, который едва из собственной набедренной повязки не выпрыгивал от страха, когда случайно ловил на себе разъярённый взгляд Ралу. Он был на самом деле совершенно безобидным, и ни одна из его угроз никогда не воплощалась в жизнь. Теперь же от его праведного гнева и возмущения девушку спасла Кири, утащив её вглубь галдящего скопления На’ви и людей без всяких извинений. — Manawmtu! — поспешила извиниться Танхи, прежде чем Ралу успел раскричаться и привлечь к ним ненужное внимание. — Вот уж делать мне нечего — ждать их прилёта. С ними же папа и Нетейам! Тан закатила глаза, послушно вторя резвой походке своего негласного конвоя и стараясь больше не натыкаться на злых и вредных мастеров кожи, которых тейлу не корми — дай только поругаться с кем-нибудь. — Бедняжка, как же это ты без них целую неделю прожила? — хмыкнула девушка, расплываясь в кривой усмешке и оттягивая неровно обрезанную, короткую прядь на затылке Салли. — Что, тяжело вместо Нетейама следить за тремя придурками? Тонкие, хрупкие плечи Кири напряглись, хвост заметался из стороны в сторону. Уши стыдливо прижались к голове, но, вопреки рассерженному румянцу, расплывающемуся на щеках как негласное подтверждение слов Тан, Кири упрямо поджала губы, задрав острый, смешной нос. — И тебе, верно, не с кем было засиживаться допоздна в нише Тсахик по вечерам, когда бабушка оставляла тебя одну? Что, думала, никто не заметит, во сколько ты оттуда выползаешь? Тан вспыхнула до корней волос и беспомощно открыла рот в бесполезной попытке откреститься от наглых подтруниваний Кири, но ничего, кроме жалкого лепета, из неё не вырвалось. Её косноязычие проявляло себя во всей красе в самые неподходящие моменты. Она могла придумать в своей голове сотни колких ответов, и ни один из них не ушёл бы дальше границ её сознания. Смущение превращало Танхи в жалкую мямлю, и она ненавидела в себе это качество настолько, насколько его любили окружающие, не упускающие лишнего повода беззлобно задеть её. — Какие глупости… это не правда, я ничего… Танхи умолкла, почувствовав себя одной из тех дурочек, которые зачем-то начинают отрицать очевидное, лишь бы подогреть чужой интерес. Они обычно по-идиотски смущаются и лепечут несуразицу, прямо как она сейчас. Ей бы уже привыкнуть за столько лет к двусмысленным шуткам и многозначительным взглядам по отношению к ней и Нетейаму. Народ всегда жаден до сплетен. Танхи за всю свою жизнь, проведенную в кругу соклановцев, которые никогда не знали работы интереснее, чем собирательство, шитьё и рыбалка, наслушалась столько бессмысленного трёпа, что ей грех удивляться упорству, с которым те набрасываются на любой повод разбавить унылую рутину. Раньше её бы это несомненно разозлило, но не теперь, когда такая мирная болтовня по вечерам или во время монотонной работы кажется отголоском прошлого — такого далёкого и неуловимого, что впору считать воспоминания о нём лишь сном. Сейчас редко увидишь кучкующуюся, галдящую толпу, докучающую смехом и чрезмерно громкими разговорами. Смех постепенно затихает в их теперешней реальности, когда каждый новый день приносит только скорбные вести или отбирает очередную жизнь. Она боится, что скоро улыбки станут восприниматься кощунством, а проблески редкой радости погаснут, как искры в сердцевине кострища под сизым пеплом безысходности. Нетейам говорит, что её страхи напрасны, но Тан видит то же опасение в его собственных глазах. — Что ты ему там показываешь, что он всегда возвращается довольный и с этой невыносимой ухмылкой на лице? Кири щебечет, и голос её такой чистый и не обременённый оковами их забот, что Танхи позавидовала бы, если бы не знала, что эта чуднáя девушка носит в своём сердце тяжесть ещё более неподъемную. Салли никогда и ни с кем этим не делится, но нужно быть глухим и слепым, чтобы не видеть, как взгляд её порой обращается в никуда — такой пустой и одновременно переполненный чем-то, что не имеет ни имени, ни определения. Её мало кто может понять. Если совсем честно, то никто. Она как белый детёныш в выводке чёрных щенков нантанга: такой же изгой среди своих. Но каждый в племени делает вид, что это не так, что Кири ничем от них не отличается, что её рождение, детство, вся жизнь совершенно обычные. Они закрывают на всё глаза и видят лишь любимую старшую дочь вождя, талантливую целительницу, мечтательную девушку, вечно витающую в облаках. Но сколько бы они не старались, как бы сильно и искренне её не любила семья, Кири в эту блажь не верит. Мирится, но не верит. И всё также глубоко уходит в свою печаль, тонет в мыслях, теряется в вопросах и невысказанных догадках. Она в вечных поисках ответов, которых просто не существует. Танхи вздыхает, опуская глаза, когда понимает, что слишком долго и откровенно пялилась на девушку. Она пытается восстановить оборвавшуюся нить разговора, о котором совсем забыла, пока Кири не заметила затянувшуюся паузу и не сделала собственные выводы относительно её молчания. — Курим вместе трубку Мо’ат, — Тан отшучивается в надежде отвлечь её от себя и невольно вытягивает шею, когда они оказываются в самом центре собравшейся у взлётной площадки толпы. Визги икранов, звонкие хлопки их кожистых крыльев, непрекращающийся гул разговоров и криков На’ви и шквальный, ревущий среди парящих гор ветер, не утихающий на такой высоте ни на миг, дезориентируют и лишают покоя. Эта чрезмерная суета болезненно откликается в ней воспоминаниями о панике и страхе, когда к ним приносят раненых или когда воинов поднимают по тревоге в любое время суток, и весь лагерь слышит воинственный клич и пронзительные, тревожные в сумерках звериные крики, словно враг у них на пороге, дышит в затылок и ждёт, когда обернёшься. Ей уже глупо такого бояться после всего, через что пришлось пройти, увидеть, испытать. Она привыкла отключаться и превращаться в бесчувственное, бездушное тело, у которого только должны ловко и без толики дрожи работать руки и не смыкаться глаза. У неё не должно быть сердца, которое может дрогнуть и сломать решимость, отравить сомнением всего на миг, который может стоить чьей-то жизни. Она не должна проникаться ничьими слезами, чтобы собственные не разъедали щёки и глаза. В ней не должно быть чуткости к боли, на которую может отозваться собственная — притуплённая, задушенная и забытая в самых глубинах. И Танхи может действительно собой гордиться, потому что это всё в решающий момент в ней умирает. Её учили хорошо, а она впитывала прилежно и послушно, позволяя лепить из себя инструмент, который никогда не подведёт и не даст осечку. Но это всё там, в душной нише, провонявшей кровью, травами, снадобьями и смертью; эта маска идеально ложится только подле чьих-то изувеченных тел, требующих её безраздельного внимания, сил, напряжения, сосредоточенности и выплаканных ночью слёз, остывших к рассвету на лежанке. А вне тех защитных стен, выковавших её броню, этот первобытный, панический ужас, успевает за один миг вырвать ошмёток её сердца, когда воспалённое вечным ожиданием худшего сознание поддаётся своим же обманчивым грёзам и предаёт её самоконтроль и хладнокровие. Она сама себя отдаёт на растерзание страху, и сотни набивших оскомину вопросов успевают пролететь в голове и оставить гноящийся нарыв. Кто в этот раз? Когда они вернутся? Сколько придётся истратить заготовок? Как долго плачь и стенания будут её преследовать наяву и в кошмарах? Сколько новых могил придётся откопать? Вернётся ли он целым и невредимым и в этот раз? Когда удача перестанет с ней играть и подведёт её… За одно это мгновение слабости Танхи успевала прожить свой страх, прочувствовать его гнилостный вкус, ощутить каждый его оттенок, впитать его в себя, отравиться и умереть. Это ощущалось как агония, словно горишь живьём, но не можешь даже исторгнуть шёпот, не то что закричать. Молчаливое, тихое мучение за каменным фасадом отстранённости. Кто-то уже попрекал её за излишнее равнодушие, за отсутствующее выражение лица, за спокойное смирение и скотское безразличие к каждому, кто попадал к ней в руки в состоянии, в котором не смогла бы признать даже родная мать. Танхи принимала это осуждение так же безучастно и покорно, а потом рыдала в одиночестве, задыхаясь в слезах и калеча себя в местах, где никто не заметит. Боль отрезвляла, выдёргивала её, тонущую, из трясины, размыкала тиски на лёгких и позволяла дышать, но она не могла вернуть всех ушедших, неспасённых, оставивших последний вздох на её руках. Она не могла стереть из памяти безумные, мечущиеся в кошмаре необратимо наступающего конца глаза её братьев и сестёр, таких же юных, как она, или взрослых и уставших, как её отец, от которого остался только покорёженный лук. Почему они так смотрели на неё? Разве она отбирала их жизни? Разве она делала недостаточно? Почему под конец даже у смирившихся и добровольно молящих о смерти всё равно на одну секунду в глазах проскальзывали осуждение и ненависть? К ней ли? Или к несправедливости напрасно отнятой жизни в этой многолетней войне? За что они умирали? Они все молча спрашивали у неё, словно Эйва могла ответить её устами, успокоить их, утешить, придать смысл их бездумно потраченным жизням. Но она молчала, как и Танхи, которая боролась с дрожью в руках, обожжённых чужой кровью. И они уходили: в боли, сожалении, страхе и осуждении. Ей оставалось только молча выпрашивать прощение у призраков, принося им в жертву свою кровь и плоть, изувеченную маленьким ножом для разделки или горячими углями из тлеющего кострища. Как постыдное напоминание, свежие раны на запястьях, надёжно спрятанных под тугими, кожаными обмотками, заныли и стали назойливо свербить. Танхи с трудом сохранила невозмутимость и незаметно размяла сдавленную плоть. Воспалённые порезы, намеренно крепко перетянутые лентами так, чтобы грубая материя непременно натирала, отзывались на её упёртость острой болью. Пришлось немного ослабить обмотки, но только потому, что она побоялась довести до открывшегося кровотечения. Тан не боялась чужого внимания, ей было плевать, что подумают соплеменники, как они воспримут её маниакальную страсть к саморазрушению и кто из них донесёт матери. Но ей было не плевать на Нетейама и его неизбежное, горькое разочарование от несдержанного обещания. Его волнение для неё хуже всего на свете. Она не вынесет этих мягких, печальных глаз, в которых никогда не будет упрёка или обиды, но будет с лихвой боли за неё. Разве ему мало своей? К чему ещё её боль, больная, злая и агрессивная? Она разрушает не только её, но и всех, кто ей дорог. Поэтому она лжёт, избегает, отталкивает, изворачивается, как может. Иной раз ей кажется, что в своём притворстве и выпестованной, сроднившейся боли Танхи потеряла саму себя, а никто не замечает, кроме него. Он всегда всё видит, потому что, возможно, сам делает то же самое. У них похожие слабости, они зависимы одинаково от своих лживых масок, которыми обросли за столько лет. Но никто из них не решается говорить об этом вслух. Как только мысли облачатся в слова, они станут их жалкой, позорной реальностью, с которой придётся либо скрепя сердце мирится, либо, находя где-то силы, бороться. Молчание и побег — их единственная альтернатива. Пока это витает между ними бестелесным, невидимым напряжением, они могут забыться. Танхи устала каждое мгновение вспоминать себя из прошлого и сравнивать с собой нынешней, с тенью, оставшийся от девочки, чьё сердце навсегда затерялось в выжженном, мёртвом лесу, который похоронил под пеплом своих останков безмятежный смех, плеск воды в озере, чужое тёплое дыхание на щеке и неслучившийся первый поцелуй. Теперь в их реальности любая близость, толика тепла, крупица счастья, мимолётная мысль о чём-то хорошем воспринимаются её измученной совестью как постыдное, эгоистичное преступление. Словно она украла что-то, чего нет у других, и присвоила это себе. Как она может закрывать холодные веки на мёртвых глазах своих несчастных товарищей, а потом этими руками обнимать самое драгоценное лицо, перебирать его мелкие, жёсткие косы, прикасаться провонявшими мертвечиной пальцами к тёплым, улыбающимся губам? Как ей смотреть на его улыбку и не видеть оскал застывшего в предсмертных судорогах лица? Откуда ей взять силы на смех в его безопасном, уютном присутствии и не думать, что в эту секунду кто-то отплакивает близкого человека, потому что она, Танхи, сделала недостаточно? Её тошнит от себя, от собственных желаний, от назойливого, нестерпимого стремления поддаться и наплевать на всё и всех, стать эгоисткой, воровкой, собственницей, кем угодно. Она может изувечить себя всю с головы до ног, живого места не оставить, лишь бы на один миг прогнуться под напором своей слабости и почувствовать это запретное и нежное. Объятие, прикосновение — что угодно. Танхи могла бы заплатить за самую малость любую цену. Но её всегда останавливают только последствия. Нетейам никогда не согласится на меньшее, в отличие от неё. Пока она держит его на расстоянии и ранит напускным холодом уже который год, он мирится из уважения к ней и её желанию. Он ни разу не нарушил выстроенных ею границ с того ужасного вечера после символичных похорон отца. Танхи сначала абстрагировалась неосознанно, замыкаясь в себе до такой степени, что к ней не могла подобраться даже мама, отчаянно нуждавшаяся в ком-то родном после такой чудовищной потери. Потом это стало перетекать в намеренное возведение стен. Тан пыталась забыться в работе, бралась за самую тяжёлую и грязную. Она не спала сутками, месяцами, став одержимой навязчивой мыслью выжать себя до последней капли, но любой ценой уменьшить количество пострадавших. Теперь она понимает, что тогда это была её детская упёртость, незаживающая рана утраты и тяжелый отпечаток на душе от осознания, что, сколько бы она ни отдавала, как бы ни старалась, её возможностей, знаний и сил никогда не будет достаточно. Умерших всегда было больше, чем спасённых. Она использовала в себе всё: страх, вину, ненависть, привязанность, боль. Они долгое время были катализатором её неиссякающих сил и вместе с тем первыми задатками её брони, которая сейчас служит ей защитой и тюрьмой. Тогда никто не смог бы пробиться через стремительно растущие стены, запирающие внутри её наедине с безумием и виной. Даже Нетейам. Он был терпелив и добр, всегда чувствовал, когда она нуждалась в личном пространстве и одиночестве, а когда изнывала без него и шума вокруг себя, который мог бы прогнать ощущение давящих стен и неподъемного давления ответственности на плечах. Она всегда видела в его глазах ожидание и смирение и гадала, когда он решит заговорить и что ей тогда делать. Но неуверенность и трусость перед переменами сделали всё за неё. Она никогда бы не посмела ранить его целенаправленно, но именно это и сделала, когда несколько лет назад в ночной тишине перед тлеющим очагом в палатке целителей он робко потянулся к ней и встретил лишь её холодный профиль, безразличие и фальшивое недопонимание. Притворяться глупой и слепой оказалось так легко, игнорировать ноющее сердце — и того проще, но она никогда не забудет уязвленные, растоптанные чувства, так откровенно и по-детски простодушно отразившиеся на его лице, его мальчишескую неловкость и неуклюжесть, с которой он отсел и уставился в раскаленные угли невидящим взглядом. В тот день у неё на руках впервые умер её соплеменник, захлебнувшийся кровью в лёгких, разодранных осколками раздавленной в месиво грудины. И в тот же день она наказала себя так жестоко, чтобы мертвые, остекленевшие глаза несчастного юноши вытеснили его, печальные, влажные и всё ещё болезненно влюбленные. Эта вина была во сто крат тяжелее и невыносимее. Установка, что с ней не случается ничего хорошего безвозмездно, без обязательно настигающей расплаты в виде самых худших событий, оставила на ней слишком глубокий и кровоточащий след. Танхи не могла больше воспринимать крупицы радости и мимолетное облегчение от постоянно сгущающегося мрака в мыслях и в душе как нечто естественное. Она постоянно ожидала удара, как затравленный побоями и мучениями зверь. За лишнюю улыбку, за предательски затрепетавшее от близости сердце, за редкий румянец на щеках от случайного прикосновения, за забурлившую в сладкой истоме кровь в жилах от задержавшегося на ней томного, совсем не мальчишеского взгляда её всегда ждала хлёсткая острастка словно за самые ужасные проступки. Её навязчивые мысли не оставляли в покое, нагоняя периодические панические атаки, которые с каждым разом становилось всё труднее переносить. Никто о них не знал, Танхи проживала их в полном одиночестве, забившись в угол комочком. Самое ужасное, что она абсолютно трезво осознавала своё положение и прекрасно понимала, что всё это самовнушение, но всё равно не могла найти в себе силы противостоять страху. Танхи была трусливым, забитым, измученным ничтожеством, отказывающимся бороться с собой и предпочитающим только причинять неудобства и боль близким людям, лишь бы не ломать свой уютный кокон из постоянства, самобичевания, жалости к себе и патологической тяги к саморазрушению и самоистязанию. Ей остаётся лишь мечтать о нормальности в своей жизни и глупо грезить о той ночи, переигрывая всё в своей голове и представляя, что она не отвернулась и не отвергла его. Ей бы так хотелось, чтобы подтрунивания Кири стали правдой, чтобы сплетни соклановцев имели под собой хоть какое-то основание. Но стоит только Тан дать ему понять, и Нетейам ни за что больше не отстанет и сломит её решимость. Он больше не шестнадцатилетний мальчик, краснеющий от слишком долгого зрительного контакта и робко опускающий глаза, когда кто-то из его старшего окружения смог его смутить неуместными шутками. Ему девятнадцать, он один из лучших и обученных воинов их племени, самый меткий стрелок, вполне дающий фору матери, возвышается над ней на целых полторы головы и теперь сам заставляет её смущаться долгими, неприкрытыми взглядами, которые порой бывают красноречивее самых откровенных признаний. Танхи с каждым днём тяжелее находится рядом с ним и контролировать собственные слова, действия, жесты, мимику и даже дыхание. Он каким-то образом чувствует её неуверенность, словно прощупывает соломенный настил ладонью на наличие дыр и вмятин, и начинает наседать на слабую брешь в её идеальном самообладании, выводя на эмоции, заставляя злиться, заикаться, краснеть. Нетейам наслаждается своей способностью так быстро и легко ломать её контроль и подвергать сомнению уверенность в собственных силах. Он стал наглее и смелее, но по-прежнему крайне уважителен, всё ещё хороший, воспитанный мальчик, и это её единственное оружие против его чувственной, инстинктивной напористости. Его смущает и злит напоминание о его крайней приверженности правилам, строгости и дисциплине. Дразнить его такая отдушина, но Танхи старается не переходить черту, потому что его слишком легко спровоцировать на ответные действия, которые её гордость и сердце не вынесут. Если бы он только захотел, от её решимости давно камня на камне не осталось бы. Её счастье, что Салли просто не до конца осознаёт, что с ней делает и может сделать. Единственная её защита от него, себя и собственных чувств — это уже родная, изношенная маска старого друга детства, который никогда не станет чем-то большим. Они с Кири незаметно оказались в первых рядах толпы. Где-то среди сплошной черноты голов соплеменников мелькнула знакомая макушка Тук. Её юркое, тощее тельце ловко лавировало между скопищем На’ви, только хвост её и мелькал. Танхи подёргала осматривающуюся по сторонам Кири и указала в сторону её сестры. И снова девушку без всякой осторожности поволокли за собой, как мешок опилок, вслед ускользающей Туктирей. Кири окликнула её, умудрившись перекричать шум и ликующие вопли, и дала знак подождать, пока они приблизятся. — Fo li polähem srak? Наконец-то запястье Танхи было свободно от крепкой, намертво впившейся хватки. На коже даже остались мелкие следы пальцев. Она рассеянно потёрла кисть, глядя поверх голов девушек и усердно прислушиваясь к их разговору. После внезапного нападения небесных людей четыре года назад и полного уничтожения их родного Келутраля, Танхи так и не смогла полностью вернуть слух. Контузия не прошла бесследно, несмотря на все усилия их целителей и человеческих медиков со всеми их инородными технологиями. Ухо с разорванной барабанной перепонкой едва ли функционировало. При разговоре ей приходилось невольно склонять голову и подставлять неповрежденную часть головы, чтобы лучше слышать. По этой же причине ей никогда не стать охотником или воином. Её беспомощность из-за частичной глухоты просто-напросто подведёт её, и в нужный момент Танхи даже не поймёт, когда к ней подберётся вражеский солдат или дикий зверь. Она лёгкая добыча для каждого, кто захочет ей навредить. — Ke li, — Тук складывает козырьком сложенные ладони над глазами, всматриваясь в небо сквозь слепящие лучи утренних солнц, словно она могла их увидеть раньше, чем ветер донесёт до них отголоски криков икранов. — Fo pähem pesrrpxì? Шум стоял ужасный, Танхи пришлось кричать, чтобы услышать саму себя, и, когда кто-то косо посмотрел на неё, оглушенный её чересчур громким голосом, она смущённо прижала пунцовые от прилившей крови уши к голове. Старое ранение слабо кольнуло, полоснув пульсацией в области шрама, спрятанного под тяжёлыми косами. Она старалась не принимать близко к сердцу неловкость из-за вынужденной привычки говорить громче, чем следует, и презрение к собственной неполноценности, но иногда Тан теряла способность держать себя в руках и ломалась вот в такие дни, когда всё с самого утра смещалось с её строго определённого графика, когда события следовали не установленному в голове плану, и множество совершенно обыденных вещей, которые никогда бы не потревожили в обычных обстоятельствах душевно здорового человека, заставляли её нервничать, тревожиться без причины, судорожно искать себе безопасное место, обещающее покой и восстановление сбившихся в строго контролируемом сознании надёжных опор привычного и нормального. Словно если что-то непредвиденное вклинивалось в вереницу привычного и скучного, всё скатывалось в пропасть и должно было случиться нечто неисправимое. Танхи становилась сломанной игрушкой, у которой подкосилась нога, и она едва балансировала на одной, отчаянно притворяясь нормальной. Именно в такие моменты она сильнее всего ощущала искусственность и лживость своей жизни и самой себя, чувствовала, насколько ненадёжна её маска на самом деле. — Srekamtrr. Танхи отвлеклась на ответ Тук, высчитывая в уме время. Им ничего не оставалось, кроме как пялиться в небо в надежде рассмотреть приближающихся посланников. Толпа становилась больше, шум — громче и назойливее. Танхи поздно заметила, что начала нервно ковырять заусенец на большом пальце, пока отмерший, тонкий пласт огрубевшей кожи не оторвался, оставив после себя закровившую ранку. Она не хотела здесь находиться всем сердцем, её тянуло вернуться в свой закуток, подальше от сгущающегося скопления тел, их близости, их жизни. Они чему-то радовались, ободряли друг друга, смотрели в небо с горящими глазами и посветлевшими лицами, ожидая возвращения вождя вместе с подмогой в лице братьев и сестёр из других племён. У них появилась надежда — слабая, но всё же. Танхи видела только ещё больше сломанных судеб, отнятых жизней, покалеченных тел и отравленных страхом и болью глаз. Её пробрало холодом в эту удушающую жару, ледяная испарина проступила на лбу и между лопаток вслед за восставшими мурашками. Ей было плохо от собственного пессимизма, от мрачности, которая застилала взор и не давала увидеть того, что видят её сородичи, позволяя исцелиться хотя бы на мгновение обманчивыми ожиданиями. Именно из-за этой беспросветной, жестокой правды, исказившей её разбитый взгляд, Тан не могли терпеть подолгу подле себя. Она всё умудрялась испортить, любой проблеск света, каплю тепла, словно всасывала это в себя, как трясина, не отдавая ничего взамен. Поначалу Танхи жалели, а теперь только терпят. Иногда она думает сбежать. В самые мрачные и постыдные минуты слабости и отчаяния, когда никакая вера и никакие увещевания не могут пробиться через этот масляный, густой смог мрака, когда не остаётся нетронутых мест на руках и внутренних сторонах бёдер, когда даже тяжёлая пелена дурманящих трав не может отключить сознание своим ядом, Танхи лелеет мечту исчезнуть, испариться в чаще, словно неуклюжей девочки с несуразными веснушками и двумя левыми ногами никогда не было среди Оматикайя. Её поздно хватятся… или когда приволокут новую партию раненых. Она уйдёт в леса, станет жить одиночкой, научится охотиться на мелкую дичь — Нетейам всё-таки с горем пополам и дюжиной испорченных луков натаскал её в стрельбе до сносного уровня. А потом по своей глупости, неприспособленности и из-за глухоты она случайно попадётся какому-нибудь крупному зверю и умрёт, став костлявым, невкусным кормом для него или его детёнышей. Что ж, неплохо, хотя бы так она принесёт пользу… Но это всё глупости, детские и несбыточные, как и её идиотское обещание стать следующей Тсахик. Нетейам найдёт её раньше, чем она пересечёт установленные оло’эйктаном границы. Танхи не попросит его уйти с ней, потому что он всегда будет выбирать свою семью, своё племя и свой долг. Она никогда не посмеет поставить его перед таким выбором. И никогда не сможет уйти без него… прожить без него. Её существование влачится только потому, что он всегда возвращается к ней, где бы ни был. У неё только две радости в жизни: осознание, что истратилось не слишком много заготовок и медикаментов, и первенец Салли. Поэтому они закончат её неудачный бунт покорным прибытием обратно в поселение в полном молчании. Потом они допоздна посидят у погасшего очага, рассказывая друг другу что-то незначительное и упорно делая вид, что ничего странного не произошло часами ранее. Нетейам будет наблюдать, как она раскуривает трубку, как пьянеют глаза и тяжелеют веки, как мечтательная улыбка расплывается на едва размякших мышцах лица. Он подставит плечо, когда Танхи привалится к нему и тихо заплачет. Она будет плакать об их искалеченном детстве и разрушенной жизни, о своей осквернённой душе и разбитом сердце, о его старых шрамах и новых ранах, о его тёплых, сильных руках, которые никогда не прикоснутся к ней так, как хотят, и своей трепетной, детской, неслучившейся любви. Она будет плакать о них, чтобы ему не пришлось вскрывать старые раны и снова причинять себе боль. У неё это получается лучше, она ведь училась, она же лучшая. — Ngaru lu fpom srak, ma tsmuke? Тёплая, влажная ладонь Тук робко скользнула в её и крепко уцепилась за пальцы, заставив вздрогнуть и опустить глаза к прижавшейся к ней девочке. Её огромные, жёлтые глаза с беспокойством всматривались в неё, изучая окаменевший взгляд напротив и побледневшие щёки. Младшая Салли почувствовала, как её мелко трясёт. Танхи рассеянно моргнула, втягивая в грудь воздух в попытке сбросить навалившуюся с утра тяжесть. Голова начала едва заметно пульсировать от стойкого напряжения, сковывающего тело, жары, криков и слишком яркого, резкого света солнц. Её травма в последнее время всё чаще давала о себе знать. — Fraw mì la’ang, — с притворной скорбью тяжело вздохнула Танхи, закатывая глаза. — Oe 'efu skeykx ulte new tivätxaw ne kelku. Hivum ko. Последнее она пробормотала с заговорщической ухмылкой, прижимая Тук к своему боку. Девочка захихикала, раззадоренная редким проявлением хорошего настроения Танхи, не догадываясь, насколько оно фальшивое. — Никуда вы не уйдёте, — обрубила Кири, расслышав их перешёптывания даже в таком гвалте. Она всё всматривалась в небо неотрывно, словно глазами могла притянуть стайку икранов и заставить их лететь быстрее. — Без меня. — Да, папа расстроится, если мы не встретим гостей должным образом, — поддакнула Тук, параллельно ластясь к рукам Танхи, рассеянно перебиравшим её мелкие косички. — Вот именно — вы! — девушка схватила Салли за полные, мягкие щёки ладонями и пристально всмотрелась в улыбающееся лицо, в те же глаза, что есть у её брата. — При чём здесь я? — Ты ученица Тсахик, её правая рука, лучший после неё целитель. Ты должна подавать пример, — монотонное перечисление всех якобы «заслуг» Танхи в устах Кири звучали ещё более неловко. Одно облегчение — старшая Салли относилась к её обязанностям с тем же смирением и угрюмым принятием, и только откровенный сарказм как-то сглаживал острые углы и не давал возненавидеть то, что ей приходится делать. — О, пожалуйста, не заставляй меня нахваливать тебя. — До чего фальшиво. Меня сейчас стошнит. Рядом стоящий На’ви снова неодобрительно покосился на неё, сморщив губы. Танхи уставилась на него исподлобья в ответ и пялилась до тех пор, пока он не отвернулся с возмущённым видом и не потерялся в толпе в поисках нового места наблюдения. — Kalweyaveng, — плюнула ему вслед Танхи, провожая озлобленным взглядом его затылок. Тук повела ушками и вопросительно дёрнула подбородком, не расслышав её тихие ругательства, на что Танхи только устало отмахнулась. — Ты такая вредная, Танхи, но ты наша сестрёнка. Побудь с нами! Тук уткнулась лбом в живот девушки и сонно зевнула. Её наверняка подняли ни свет ни заря, гоняли по разным поручениям, от которых она скорее всего отлынивала, прячась в логове у земных людей. — Как будто у меня есть выбор. Взамен вы вычистите от жира печень talioang вместо меня. Мерзкая работа, которой Танхи занималась третий день, никак не заканчивалась. Она очистила весь огромный ошмёток печени почти полностью, срезать остатки стоило не больше пары часов. Сложнее топить этот огромный клубок жира, сцеживать его и из выделяющейся жидкости готовить мази, помогающие при ожогах. Но Тан вполне могла со спокойной душой бессовестно спихнуть ответственность на младших Салли, чтобы потом заняться самой тяжёлой частью. — Да хоть десять! — просияла Тук, наивно хлопая глазами. — Поверь, тебе и одного будет с лихвой. Внезапно встрепенувшаяся Кири взмахнула руками, тыча пальцами в небо. — Вон они! Летят! — её крик всполошил рядом стоящих соклановцев, которые, подхватив её восторг, со скоростью распространяющего лесного пожара разнесли весть по всей взлётной площадке. — Peut tse'a ngal? — Танхи нахмурилась, напрягая глаза и всматриваясь в невидимую точку в небе, на которую нетерпеливо указывала Кири. Она почувствовала, как сердце невольно содрогнулось и погнало кровь с такой скоростью, что та ошпарила лицо, окрасив его густым пунцовым. Её хвост нервно заелозил позади, уши встали торчком, словно могли услышать хлопанье кожистых, сильных крыльев. Она волновалась. Предвкушение овладело ею в один миг краткого осознания, что они — он — действительно возвращаются. И только сейчас Танхи ощутила, в каком напряжении и тяжёлом ожидании жила эти недели. Грузная плита, придавившая грудину и не позволявшая дышать в полную силу, раскололась, и волна облегчения едва не сшибла с ног. О, Эйва, у неё позорно дрожали коленки! Ей нужно взять себя в руки, перестать трястись и краснеть, нужно… — Всадники! — со всех сторон раздавались восторженные крики, повторявшие друг друга, как эхо в ущелье. — Целое войско всадников! Вскоре невидимая точка стала разрастаться, превратившись в две, три, десять, тридцать… Огромное, пульсирующее, живое облако стремительно приближалось к ним, и даже в ветре, который они несли на своих крыльях, чувствовался этот запах перемен, это грозное, тихое ощущение неизвестного, пробирающее ознобом. Это чувство можно спутать с восторгом, надежной, спасительной яростью, сопротивлением, глотком воздуха… Она ощущала только страх, неизбежность, стремительность, с которой распространяется болезнь или заражение. Они больше не справлялись, и война разрасталась, набухала, как гнойный нарыв, отравляющий кровь и плоть. Всё стало ещё серьёзнее, ещё масштабнее. Войне нужно было больше жертв, больше жизней, больше боли и их слёз. Они летели с необратимостью в её пасть добровольно, соглашаясь сгореть в её ярости. — Разойдитесь! Дайте им место! Толпа отхлынула вглубь каменистой, выдолбленной ниши, словно волна в отлив, расчистив пространство для посадки. Первым тяжело приземлился икран оло’эйктана, остервенело бьющий воздух крыльями — да так, что косы вздымались. Следом на внешних каменных выступах повисла духовная сестра Нейтири, оглушив присутствующих визгом. А после площадка стала стремительно заполняться полчищем икранов, облепивших всю парящую скалу, как насекомые, увязшие в древесной смоле. Они хлопали крыльями и сотрясали окрестности невыносимыми криками, от которых даже щебень осыпался с обломанных, рваных краёв площадки. Но весь шум перекрыл взбешенный вопль наглой, мелкой самки, самоуверенно плюхнувшейся рядом с икраном вождя. Паршивка клацнула зубами у морды старшего сородича, который устало и робко отвёл огромную голову в сторону, подальше от жадной пасти. Танхи закатила глаза, когда самое невыносимое существо на планете, безошибочно заметив её среди такой огромной толпы, злобно зашипело, истекая слюной. — И я тебе не рада, — буркнула Танхи, пристально всматриваясь несколько мгновений в хищные, пышущие злобой и нетерпением глаза, раздражая высокомерие зверя ещё больше. Когда она отвела взгляд, то наивно угодила в ловушку с головой без возможности вырваться. Он так смотрел, словно мир вокруг них — пустынное, мёртвое пепелище, и она — последний оплот жизни в окружающем аду. Его взгляд осязаемым прикосновением проникал под кожу, мышцы, кости, в ядро сердца, в её суть, помечая собой, оставляя след, присваивая себе. Он оглядел её от макушки до пят, медленно, тоскливо и жадно, и на миг ей почудилось, что он дёрнулся в желании пробиться к ней, схватить и вжаться в неё до судорог и потери сознания. Его зрачки размером с игольное ушко хищно метались по ней, подмечая малейшие перемены, задерживаясь на слегка отросших косах, потемневших синяках под измождёнными глазами, болезненном румянце, сухих, обезвоженных губах. Проницательные, цепкие глаза впились в её запястья, словно видели сквозь перевязь, и ей потребовались все силы, чтобы стыдливо не спрятать руки за спиной. Его цахейлу с Тифну всё ещё не была разорвана, — он лишь рассеянно сжимал косу, — и икран возмущённо застрекотал, смущенный и оглушённый нестабильными всплесками эмоций. Шум, жара, суета и тревожность внезапно исчезли, и Танхи оказалась в вакууме из желанной тишины и спокойствия, где не было места страху и боли, где ненависть к себе растворялась в чужом обожании, где холод заледеневшего сердца таял кровью от жара и напористости его прикосновений. Её безопасность, отдушина и зависимость смотрела на неё с другого конца площадки, через сотни лишних глаз и ушей, безмолвно и без труда завладевая её рассудком, чувствами и телом, сливаясь с ней, как приток с рекой. Наверное, так бы ощущалась с ним связь. Тан это чуждо, но она уверена и готова поклясться собственной жизнью, что сердце её не подводит и не лукавит. Нетейам Салли ощущался бы как тишина, защита, томная, пьяная нежность, терпеливая сдержанность взрослого и настойчивая, пылкая горячность мальчишки, уживающиеся в нём в удивительной гармонии, агония подавленных чувств, потребность, разрушительная, щемящая страсть мыслей и ощущений, сила и мягкость, ненасытность, жар… Да, он бы отогрел. Ей всегда холодно, всегда трясёт, но он каждый раз забирает её ледяной озноб и заставляет дрожать по другим причинам, тем самым, от которых она просыпается посреди ночи мокрая и умирающая от стыда, с тлеющими, точно раскалённые угли, выдуманными сознанием воспоминаниями о том, как он был в ней, как было глубоко, близко, жарко и… — Ну вы ещё потрахайтесь тут, — язвительный шёпот был как ушат ледяной воды на её дымящуюся голову. Танхи дёрнулась, застыв от ужаса, и попыталась задушить собственное сердцебиение до слабых трепыханий, пока оно не выскочило из неё и не размякло лужей у их ног. Лицо так полыхало, что, брызни на него водой, и капли испарятся прямо на коже, как на раскалённом камне. — Могу поспорить, Типани будут под впечатлением. Так ещё никто не встречал гостей. — Заткнись! Глумящийся Ло’ак появился как из-под земли. Неделями от него не было ни слуху, ни духу. Он, будучи в гневе на отца за его отказ взять младшего сына с собой на переговоры в качестве наказания, решил игнорировать семью, соклановцев и весь мир, прячась целыми днями в лесу и возвращаясь затемно, а если его и видели, то всегда непременно хмурым, огрызающимся и равнодушным. Никто не ожидал, что Ло явится сегодня встречать родителей и брата, — Кири даже предсказывала очередной скандал с отцом, — но вот он здесь, во всей своей красе и наглости, гадко скалится и многозначительно поводит своими человеческими бровями. Для обиженного и глубоко раненого мальчишки у него чересчур хорошее настроение. Либо любопытство одолело его невыносимую, чувствительную гордость, что кажется более вероятным. Не каждый день к ним наведываются другие кланы, тем более в таком количестве и по такому поводу, и, возможно, Ло’ак надеется, что отец забыл о своём наказании и вернёт его в строй. — Rä'ä räptum! — в притворном возмущении шёпотом воскликнул Ло’ак, заливаясь позади задушенным смехом. — Прояви должное гостеприимство! Смотри, Нетейам уже готов, чуть ли из набедренной повязки не выпрыгивает. Даже упрашивать не нужно. Старший Салли на глазах очерствел, став каменным изваянием позади отца, и только его глаза строго и снисходительно бросали предупреждения брату, упрашивая замолчать и не привлекать к себе ненужное внимание. Он не слышал Ло’ака с такого расстояния, но явно догадывался о происходящем по побледневшему от бешенства лицу Танхи и довольной физиономии Салли. Тан молча завела руки за спину и под умоляющее покачивание головой Нетейама, которое было благополучно проигнорировано, больно ущипнула бедро противного мальчишки. Ло’ак, стоит отдать должное, не издал ни звука, но так натужно выдохнул, что Танхи даже затылком почувствовала, как он выпучил от боли глаза и убийственно уставился на неё, схватив за запястье. — Ftang nga! — зашипела Кири, расцепив их руки и пнув обоих в бока. — Ke tung fkol tìwusemit fìtseng! Раздражённая Кири — опасная Кири. Они оба не сговариваясь послушно отвернулись друг от друга под её острым, осуждающим взглядом. Тук из-за её плеча смешно корчилась, изо всех сил стараясь не смеяться. Они исправно молчали ровно до тех пор, пока Салли не отвернулась, сосредоточив внимание на своей семье. — Кurkung, — не оборачиваясь шепнула Тан, зная наверняка, что Ло’ак услышал. Он в отместку слабо ущипнул её, так же шёпотом огрызнувшись. — Skxawngtsyìp. Танхи спрятала улыбку, рассеянно скользнув взглядом по знакомым и новым лицам прибывших На’ви, неторопливо спешивающихся с икранов. Некоторые так и остались в сёдлах, позволив стрекочущим от возбуждения животным висеть где придётся, когда на взлётной площадке уже не осталось свободных мест. — 'Ìn nga fyape nìfkrr? Танхи слегка склонила голову к Ло, не переставая наблюдать за происходящим и пытаясь по лицам вождя и его жены прочитать, насколько они преуспели или провалились в переговорах. Откликнувшихся много, но эта толпа явно не тянет на воинов всех их соседствующих племён. В ней теплилась слабая догадка, что другие, возможно, прибудут в ближайшее время. — Соскучилась? Конечно же он съехидничал, но по тону Танхи поняла, что Ло’ак думал о том же. В его развязной позе и легкомысленных, шутливых ответах пряталось напряжение и глубокая сосредоточенность. Он волновался, и это ещё одна причина, по которой Салли соизволил проглотить обиду и явиться сюда. — Ужасно. — Ничем особенным не занимался, просто шастал по территории. Жаль, что он не мог наблюдать её многозначительное закатывание глаз. В этом был весь Ло’ак. Что он ещё мог сделать во время наказания за нарушение правил? Конечно же решил нарушить их снова и при этом не скрываясь, чтобы отцу непременно доложили. Его попытки обратить на себя внимание становились всё отчаяннее и агрессивнее. Невыносимая упёртость и безрассудство были у Салли в крови, да в таком концентрированном виде, что даже у приземлённого рассудком и здравым смыслом Нетейама этой ядрёной смесью были отравлены жилы. Как говорят люди? Кровь не вода, не разбавишь? О, это точно описывало всю семью вождя. — Если ты так говоришь, значит, уже десятки раз успел вляпаться в дерьмо, — демонстративно рассматривая ногти, уколола шпилькой Танхи, жалея, что не может вдоволь насладиться выражением лица Ло’ака. — Что, копался в обломках людских машин на запретных землях? Папочка узнает — уши надерёт. Юноша позади самодовольно хмыкнул, проглотив колкость, и, несильно потянув Танхи за косы так, чтобы задралась её голова, в абсолютно идентичной манере передразнил: — А твой папочка отшлёпает тебя, если узнает, что ты ходила пару раз со мной за этой вонючей травой. Румянец с ещё большей силой хлынул к лицу, расплываясь яркими пятнами на шее и груди, и её глаза против воли снова отыскали в толпе Нетейама, будто мозгу мало было грязных намёков Ло, нужна была ещё и визуализация. Слава Великой Матери, он не смотрел на неё, не видел её ошалевшего выражения лица, лихорадочно пылающих щёк и хихикающего позади Ло’ака, довольного своей пакостью. Кири молча покосилась в их сторону, с подозрением разглядывая обомлевшую Танхи и чересчур улыбчивого брата, но лишь неодобрительно что-то шикнула. — Nga na txim a txìmmì, — только и смогла выдавить Тан, сосредоточившись на попытках взять под контроль дыхание и сердцебиение, не перестающее качать кровь по телу в бешеном темпе. — Хорошо, что не в твоей, — отсмеявшись, вздохнул Ло, небрежно обнимая девушку за плечи и мягко ероша жёсткие, тугие косы. — Там другая заноза застряла. Высокая, смазливая, вежливая, горячая… — Ты, паршивый… — Танхи взбрыкнула в мальчишеских объятиях, разворачиваясь с намерением влепить Ло затрещину и вцепиться ему в волосы прямо здесь, на глазах клана, гостей и двух вождей, но громогласный голос Джейка и заткнувшая её рот пятипалая огромная ладонь остудили пыл. — Tolätxaw nìprrte'! — Fnu, ma tsmuke, — зашептал Ло’ак, медленно отнимая ладонь от её лица. — Вождь толкает речь. Нехотя Танхи проглотила гордость и замолчала с недовольным лицом, отмахнувшись от тяжёлой руки Салли, развалившейся на её плечах. Шум и голоса мгновенно стихли, и все присутствующие обратились в слух. В этой напряжённой тишине и сосредоточенном внимании никто не заметил маленького, человеческого мальчишку, осторожно пробирающегося в толпе. Только Кири почувствовала его приближение и, просияв, незаметно подманила его к их компании. Паук вклинился между ними, едва переводя дух и стирая испарину с влажного лба. — Что я пропустил? — Кири тихо шикнула в ответ на его бормотания, дёрнув головой в сторону отца, который бросил один усталый, предупреждающий взгляд в их сторону. Конечно же он заметил их возню, но продолжал делать вид, что свора его детей не ведёт себя, как стайка сьяксю, грызущихся за личинки. Воодушевляющая речь Джейка как всегда заставила откликнуться многих. Он говорил о сплочённости, тяжёлых временах, надежде и падших соплеменниках, чью жертву никогда нельзя забывать и делать всё ради того, чтобы она не оказалась напрасной. Он умел вдохновлять, умел делать так, чтобы глаза слушающих горели и они сломя голову летели за ним, не разбирая дороги. Но с каждым разом он делал это скрепя сердце, через силу. С каждым поражением, с очередными смертями, с новыми изощрёнными орудиями противников, против которых у них не было ни единого шанса, его собственная вера умирала, запал угасал, в речах проскальзывала безысходность и фальшь. Джейк Салли был глубоко уставшим, измученным человеком, которого двигал вперёд лишь страх за жизни дорогих ему людей. У него тоже была своя маска. Каждый из них так или иначе прятал за ней боль и бессилие. Ложь стала их извечным хранителем и сладким забвением. Каждый жил во лжи с самим собой и миром вокруг. И даже сейчас она единственная поддерживала их всех, заставляла внимать, преисполняться надежды и не бояться умереть. — Никто больше не прилетит, да? — прошептала Танхи, уверенная, что Ло’ак услышал. Это было так очевидно: чем напыщеннее и проникновеннее речи вождя, тем хуже и беспросветнее реальное положение вещей. Они уже на самом краю агонии, которая скоро сожжёт их дотла, как в горячке. — Ага. Мы в глубокой заднице, — пробормотал Ло с пугающим смирением, словно делился мнением о приближающемся сезоне ливней. — И просвета не видно, — уже про себя откликнулась Танхи, столкнувшись взглядом с Нетейамом, который понуро опустил кончики ушей и едва заметно покачал головой, молчаливо подтверждая её мысли.

***

— И что, тебе даже взбучку не устроили? — Не-а, я же паинька! О чём ты? И без того приметные, круглые глаза Ло’ака широко распахнулись, уставившись с самым искренним негодованием и детской наивностью. Танхи брезгливо отпихнула от себя его лицо, и юноша с кряхтением завалился на бок, раскидав пригоршню тейлу из сального свёртка. Тук и Паук несдержанно расхохотались, за что Ло в отместку запустил в них личинками. Девочка увернулась, а Пауку прилетело точно промеж глаз, и теперь уже младшие Салли ехидно хихикали над утирающим жирный сок с лица мальчишкой. Нетейам даже не пытался их утихомирить: только скупо улыбнулся и продолжил ворошить палкой угли в пляшущем костре. — Тебе повезло, что папа забыл о наказании из-за всех забот и переговоров, — размышляла Кири, игнорируя глупые попытки Паука и Ло’ака закидать друг друга едой, камнями и ошмётками травы. — Иначе носа бы из убежища не высунул. Ло отвлёкся от своего противника, которого умудрился впечатать лицом в землю и придавить сверху здоровенной по сравнению с Пауком ногой. Тот неистово барахтался, как выброшенная на берег рыба, и подозрительно хрипел. — Глупая сестра, он не забыл, — самодовольно отрезал Ло’ак, отвечая ухмылкой на возмущённый взгляд Кири. — Просто боеспособных На’ви не хватает. Теперь каждый на счету. Так ведь, брат? Все как по команде уставились на Нетейама в ожидании, и даже Паук перестал ёрзать под ногой Ло’ака, сумев повернуть перемазанное пылью лицо и, уткнувшись щекой в прохладную, твёрдую землю, заблестеть чёрными, любопытными глазами. Нетейам рассеянно потёрся подбородком о колени, поджатые к груди, и вытянул из огня палку, на обугленном кончике которой теперь плясал маленький язычок пламени. — Да, ты прав, — кивнул юноша, наблюдая за тем, как стремительно огонь пожирает трескающееся дерево. Когда жар лизнул костяшки пальцев, он бросил огрызок хвороста в жадные, гудящие лапы пламени. — Каждый на счету. Но это не значит, что он закинет тебя в самое пекло, Ло’ак. Самоуверенное выражение лица сползло с Ло’ака, как боевой раскрас под струями воды. Он даже ослабил захват, и Паук, воспользовавшись секундной заминкой, выпутался из-под его ноги, цапнув напоследок икроножную мышцу. Ло только вздрогнул от неожиданности, но тут же забыл, сосредоточив всё внимание на старшем Салли, который встретил его непонимающий взгляд с завидным спокойствием. — В смысле? На поле боя везде пекло, если ты не заметил, — съехидничал юноша, игнорируя закатившую глаза Кири и утомлённые вздохи Тук, которые приготовились выслушивать очередную перепалку братьев. — Куда отец собирается меня запихнуть? В рубку со связными, ловить на радарах приборы, или под свою набедренную повязку спрячет? — Ты будешь со мной вести наблюдение с воздуха, — терпеливо пояснил Нетейам, устало наблюдая за тем, как тонкие ноздри Ло раздуваются в попытке контролировать дыхание, а всегда мягкие, ещё мальчишеские глаза хищно щурятся. — Мы должны будем предупредить об угрозе с неба, когда появятся истребители. Это большая ответственность… Ло’ак вспыхнул мгновенно, точно проспиртованный фитиль. Он подскочил на ноги, нависнув над братом со сжатыми кулаками и сердито сведёнными на переносице бровями. Гневный румянец стремительно растекался по лицу и шее кляксами. Кири уцепилась за его запястье, пытаясь усадить на место, и то и дело украдкой оглядывалась по сторонам в надежде, что никто не обращает внимание на назревающий конфликт. Большая часть соклановцев была у самого очага, подле вождей, но некоторые обернулись на шум, любопытно перешёптываясь между собой. Ло’ак стряхнул руку сестры и, приблизившись к Нетейаму, ткнул пальцем в сторону его раздражающе равнодушного лица. — Вот сам и пинай хер в воздухе, а я не стану тратить время на такую ху… — Ло’ак! — зашипела Кири, шлёпнув брата по бедру, но тот и ухом не повёл, ни на минуту не отрывая взбешённого взгляда от старшего брата. Нетейам оглядел его с ног до головы и внезапно дёрнулся в сторону юноши. Ло не успел отпрянуть: Салли схватил его за затылок и грубо притянул к себе, вынудив склониться и почти уткнуться в чужой лоб своим. Никто даже не успел среагировать и уловить его движения. Ло’ак растерянно вытаращил глаза, инстинктивно сжав запястье старшего, а Паук позади тихо присвистнул. — Тогда иди и поной отцу, выскажи ему то же самое, и будешь сидеть пинать хер под боком у бабули ещё месяц! Если хочешь быть полезным, заткнись и делай, что велят. Нетейам цедил каждое слово медленно и с нажимом, не позволяя брату разорвать зрительный контакт. Он вглядывался в него с хищной цепкостью, пристально и холодно, словно пытался всё сказанное выжечь на обратной стороне его век. Вены и жилы на его руке заметно проступили под кожей и становились всё напряжённее по мере того, как Ло’ак прикладывал всё больше сил, чтобы высвободить собственный загривок из чужой ладони. Кири осторожно прикоснулась к их рукам и надавила, молча призывая отцепиться друг от друга и перестать позориться на весь клан. Нетейам поддался и разжал пальцы. Ло’ак в ту же секунду выпрямился и отвернулся, пряча стыдливый румянец от чужих глаз. Танхи видела, как юноша боролся с желанием потереть ушибленное место, на котором постепенно расцветали следы от жёстких пальцев, но он упрямо не подавал виду, что ему больно. Гораздо сильнее пострадала уязвленная гордость, и теперь Ло изо всех сил делал вид, что его это никак не задело. Нетейам неспешно поднялся на ноги, отряхнулся и без слов пошёл прочь от очага. Танхи провожала его взглядом, ожидая, что он подаст какой-нибудь знак или позовёт за собой, но Салли упрямо смотрел себе под ноги, спрятав лицо за завесой чёрных кос. Только на границе, где свет костров уже не достигал пространства и плавно перетекал в иссиня-черные сумерки Парящих Гор, Нетейам остановился и тихо проговорил. — На передовой достаточно воинов, кто-то должен страховать тыл, чтобы нас не разбомбили через пять минут после начала диверсии. Он ушёл. А они так и сидели в тишине, переглядываясь между собой. Ло’ак продолжал хмуро буравить задумчивым взглядом причудливо танцующее пламя. Осуждение, хоть и не высказанное прямо Нетейамом, витало в воздухе нагнетающим смрадом, и тяжелее всего ощущалось Ло’аком. Он заметно притих, гнев испарился, будто его и не было, оставив после себя горечь разочарования. Тук невпопад что-то начала лепетать о том, как недавно едва не шлёпнулась в озеро, а Кири ей поддакнула, поддерживая бессмысленную болтовню в попытке разрядить напряжение. Бестолку. До конца ужина Ло’ак больше ничего не сказал и так же молча ушёл, бросив рассеянное пожелание спокойной ночи. Тук увязалась за братом, что-то ему говорила, а он лишь кивал и не отмахнулся, когда девочка робко взяла его ладонь в свою, и они медленно растворились в душной ночи. Танхи тоже поспешила заканчивать позднюю трапезу. Перед сном ей нужно было вернуться в лазарет и закончить работу, которую вынуждена была оставить ещё с утра. Мо’ат по головке её не погладит за разгильдяйство и лень, для неё не существует никаких отговорок. Она попрощалась с Кири и Пауком, которые остались помогать прибираться после торжества в честь союза двух племён, и поспешила к своему закутку, в котором проводила больше времени, чем дома. По пути ей попалась парочка На’ви, обсуждающая, как в очередной раз погрызлись братья Салли, и Танхи пришлось прибавить скорости и проскользнуть незамеченной мимо дотошных сплетников, пока те не заметили её и не пристали с расспросами. В палатку она влетела вихрем, не разбирая дороги и не глядя под ноги. Успела только задёрнуть полог и воровато выглянуть в щель, пока переводила дыхание. — Тебя кто-то преследует? — Великая Мать! — вскрикнула Танхи, оборачиваясь к незваному вторженцу, и неаккуратно приложилась затылком о деревянную балку, когда запуталась в собственных ногах в инстинктивной попытке отпрянуть. — Ты придурок? Ответом ей был мягкий, беззлобный смех из глубин затемнённого шатра. Очаг погас ещё ранним утром, и единственный источник света скудно пробивался с улицы через плотную, плетёную ткань палатки. Его хватало лишь для того, чтобы рассмотреть в темноте отблеск ярких, жёлто-зелёных глаз, влажный блик на обнажившихся в улыбке клыках и тихое, холодное мерцание веснушек, по витиеватому узору которых можно было отследить очертания высоких скул, длинной шеи, плеч, рук, торса и живота. Танхи поспешила поджечь ближайший факел, и, когда помещение затопил тёплый, прыгающий свет, она столкнулась с его задумчивым взглядом, который он не сводил с неё всё это время. — Ты что здесь делаешь? — теперь идея задержаться и прибраться после ужина хоть в одиночку не казалась такой утомительной, но бежать и искать отговорки уже поздно, тем более, если Салли сам к ней пришёл и намеренно ждал её. Танхи оставалось уповать только на своё хладнокровие и слабую надежду на внезапное появление Мо’ат или Кири. — Даже не знаю, чем я могу заниматься тут в темноте. Его саркастичный ответ уколол её самолюбие. Танхи захотелось огрызнуться, а это непременно повлекло бы за собой его ответную колкость, после которой она бы не смогла удержать язык за зубами, и так до бесконечной шутливой перепалки. Он просто подначивал её, пытаясь удержать в своём присутствии как можно дольше. Старый трюк. Такое чувство, что Салли впал в детство, когда единственный способ привлечь чьё-то внимание — это доставать и раздражать до дёргающегося века. Поначалу Танхи велась, но со временем научилась пропускать мимо ушей его провокации. — Понятия не имею, не хотела тебя отвлекать, — отмахнулась девушка, зацепившись за хлипкую возможность безболезненно слинять. — Вообще-то я ненадолго, мне нужно кое-что забрать. Поэтому прости, я пойду, если тебе ничего не нужно. Танхи схватила первое, что попалось под руку, — сосуд с ранее очищенным жиром. Ей было плевать, что с ним делать, она готова была даже выкинуть в огонь весь свой многодневный труд, лишь бы избавить себя от участи выглядеть полной и беспросветной дурой, что уже выходило отлично. — Ты ведь не останешься, даже если я попрошу. Его голос настиг её у выхода, когда рука уже потянулась к пологу шатра. Танхи застыла, уставившись невидящим взглядом себе под ноги. «Что ты делаешь?» — единственная здравая мысль дрейфовала в опустевшей от суматохи голове. «Я не знаю». Вот и всё. Единственное объяснение всем её решениям и действиям. Она давно перестала понимать, чего добивается, но отчаянно продолжала, притворяясь, что иного выхода нет. На деле Танхи игнорировала его намерено, прикидываясь слепой и беспомощной. Так проще, чем найти в себе смелость принять действительность, в которой кто-то тянулся к ней, как растение к солнечному теплу. Тан робко обернулась, готовясь утонуть в мольбе и потребности его взгляда. Тогда, в первый раз, она не осилила эту ношу. Вряд ли сможет и сейчас. Пока нет. — У меня много дел, — Танхи предприняла ещё одну неуверенную попытку, бросив умоляющий взгляд сначала на выход, потом на Салли. — Я понимаю, — он послушно кивнул, не сводя своих честных, понимающих глаз. — Мне правда нужно идти… Это уже позорное блеяние. Танхи не понимала, кого убеждала: себя или его. Она уже забыла, какие у неё дела и куда ей нужно. — Ну так иди, — юноша пожал плечом и кивнул в сторону выхода. В уголках его губ дрожала тень улыбки. Танхи не могла поверить, что уступила и поддалась. Нетейам Салли последняя задница! — Эйва, ты невыносим! — она грохнула сосуд о поверхность стола, измождённо потерев пальцами покрасневшие от недосыпа глаза. — Хватит так смотреть! — Как? — он теперь откровенно улыбался, наслаждаясь победой. Танхи хотелось то ли стукнуть его, чтобы стереть эту невыносимую ухмылку с лица, то ли зацеловать её. — Вот так! — она неопределённо обвела его рукой с ног до головы, словно ответ плавал на поверхности прямо в его наглых глазах. — Будто я избиваю перед тобой жеребёнка па’ли. — Мы не виделись почти месяц. Это слишком много, если я попрошу тебя побыть со мной? — Эйва, сколько напускной скорби и жалости к себе! Будь на её месте человек, который не знал его повадки, то непременно бы растрогался в сочувствии, ещё и её обвинил в бессердечии. Дурак. — Непозволительная роскошь для такой занятой целительницы, да? Танхи медленно вдохнула и так же неспешно выпустила воздух, собираясь с силами. Отцепилась от полога, который всё ещё сжимала в пальцах как последнюю надежду на побег. Затем ткнула в Салли пальцем и непримиримо изрекла вердикт: — Ты бессовестный манипулятор. Знай это. Он воспринял это как самую милую похвалу, судя по заелозившему за спиной хвосту и горящим исподлобья глазам, в которых отражался скудный свет от единственного факела. — Я думала, ты будешь с вождями. Нетейам проследил за тем, как она дёргано пробралась к заваленному столу и принялась сосредоточенно перебирать оставленное на нём барахло. Самое глупое занятие, которое Танхи доводилось разыгрывать, потому что все знали, что этот стол никто никогда не трогает. Даже Нетейам. И он весьма ясно дал это понять, красноречиво хмыкнув под нос. Тан покосилась на него с раздражением, успев уловить наскоро спрятанную ухмылку, вместо которой юноша невинно похлопал глазами, уложив подбородок на руку, которую подпирал коленом. «Ладно, достаточно позориться», — подумала Танхи и, проглотив припасённые колкости, решила заняться именно тем, что задумала изначально. Салли ей ничем не мешает. Пусть смотрит, как она копается в вонючем жире, ей не жалко. — Что мне там делать? — пробормотал Нетейам, внимательно наблюдая за тем, как она мечется из одного угла палатки в другой, сгребая брошенную работу поближе к потухшему очагу, который Салли принялся разжигать для неё. — Я уже наслушался их за столько недель. Вот здесь уже застряли со своими бесконечными спорами и стратегиями. Он забавно провёл ребром ладони поперёк горла, звякнув бусинами на тугой вязке ожерелья, и устало закатил глаза. Юноша украл у неё одну улыбку и остался собой крайне доволен. Иногда его мальчишеская импульсивность брала верх, и он становился несносным, очаровательным засранцем, который не гнушался кого-нибудь передразнить, обсудить и обругать в запале. — Не думала, что когда-либо услышу от тебя подобное, — хмыкнула девушка, возвращаясь к столу, на котором, как помнила, оставила нож для разделки. Пока глаза шарили по беспорядку, мозг лениво подкидывал темы для разговора, которых скопилось достаточно за прошедшие недели. Танхи наткнулась на моток эластичного бинта, который оставил кто-то из людских медиков, и она вспомнила о недавней травме, которую получил Нетейам прямо перед отлётом. — Как рука? Не беспокоит? Салли всего лишь потянул мышцу, ничего катастрофического, но пострадала его рабочая рука, что серьёзно могло ограничить его на несколько дней. Он об этом даже не беспокоился, но Танхи не могла не накручивать себя и не думать о том, как в нужный момент он не сможет натянуть тетиву или воспользоваться ножом, и это будет стоить ему жизни. Из незначительной оплошности Танхи раздувала в своей голове целую проблему и изводила себя мучительным беспокойством. Она осознавала, что всего лишь проецирует на мелочах свои самые жестокие страхи, и позволяла этим вымышленным монстрам рвать себе сердце. — С рукой порядок, — беспечно отозвался Салли, вырывая её из мрачной пучины своего панического сознания. — Иногда, правда, не слушается. Она заметила, что он подкрался сзади, только когда почувствовала, как его пальцы погладили кончик её хвоста и игриво дёрнули. Танхи испуганно подскочила и отпихнула от себя хихикающего Нетейама, обжигая ладони о горячую кожу его груди. Он поддался и отпрянул, прижавшись поясницей к столешнице рядом с закипающей девушкой, стыдливо прячущей хвост за спиной. — Руки, Салли! — заикаясь, рявкнула Тан, борясь с румянцем и заходящимся под горлом сердцем. — Держи свои клешни при себе. Нетейам примирительно поднял раскрытые ладони, склонив голову к плечу, словно не сделал ничего предосудительного, но глаза у него так горели, что ясно было без слов — его намерения давно перешагнули границы невинных поддразниваний. И вновь он подталкивал их обоих к той черте, когда каждое слово, каждый взгляд и каждый жест несли двойной подтекст, а увиливать становилась всё сложнее. Он загонял её в угол, из которого скоро не будет ни выхода, ни лазейки. Нетейам Салли был терпелив и внимателен и брал измором её запальчивость и выдержку. — Говорю же, не слушается иногда, — с наивным недоумением пожаловался Салли, вновь приняв попытку приблизиться к ней, но уже без лишних прикосновений. Он нарочно говорил тихо, вынуждая Тан склоняться к нему здоровым ухом, но как только щёку обдало тёплым дыханием, она увернулась, мгновенно беря себя в руки. — Это легко исправить парочкой сломанных пальцев, — с учтивой улыбкой Танхи шлёпнула его по руке и вернулась к очагу, заведомо прижав хвост к бедру, подальше от чужих, наглых конечностей. — Попробуем? — Поприятнее лечения нет? Нетейам плюхнулся рядом, отбирая половину работы себе, и принялся ловко кромсать куски жира, будто всё время занимается этим в свободное время. Их колени робко соприкоснулись, но он не сделал попытки отодвинуться, как и Танхи. Её твёрдая позиция игнорирования пока держалась. — Для тебя нет. — Жаль, — снисхождение и шутливое разочарование смешались в его голосе и улыбке. Он грел сильнее, чем очаг у их ног и жар двух солнц вместе взятых. Слишком тёплый и мягкий для их жестокого мира и её чёрствого, неблагодарного сердца. — Значит завтра… вы в тылу? Кто бы знал, сколько облегчения для неё было в этих словах. Это был один из немногих просветов за последние годы. Хотя бы раз… хотя бы один единственный раз страх не будет душить её до бесчувственного состояния, когда после каждой их вылазки Танхи нужно было минимум десять минут, чтобы унять дрожь в теле, сладить с собственной панической одышкой и смириться с мигренью, раскалывающей череп на нервной почве. Поверить в подобное было трудно, и у неё не получалось, как бы отчаянно она ни старалась вдолбить эту установку себе на подкорку мозга. — Да. Но это только на завтра, чтобы Ло не выкинул какую-нибудь глупость. После он вернёт меня на прежнюю позицию. Нетейам говорил с такой завидной обыденностью, будто важность и серьёзность всего не дотягивала даже до их грязной работы, в которой уже успели замараться руки. Для него это ничего не значило, он приноровился и живёт так уже несколько лет. Почему же Танхи не в состоянии и близко подобраться к этому состоянию принятия и смирения? — Ясно, — передышка небольшая, но и она ценнее глотка воды в засушливую жару, хоть какая-то отдушина. — Будь осторожен. — Как всегда. Это была их клятва, обещание. Она как всегда просила беречь себя, а Салли как всегда держал слово. Он ни разу не солгал, всегда возвращался, что бы ни было. И это была единственная правда в их мире лжи, в которую она готова была верить беспрекословно.

***

Она не могла дышать. Лёгкие разрывались от бесконтрольно поступающего воздуха, а она не могла дышать. Ещё один рывок сокращающейся грудины, и треснут рёбра обломками внутрь. Солёная испарина и слёзы выжигали себе путь на её щеках, разъедая стянувшуюся плоть. Чтобы не заскулить, ей пришлось сжать в зубах ребро ладони. Клыки прокусили кожу насквозь, и тёплая кровь зябко поползла под язык, доводя до приступов рвоты. Но укол боли, как мгновенный разряд тока от дефибриллятора, затронул каждый нерв в теле, выводя из оцепенения. Танхи сжала челюсти крепче, усердно вглядываясь в невидимую точку расфокусированными глазами. Чем больнее будет, тем быстрее приступ истерики отсупит, и она сможет помочь. Ладонь онемела и дрожала от боли, пальцы скрючило судорогой, клыки почти вошли до упора… ещё немного — и схлопнутся челюсти на уже мёртвом ошмётке мяса. Танхи начала отмирать. За стенами шатра паника достигала безумных масштабов. Крики, ругань, приказы, хлопанья крыльев и визги икранов не прекращались ни на минуту, ввинчиваясь в основание черепа, как кол в сухую, неподатливую землю. Шрам вспыхнул и заныл, и пульсирующая боль теперь растекалась по всей голове мучительными приливами, словно в память о тех днях. Тонкий писк оглушил её бесполезное ухо, и Танхи согнулась от слабости и непривычки, схватившись за травмированную половину черепа. Тошнота усиливалась, но желудку нечего было исторгать из себя: она не съела ни крошки с утра и даже не притрагивалась к воде. Всё, что делала Тан все эти утомительные часы ожидания, это снова и снова пересчитывала все приготовленные заранее припасы лекарств и инструментов, трижды вскипятила воду, нарвала стерильных повязок с излишком и не переставала чутко прислушиваться к напряженной тишине в лагере, которая в считанные секунды взорвалась суматохой и тревожными криками о пострадавших. И когда кто-то заметил, что Тифну прилетела без всадника, её накрыло с такой силой, что все предыдущие приступы показались детским плачем. Танхи размазало в месиво на том же месте, на котором она осталась сидеть, застывшая и обомлевшая. Мозг не размышлял слишком долго: решение настигло её со стремительностью спущенной стрелы. И оно было таким инстинктивным и логичным, все равно что моргание или дыхание — всего лишь рефлекс. Взгляд упал на нож. Старые борозды на руках будут ей путеводителем. Нужно лишь продавить сильнее… глубже… Даже если они не сделали цахейлу, она молилась Эйве, что та позволит им встретиться после… Когда Паук ворвался к ней и наспех бросил, что Нетейам несерьёзно пострадал, сейчас придёт к ней и нужно поскорее подлатать его, Танхи всё ещё сидела в той же позе и с тем же взглядом, насмерть прикипевшим к ножу. Он ничего не заметил и выскочил из палатки так же неожиданно, как и вошёл. А что он должен был заметить? Её лицо было спокойно и безмятежно как всегда, косы аккуратно убраны под мягкий, лиловый платок, подаренный девушкой-учёным из людского племени в благодарность за помощь в составлении справочника растений. Руки не дрожали — всегда спокойные и под контролем перед тем, как изгваздаются в чужой крови. Обычная Снатанхи в своём обычным хмуром состоянии в свой обычный день в лазарете. Никто ничего не заметил… Одинокая слеза робко сорвалась с ресниц и мягко пробежалась вниз к подбородку, сорвавшись с обрыва челюсти и разбившись на острых ключицах. Танхи потянулась к ножу, и, когда поток рыданий прорвался с первым задушенным всхлипом, она вонзила острие в землю по самую рукоять. От отдачи тупая пульсация прошлась по костям и мышцам руки, и это было сродни сломленной плотине, позволившей выплакать весь секундный ужас за несколько минут. Когда у порога шатра раздались шаги и разговоры, Танхи наспех перевязала искалеченную ладонь чистой марлей, сплюнула кровь в горячие угли и принялась стирать с лица следы минутного помешательства. Её состояние не выдавало ничего, кроме неестественно красных, воспалённых глаз, но всегда можно было сослаться на недосып и усталость. Ей верили. Или делали вид, что верили. — Tanhì lu yì tìstiyä kxayl nìngay, — чей-то насмешливый голос — кажется, Паука — окончательно привёл её в чувства. Всё-таки заметил. — Nari si, ma tsmukan. Салли вошёл с отсутствующим выражением лица, хмурый и молчаливый. Он заметно сутулился и старался не делать резких движений, но плотно сомкнутые, бледные губы и желваки, играющие на скулах, выдавали усилия справиться с болью. Танхи осмотрела юношу с ног до головы несколько раз, пытаясь вдавить насилу его образ в голову и вытеснить оттуда воспоминания о торчащем из земли лезвии, от которого ещё бегал ледяной озноб по спине и бросало в мелкую дрожь. — Мне сказали, что ничего серьёзного. — Так и есть, — буркнул Нетейам, останавливаясь перед ней в неловком ожидании. — Несколько царапин… Танхи жестом попросила его сесть, и он послушно опустился на землю, подтянув к груди одно колено, в которое уткнулся подбородком. Под её выжидающим взглядом Нетейам нехотя рассказал, что произошло, не углубляясь в детали. Он был зол и разочарован. Очень редкое для него состояние, оттого ещё более непредсказуемое. Он стойко переживал любые неудачи и потрясения, но доходил до точки кипения в крайних случаях, когда кто-то умудрялся его довести. И, видимо, сегодня произошло именно это, раз он упорно отказывался разговаривать и просто мрачно уставился в огонь, контролируя каждое скупое слово, чтобы ненароком не задеть. — По твоей спине будто стадо па’ли потопталось, — в ужасе прошептала Танхи, опускаясь на колени позади него. Она осторожно коснулась неповреждённого участка спины и тут же отдёрнула руку, когда напряжённые мышцы обдало болезненной дрожью. Ран было так много, и все разной степени тяжести, но ни одна из них не была настолько глубокой, чтобы потребовались швы. Но менее болезненными они не становились: кожа сразу в нескольких местах была содрана до мяса, множество точечных гематом от столкновения с каменистой почвой, мелкие кровоточащие порезы от осколков камней и куча пыли и щебня, забившихся в раны. Танхи замутило, когда параллельно в голове эхом проносился его рассказ о том, как взрывной волной его размазало по камням, и он валялся в отключке, пока отец не нашёл его и не вынес на собственной спине. Салли не оправдал ожиданий отца: не удержал брата и подставил их обоих под удар, ещё и так позорно, словно первый раз на вылазке. Он мог не говорить, но Тан поняла всё это по его выражению лица. Нетейам всегда слишком открыт в своих эмоциях, и читать его такого проще простого. Но она промолчала, отвлечённая на свои попытки сладить с навязчивыми мыслями о том, что бы было, если бы снаряд упал на пару метров ближе. Тремор медленно начал овладевать её руками, в которых она нуждалась больше всего на свете. — Ты вечно всё преувеличиваешь. Нетейам весь был пропитан раздражением и пассивной агрессией, но не оставлял попыток взять собственные эмоции под контроль. Юноша опустил голову и, спрятавшись за волосами, прикусил кожу колена, когда Танхи начала шустро и деликатно смывать поверхностную грязь и разводы засохшей крови со спины влажной, горячей тряпкой, стараясь как можно меньше тревожить ободранные царапины. Металлический запах крови раздражал гортань, и ей пришлось дышать через рот. — А ты вечно всё преуменьшаешь. Танхи не собиралась его провоцировать лишний раз и никак не ожидала, что её ответ без всякого язвительного подтекста заставит его взорваться. — Меня уже отчитали и ткнули носом в мои оплошности, я вдоволь наслушался нравоучений отца, матери, бабушки и даже Тифну. Так что, пожалуйста, сделай милость, хотя бы ты избавь меня от упрёков. От неожиданности оцепенение овладело ею. Она медленно отняла уже грязную тряпку от его суматошно поднимающихся в загнанном дыхании плеч. На несколько долгих секунд в палатке трещал только огонь в очаге и шумно сопел Салли. Когда молчание затянулось, он неуверенно повернул к ней голову так, что удалось рассмотреть точёный профиль. Танхи решила опередить его, даже если он и не собирался что-либо ей заявлять после своей впечатляющей речи. — Всё сказал? Нетейам поджал губы и сморщил нос. Кожа на переносице сошлась складками, как у палулукана при оскале, только Салли на неё разве что ещё не рычал. Он прижал уши к голове в негодовании и упрямо отвернулся, проглотив всё, что хотел бы ей высказать. — Всё. Танхи кивнула сама себе и, поднявшись, отошла к очагу, над которым дымился котелок. Салли молча наблюдал за её вознёй, особенно пристально следил за руками, словно ожидал, что она плеснёт в него кипячёной жидкостью. Дурак. — Пей до дна, — Танхи протянула дымящийся сосуд с видом, не принимающим ни единой отговорки, и Салли разумно предположил, что хотя бы сейчас можно воздержаться от пререканий, и послушно принял варево из её рук, подозрительно принюхиваясь. — Хоть одну каплю выплюнешь, и я тебя покалечу. Не задавая вопросов, Нетейам отхлебнул и тут же закашлялся, затыкая рот ладонью в отчаянной попытке не выблевать собственный желудок. Он вытаращился на неё заслезившимися глазами, ожидая объяснений или хотя бы заверений, что ему не нужно допивать это пойло до дна. Танхи очень рада была его разочаровать своим ответом. — Фу, что за дерьмо?! — Fìnaer ftxìvä' lu nìhawng, ha sweylu txon ngal tsat kxivukx nìwin. Её поучительный тон вывел Салли из себя окончательно. Он побагровел на глазах, зрачки хищно сузились до крошечных точек, и всем своим видом Нетейам проявлял твердолобую непокорность. От его прямого взгляда Танхи становилась хуже: её броня дала слабину и впервые треснула в стенах этого шатра. — Нет, давай лучше я выслушаю словесное дерьмо. Мне не привыкать. — Перестань, ты же не ребёнок, — Танхи кипятилась не хуже этого котелка над огнём. Паника медленно подбиралась к ней с распростёртыми объятиями. Ей уже не хватало воздуха. — Просто проглоти эту дрянь. Сейчас же. Они уставились друг на друга с непримиримой решимостью, пытаясь продавить своё мнение в такой мелочи, словно от неё зависела судьба целой планеты. Напряжение между ними нарастало и разбухало, погружая обоих в тягучий, жаркий морок. Адреналин от битвы и адреналин от пережитого минутного кошмарах схлестнулись в один огромный, кипящий комок, который угрожал поглотить их без остатка. Нетейам демонстративно отложил чарку с недопитым отваром, не отводя наглого, вызывающего взгляда, и снова уложил подбородок на острое колено. В его непринуждённой позе читался вопрос: «И что ты сделаешь?» — Мне надо обработать раны. Нужно будет потерпеть. Сидеть перед ним как оголённый нерв, реагирующий на любой раздражитель, было невыносимо. Ей срочно нужно спрятаться от его глаз, иначе слёзы, с трудом высохшие несколько минут назад, вновь окропят её щёки терзающей болью. Без явного согласия Салли Танхи вновь уселась позади него, огорошив внезапностью. Он растерялся и, не зная, что ещё противопоставить, податливо забормотал: — Ладно… Эй! Что ты… — он вздрогнул и выгнулся в спине, растравив несколько засохших на воздухе царапин. Острая, щиплющая мазь разъедала открытые края ран, и те исходили пеной под яростное шипение юноши. Тан упорно продолжала методично выполнять свою работу, не обращая внимание на его болезненные стоны. Она делала, как умела, как поступала всегда: хладнокровно, быстро и уверено. — Танхи, хватит! Ай, больно же! Прекрати! — Хватит вертеться, — Салли увернулся от очередного прикосновения, и пальцы Танхи промазали, пройдясь прохладным, мягким касанием по его рёбрам. Нетейам внезапно резко вздохнул и поджал живот, а после и вовсе замер, как чуткое животное, почуявшее охотника, когда девушка собрала остатки мази с нетронутого, здорового участка кожи. Он почувствовал непривычную дрожь в кончиках её пальцев. Её рука никогда не давала слабину. — Мне больно! — рявкнул юноша, не в силах больше терпеть её мучительные истязания. Нетейам готов был хвост на отсечение дать, что калечить спину было не так больно, как её лечить. — Ты преувеличиваешь. Её издевательское передразнивание уже не шло ни в какие ворота. Нетейам стремительно обернулся и схватил её запястья как есть, перемазанные в лекарстве и мелко сотрясающиеся в нездоровом треморе. — Да что с тобой? Ты ведёшь себя, как… — Как кто? Говори. Она запальчиво перебила его, но Салли уже обомлел и забыл всё, что хотел сказать. Танхи так трясло, что зуб на зуб не попадал. Покрасневшие глаза заволокло пеленой слёз, да таких крупных, что он не мог понять, как они ещё держатся за границей ресниц. — Ты дрожишь. — Пусти меня, — Танхи дёрнула руками, которые он всё ещё сжимал, и сморгнула, наконец, влагу, от которой слиплись в тонкие иголки её длинные ресницы и заблестели впалые щёки. — Почему ты дрожишь? Нетейам притянул её ближе и попытался поймать взгляд, который она суматошно прятала. Смотрела куда угодно, но только не на него, и плакала одними глазами, а лицо будто окаменело — ни одна мышца не дёрнулась. — Пусти, сказала! Я позову Кири, она поможет… Её грудь сотрясалась в бесполезных попытках глотнуть воздуха. Она уже ничего перед собой не видела: зрачки остекленели и бешено цеплялись за всё, что находилось на виду, как у загнанного животного. Маленькие ладони сжались в кулачки с такой силой, что хрустнули суставы фаланг. Салли схватил её лицо, сжав щёки, и насилу заставил посмотреть на себя. Она глядела, но не видела его, а на глубине золотых радужек — панический ужас. — Посмотри на меня. — Я не смогу… не смогу… — её лепет был абсолютно бессмысленный, она не понимала, что говорит и с кем. Танхи превратилась в огромный комочек предельного напряжения, который зациклился на одной единственной цели: сделать спасительных вздох неслушающимися лёгкими. — Танхи, посмотри на меня сейчас же! — ему пришлось накричать на неё и встряхнуть, чтобы вернуть хоть какую-то осознанность во взгляд. — Дыши. Повторяй за мной. Нетейам прижался к её лбу своим и медленно, размеренно дышал, опаляя её обезвоженные губы горячим прикосновением. Её суматошные, неконтролируемые рывки агонизирующих лёгких почти довели до обморока. Она начала вторить ему только с третьей попытки — сначала неуверенно, потом смелее. — Вот так. Молодец. Её рассудок по крупицам выбирался из забвения с каждым сделанным вдохом. Лёгкие перестало разрывать так, будто им мало места в груди. Танхи начала осознавать, где она, начала чувствовать что-то, кроме стеснения в грудине и страшного ощущения сдавливания, словно само пространство сжимало её со всех сторон в кровоточащий свёрток из мяса и костей. Боль во внутренних сторонах ладоней, которые она пронзила ногтями до кровавых лунок, — первое, что ударило по ней. Тан еле-еле разжала кулаки, всхлипывая от занывших в онемении пальцев, к которым постепенно возвращалась чувствительность. Нетейам всё ещё прижимался к ней и, когда она неосознанно отвернулась, потёрся лбом и переносицей об её щёку, ещё влажную и горячую от слёз. — А если бы тебя задело сильнее? — сиплый голос лишь отдалённо напоминал её родной. Танхи поморщилась, смачивая горло слюной. От чрезмерного дыхания с открытым ртом у неё пересохли губы, язык и нёбо. — Всё хорошо, — успокаивающий шёпот растёкся теплом на мочке её уха, и Танхи повела головой, прижимаясь уголком челюсти к теплу его губ. — Если бы шрапнелью? — Всё хорошо, — тот же тон, та же осторожность и то же прикосновение к чувствительной мочке, от которой вниз по загривку разбежалась стайка мурашек. — Если бы тебя чем-нибудь завалило? Землёй, снарядами, обломками, телами? Если бы отец тебя просто не нашёл? Танхи закашлялась, сбивая налаженный темп дыхания, и испуганно прижала ладонь в горлу, будто боялась, что чья-то невидимая рука схватит глотку в мёртвом захвате. — Я же здесь. Дыши со мной. Чувствуешь? — Нетейам аккуратно отстранил её ладонь от горла и приложил к своей груди, над сердцем. — Бьётся. Твоё должно так же. И, будто этим возможно было утихомирить её собственное сердце, Салли положил свою ладонь под ключицами Танхи, туда, где оно жалобно трепыхалось из последних сил. «Моё бы остановилось в ту же секунду, как застыло бы твоё» — а вслух только болезненный всхлип и её непослушные пальцы, прижавшие его большую, тёплую руку покрепче к груди. — Я жив. Я вернулся, не так ли? Я всегда буду возвращаться к тебе, — кончик его носа ласково потёрся о её собственный, неприлично мокрый и шмыгающий. Он задевал ямочку над её губами, пока говорил, так ненавязчиво и мимолётно, что Танхи невольно подалась ему навстречу. — У тебя ведь две левые ноги, и обе не из того места растут, как ты без меня будешь? Его пальцы зарылись в её косы, смахивая развязавшийся платок на затылок. Нетейам осторожно поменял положение, становясь на колени, и теперь возвышался над ней, откидывая голову Танхи назад. Её губы невольно распахнулись, ловя жар его неровного дыхания. — Всё хорошо, не реви, — его голос — пьяное наваждение от дурманящих курительных трав, тягучий, мягкий, мурлыкающий. Он ласкал её одними только словами, словно руками — тело. Танхи вновь бросило в дрожь. — Я не собираюсь умирать, пока не сделаю одну вещь. — Какую? Салли обвёл большим пальцем светлый шрам на верхней губе, спустился на нижнюю и оттянул её, обнажая ровный ряд белых зубов. Он пил её дыхание, будто не сам же его возвращал ей минутами ранее. Его глаза топили её в такой отчаянной потребности, что кажется, будто очередного отказа он не вынесет и не примет. Танхи вдруг осознала, что это тот самый взгляд, который Нетейам подарил ей много лет назад на Унилтарон перед тем, как ядовитое жало впилось в затылок. — Уверена, что хочешь знать? — вопрос как его последняя снисходительная попытка дать ей возможность в очередной раз улизнуть, но ход нечестный. Он знает, что у неё больше не получится. Салли замуровал последние лазейки, когда подхватил её затылок, коснувшись кончиками пальцев основания её косы. Танхи задохнулась от откровенности этого прикосновения. Была бы она перед ним нагой, и то бы это не ощущалось даже наполовину так же остро и трепетно, как это мимолётное поглаживание. Танхи смотрела ещё с секунду: в ладонь ей билось его обезумевшее сердце, на губах оседал жаром отголосок его жизни, а в глазах теплилось ожидание и обещание отдаться ей всем своим существом, как он есть. Её броня с треском ломалась там же, где создавалась на протяжении многих лет, и её беззащитная, пугливая, изголодавшаяся душа сдалась ему с дрожащим «хочу» на кончике языка. Тёплый, мягкий рот обрушился на неё со всем таившимся жаром и вожделением. Его язык разомкнул её податливые уста и скользнул между ними, слизывая сладость вперемешку со вкусом крови, осевшим на зубах, и это такая ядрёная смесь, что Салли застонал ей в рот. В этом вся Танхи: нежность в противовес жестокости внешнего мира. Он её ломал, а она стояла стойким прутиком камыша в страшную непогоду. И Нетейам всю эту защиту хотел с неё содрать, чтобы осталась только нежная, хныкающая, горячая сердцевина. Он разорвал их губы с мягким, влажным причмокиванием и, потянув разомлевшую девушку к себе на колени, стал судорожно целовать её щёки, глаза, лоб, нос, подбородок, свод челюсти и под ним, в уязвимом углублении, где дрожал пульс. Её робкий стон затерялся в его косах, в которые Танхи уткнулась лицом, пока он вылизывал её шею. Его хвост своенравно обвился вокруг её тонкой голени. Нетейам непроизвольно цеплялся за неё всем телом, будто она могла сбежать, если бы он ослабил хватку. Его рот поднялся по тому же пути вверх в открытом поцелуе и приник к тонкому шраму, который мучил юношу с тех пор, как он оставил его ей. Салли не мог его стереть, но мог зацеловывать до тех пор, пока нежность не затмит воспоминания о боли. Он сжал в зубах её губу и оттянул, отчего Танхи вздрогнула и неаккуратно впилась пальцами в израненные плечи. Даже это было приятно. Томная дрожь пробежалась вдоль позвоночника вниз, в самый жар, и его руки и хвост стиснули её хрупкое, податливое тело с большей силой, так, чтобы чувствовать, как её подтянутый живот и мягкая грудь прижимаются к нему. Он ощущал, как веснушки на её коже обжигали его своим ледяным светом. Когда-то они хотели пересчитать их все. Теперь Салли отыскал бы и пометил каждое пятнышко на её теле собственными пальцами и губами. Он бы заласкал шрамы на её запястьях и бёдрах, если не смог уберечь от них. Танхи трепетала в его руках, пока он гладил грубый рельеф старых рубцов на ляжках и подрагивающий живот, втягивая её неуверенный язык в свой рот. И в эту секунду все годы ожиданий, бессонных ночей, мучительных мыслей и болезненного томления оправдались в её объятиях и горько-сладких поцелуях, отдающих привкусом слёз, крови и безысходности.