Традиции (не)подлежат забвению

      Огни гавани видны издалека; в праздник – особенно. Вспоминая, Тарталья жалел, что не увидит этого снова. Последняя их с Чжун Ли встреча выдалась, мягко говоря, не из приятных. Хуже всего было то, что они даже не смогли поговорить напоследок, объясниться. Хотя Чайльд и не был уверен, что слушал бы хоть какие-то оправдания Моракса. Самолюбие настаивало на том, что его обвели вокруг пальца, тем самым оскорбив как Предвестника и как Тарталью лично. С другой же стороны проснулась совесть, которую, Чайльд верил, он давно утратил. Их встреча изначально была основана на лжи, его лжи. Но всё ли после было ложью? Думать об этом не хотелось. Думать об этом было неприятно – где-то под рёбрами, где у простых людей находится душа, отдавало холодом и пустотой. Чайльд убеждал себя, что это из-за проваленного задания. Позорно сбегая из Ли Юэ, даже не оборачиваясь напоследок, Тарталья твердил себе – это вовсе не из-за личной обиды. Он один из Предвестников – бесстрашный, неотвратимый, смертоносный. Он не может чувствовать обиду. Не должен.       Чжун Ли было проще. Чжун Ли убеждал себя, что ему было проще. За все годы, проведённые на этой земле, ему уже и не упомнить, сколько раз он становился свидетелем предательств. И сколько раз подвергался им сам. Он видел, как люди разрушают мечты друг друга и свои собственные, нарушают негласные контракты, составленные ранее по собственной воле, разбивают чужие сердца. Он был спокоен – сердце из камня не разобьётся, сколько усилий не приложи. Как же не вовремя он решил от него избавиться. В смертном человеческом теле место несокрушимого заняло обычное сердце, из плоти и крови. И вот оно уже было непозволительно хрупким. Но Чжун Ли закалён временем и самим миром, ему привычны все хитросплетения судьбы, и едва ли этот мир ещё сможет чем-то удивить великого бывшего архонта. И человеческое сердце сможет к этому приспособиться. Иначе никак.

* * *

      И всё же Чжун Ли не мог не радоваться, видя счастливые беспечные лица людей вокруг. Праздник был важен для каждого из них лично – для детей и взрослых. Это традиция, которая не поддавалась изменчивому течению времени. Можно было усомниться в чём угодно, и Чжун Ли с насмешкой думал: если бы у него спросили, что более вероятно сохранит свою важность спустя годы – мора или Праздник морских фонарей – он бы засомневался. Засомневался в пользу Праздника. Иногда, слушая его размышления за чашкой горячего чая, Ху Тао с весельем утверждала, что он в последнее время "совсем размяк". Чжун Ли невозмутимо отвечал, что ей кажется, всерьёз раздумывая об этом позже в одиночестве.       В этом году Праздник казался особенным, не только из-за обновлённой программы (хотя фестиваль "Многоцветье" всё же сыграл свою важную роль). Новые лица мелькали тут и там промеж жителей Ли Юэ, дополняли смехом многоголосую симфонию, заряжали новой энергией. Чжун Ли неспешно прогуливался по гавани, любовался пышно украшенными улочками и террасами, и всё не мог понять, что в этом празднестве он опустил. Вот Ху Тао и Синь Янь зажигают, в буквальном смысле, на праздничной сцене, и Лунный Фонарь неизменным атрибутом сияет за их спинами. Вот за столом о́ни играет в карты со своим новым приятелем из Сумеру и, судя по всему, беспощадно проигрывает. Иначе бы он не вопил так громко, швыряя на стол карты и хватаясь за голову. До этого была замечена магистр Мондштадта, направлявшаяся в сторону террасы, а ранее днём Чжун Ли случайно услышал разговор Нин Гуан о подготовке встречи с "гостьей из края свободы". Куда ни глянь – праздник в этом году был даже куда насыщеннее, чем ранее. Чего только стоила идея Ху Тао с этим незапланированным ужином. Чжун Ли мог только представлять, как юная управляющая угрожала приглашала всех собравшихся гостей. Однако, её старания однозначно окупились. Неутихающий смех с лихвой это подтверждал. Проникновенные тосты и запах изысканного чая навевали на Чжун Ли воспоминания о давно минувших временах, когда он вот так беззаботно отдыхал в кругу друзей. Имена многих из них мир уже и не вспомнит; это, безусловно, не могло не омрачать тёплые воспоминания. Но Чжун Ли твёрдо знал – никто из них не забыт, пока он ещё жив. В его памяти они будут сиять золотом.       Воспоминания уносит свежим прохладным ветром, ворвавшимся в двери. Но они возвращаются тут же, с вошедшим в помещение гостем. Чжун Ли прячет едва заметную ухмылку за чашкой чая; неожиданный, но явно не неприятный сюрприз. Кажется, он не зря вспоминал о прошлом. Венти улыбается всем дружелюбно, бросает на старого знакомого короткие, незаметные остальным, взгляды, и тут же присоединяется к беседе. В добром настроении заканчивается вечер и приходит пора прощаться. Пока Ху Тао провожает своих приятелей, Чжун Ли решает оставить Сяо и Путешественника наедине; он знает, что так будет правильно. Всё в этот вечер проходит правильно. Но чего же тогда не хватает?       Чжун Ли оглядывается, заприметив неподалёку чайную лавку, где он любил посидеть с чашкой ароматного чая. Посидеть, слушая нескончаемые истории Тартальи за чашкой ароматного чая. Кажется, одну традицию Праздника в этом году придётся нарушить. Похлопав по карманам в поисках моры и не обнаружив ни единой монеты, мужчина решил всё же не отказывать себе в маленьком удовольствии и заплатить позже. В конце концов, ему было не впервой.       – Здравствуйте, господин Чжун Ли, – приветственно улыбается хозяин лавки. – Счастливого Праздника морских фонарей!       – Счастливого Праздника морских фонарей, – кивает в ответ Чжун Ли, присаживаясь за столик.       – Вам как всегда?       Его предпочтения здесь уже давно известны. Ещё бы, в былые времена они с Тартальей проводили здесь едва ли не каждый свободный вечер. За то время Чжун Ли ни разу не изменил своему выбору: травяной насыщенный чай со сладковатым вкусом и чуть терпким послевкусием. Но его удивляло, что владелец лавки запомнил это; казалось, те вечера прошли так давно.       – Боюсь, мне придётся заплатить в следующий раз.       Что ж, это тоже было своего рода традицией.       – О, нет-нет, Ваш заказ уже оплачен, – поспешил заверить мужчина, ставя на стол чайную посуду и уже заваренный чай. Очевидно, он был приготовлен как раз перед приходом посетителя. Но что всё это значит?       – Кем "оплачен"?       – А, тот молодой человек, с которым Вы приходили раньше.       Чжун Ли замер. Владелец лавки продолжил.       – Он зашёл как раз перед Вами. Сделал заказ и оплатил его, сказав, что Вы сейчас подойдёте. Признаться, я даже не поверил сразу, так давно Вас не было. Но стоило ему уйти, как я увидел Вас неподалёку. А Вы, что, разминулись с ним? Господин Чжун Ли, всё в порядке?       Чжун Ли больше не слушал. Тарталья в городе? Он следил за ним? Но как это вообще возможно? Пробрался незамеченным мимо миллелитов? И каковы его мотивы?       – Господин Чжун Ли, чай остынет...       Растерянное лицо владельца лавки возникло перед глазами.       – Кажется, я немного задумался, – заговорил, наконец, Чжун Ли, потянувшись к чашке. – Вы правы, мы с ним разминулись.       – Ах, вот оно что, – всплеснул руками мужчина. – Не беда. Ночь длинна – вы ещё обязательно встретитесь.       "Вот только что эта встреча принесёт?" – думал Чжун Ли, глядя на отражение ночного неба в своей чашке.

* * *

      Конечно, Тарталья думал, что Чжун Ли придёт на их место. Он не был уверен на сто процентов, но определённо в это верил, чувствовал. Чувства его не подвели.       Наблюдая за старым знакомым из тени деревьев, Тарталья чувствовал себя не только предателем, но ещё и шпионом. Со стороны это выглядело именно так, но на деле он просто не смел подойти ближе и выдать себя. Он не был уверен, как отреагирует Чжун Ли. Видеть в знакомых глазах отвращение не хотелось. Даже думать об этом было гадко. Гадко, чтобы не сказать "больно". Чайльд ведь едва не разрушил его дом, его родной город. Поступи так кто-то с ним самим – и наглец не прожил бы и пяти минут после подобной мысли. Проверять на себе, как отреагирует архонт (и пусть, что бывший) этих краёв, Чайльду не хотелось. Поэтому, простояв в тени, пока Чжун Ли не покинет лавку, Тарталья и сам отправился прочь. Раз уж он здесь, стоило насладиться красотами гавани сполна.       Песок на берегу был влажным, но ещё не остывшим. Он тихо скрипел под подошвой, слегка проседая под весом тела. Тарталье здесь нравилось; неспеша шагая у кромки воды, он непроизвольно вспомнил тот раз, когда ему удалось вытащить Чжун Ли на прогулку к отмели Яогуан. Чайльду очень понравились звёздные ракушки, которые изредка попадались им на песке. В какой-то момент он даже почувствовал себя охотником – таким редкими они оказались и так сложно было их отыскать. За некоторые даже приходилось сражаться со слаймами. Тарталье это было только в радость – он никогда не пасовал перед дракой (не говоря уже о том, что часто сам являлся инициатором). Чжун Ли беспечно следовал за ним, босыми ногами шагая по мелководью. Внимание упрямо цеплялось за поистине детский восторг на чужом лице. Чжун Ли удивлялся, как такое простое занятие может вызывать у человека столько радости. Но если бы он спросил у самого Чайльда, ответ бы его поразил: "это всё потому что ты рядом".

* * *

      Остаток этого вечера, плавно переходящего в ночь, Чжун Ли решил посвятить воспоминаниям. Покинув чайную лавку, он, недолго думая, отправился на берег гавани, к самой воде. Когда-то он научил Чайльда, что именно оттуда лучше всего видны морские фонари, парящие в небе – свет огней гавани здесь был совсем неярким, иногда его с лёгкостью затмевало сияние луны.       Ночное небо было щедро усыпано мерцающими звёздами; они напоминали Чжун Ли о тех бессонных ночах, которые он проводил с Тартальей. Он читал Чайльду свои любимые книги, по памяти рассказывал историю, создание которой застал сам, заваривал для них обоих чай. В маленькой уютной комнате, где их никто бы не стал искать. Под одной крышей, за одним чайным столиком. Дома. Тарталья слушал его внимательно как мог, следил исподлобья сонным взглядом, то и дело проваливаясь в сон. Он рассказывал Чжун Ли о тонкостях устройства этого мира с точки зрения человека, о бесконечных сражениях, о "шуточных" (никто из них, по правде, так не считал) планах сразить целый мир. Чжун Ли внимательно его слушал и пил сладковатый чай с терпким послевкусием.       Иногда, когда сама луна пряталась за небосвод, не осмеливаясь подслушивать их разговор, Тарталья говорил об ином будущем. О том, где оставил бы всё на свете, забыл службу, Царицу и прошлое (но только не то, которое красной нитью было пронизано воспоминаниями о Чжун Ли). Забыл и отправился бы с Путешественником, куда глаза глядят. Он бы скупал сувениры с каждого нового региона, чтобы потом привезти их Чжун Ли. Писал бы ему письма, как можно чаще, чтобы обмануть себя, будто Чжун Ли совсем рядом, слушает внимательно его новые истории. Он бы делал фотографии, огромное множество фотографий, и отправлял бы их вместе с письмами. Или нет. Поставил бы перед собой главную цель своей жизни – вытащить Чжун Ли из города, прочь от Ли Юэ, и повидать этот мир вместе с ним. Если бы понадобилось, Тарталья пошёл бы к само́й Госпоже Управляющей, выпрашивать для Чжун Ли отпуск. Если бы понадобилось, сражался бы с Чжун Ли до изнеможения (своего или его), пока тот не согласится на его идею. Если бы понадобилось, отдал бы всю мору этого мира, чтобы спокойное выражение лица сменилось едва уловимой улыбкой. Если бы понадобилось, отдал бы и жизнь впридачу. Если бы не "если бы".       Воспоминания накатывали, словно прибрежные волны. Чжун Ли вынырнул из них, только когда увидел на берегу человека, одиноко сидящего на прибрежном камне. Чжун Ли нахмурился, ступая вперёд.       – Мы наблюдали за ними отсюда в прошлый раз, – Чжун Ли возводит взгляд на поодинокие пролетающие фонари.       Чайльд вздрагивает от неожиданности, услышав за своей спиной голос. Он по привычке тянется за луком, но, обернувшись, сразу узнаёт обладателя голоса. Рука повисает в воздухе, а затем медленно опускается, так и не достигнув оружия.       – Сяншэн?       – Здравствуй, Чайльд.       Они долго стоят лицом к лицу, не произнося ни слова. Тарталья, вопреки своим опасениям, смотрит мужчине прямо в глаза. Его всегда восхищало, какими холодными они могут быть, если Чжун Ли это понадобится. Как, например, сейчас – Тарталья смотрит в эти глаза, переливающиеся жидким золотом, и не видит в них ничего – ни любви, ни ненависти, ни жалости. Лицо Чжун Ли и сам он весь походил на высеченную из камня статую; точь-в-точь его Статуя Семи.       Внутри всё холодело, словно Тарталья оказался снова в родных краях, и в то же время пылало, будто он сгорал заживо. Возможно, он сгорал на самом деле – от недосказанности, неизвестности, усталости. От безуспешных попыток сбежать от самого себя, от неприятной, мешающей правды. Правды, что с такой лёгкостью разрушала все выстроенные им маски и баррикады. Он так устал бежать; наверное, поэтому и стои́т сейчас неподвижно, всё не отводит взгляд голубых печальных глаз. Молчание становится физически невыносимым; не меньше, чем неозвученные мысли, которые эту тишину норовят прервать.       – Хватит, – надрывно шепчет Тарталья, опуская голову. Затем поднимает резко, и глаза его пылают праведным гневом, болью и яростью; на себя самого или на него – Чжун Ли не берётся думать.       – Хватит смотреть на меня, как на незнакомца! – голос срывается. – Словно ты меня не знаешь.       – А разве я тебе знаю? – без единой эмоции произносит Чжун Ли, складывая руки на груди.       "Разве я знаю тебя настоящего?" – имеется ввиду, но звучит предельно честно, за гранью дозволенного. Поэтому остаётся невысказанным. Он уверен, что Тарталья поймёт всё сам. Тарталья понимает, и это понимание оглушает его, как удар из-за спины. Удар в спину.       – Скажи мне, Чайльд, разве я тебя знаю? – выражение лица Чжун Ли меняется, он смотрит испытующе, выжидающе. Пытается добраться до души.       – Кто был тот рыжеволосый парень с лучезарной улыбкой, способной затмить солнце, и глазами, полными печали одинокой луны? Кто был тот парень, с детским восторгом собиравший звёздные ракушки у мелководья? Кто был тот парень, с нетерпением ожидавший моих новых вечерних историй? С кем я любовался ночными красотами Ли Юэ, огнями гавани и россыпью созвездий? Чьи истории о далёком снежном крае я слушал с интересом, представляя каждую мелочь, словно наяву? Кто рассказывал о будущем, том самом будущем, которого так страстно желал? Кто научил моё человеческое сердце...       " кто научил моё человеческое сердце любить?"       Голос подводит, срывается, и завершение фразы тонет в гнетущей тишине. Глаза Чайльда, как и его собственные, отливают болью. Чжун Ли продолжает:       – Какой ты – настоящий? Одиннадцатый Предвестник – Тарталья? Служащий Её Величеству Царице – Чайльд? Или Аякс? Аякс, которого, я думал, что знаю – с самой светлой улыбкой из всех, заразительным смехом и глазами, с глубиной которых не сравнится ни единая река Тейвата. Кто был со мной всё это время: Предвестник, Агент или мой Аякс?       "Мой Аякс" режет слух, острым окровавленным ножом полосит по сердцу и заставляет задыхаться. Кто знает, кому от этого больнее: Чайльду, сполна осознавшему цену своей лжи, или Чжун Ли, что сумел через тысячелетия пронести своё каменное сердце невредимым, а новое – человеческое – не уберёг.       Чжун Ли выдыхает, обессиленно опустив руки. Кажется, он высказал всё, что накопилось с последней их с Чайльдом встречи; был даже слишком откровенен, за что мысленно себя порицал. Но если Тарталье хватило наглости и смелости заявиться в Ли Юэ после всего, что он натворил, то пусть найдёт в себе силы ответить.       Чайльд отчаянно пытался унять дрожь во всём теле; он не знал, что сказать. Сбежать от Чжун Ли в прошлый раз было проще простого – оставить между ним и собой стену из недосказанности, вычеркнуть из мыслей и не возвращаться к воспоминаниям (и пусть два последних пункта было проще представить, чем сделать). Сбежать от Чжун Ли сейчас невозможно; даже если захочет, ноги всё равно словно окаменели. Будто само его тело противится, не позволяет уйти. Требует остаться и объяснить. Беда только, что вопреки хвалёной красноречивости, Тарталья совершенно не умел объясняться перед теми, кого ранил.       – Это всего лишь я, – пожимает плечами он с таким тоном, словно это должно всё объяснить. – Ребёнок, потерявшийся однажды в темноте и так и не сумевший из неё выбраться. Помнишь, ты сам однажды сказал мне это? Когда я осознал, как запутаны дороги, по которым я иду. Когда я терял самого себя – в круговороте мыслей, целей и ожиданий. Когда... Когда я просыпался от ночных кошмаров, скованный страхом и паникой, ты был рядом и говорил мне: "всё в порядке, Аякс. Это просто сон, а ты – просто человек, с которым этот мир обошёлся непозволительно жестоко". Я помню это наизусть и сам вряд ли сумел бы сказать лучше.       Я не знаю, кем я остался в твоих воспоминаниях. Не знаю, кем выгляжу в твоих глазах сейчас. Но для тебя я – просто я. Всё тот же Аякс, которого ты помнил, но теперь я чувствую себя ещё более потерянным. Потому что то, к чему я стремился, оказалось хрустальным за́мком, рухнувшим от легчайшего прикосновения. А когда я оглянулся, чтобы вернуться к тому, что мне действительно... кто мне действительно дорог, то понял, что возвращаться больше некуда. Я ошибся. Облажался. Я был неправ. Я могу повторять это до конца своей жизни, если бы это хоть что-то изменило.       Тарталья сокращает расстояние между ними – идёт медленно, осторожно, боясь оступиться. Чжун Ли стоит неподвижно, не сводя с него глаз. Он и так уже сделал свой первый шаг, сотню первых шагов ему, Тарталье, навстречу. Теперь очередь Чайльда.       – Я не думал, что смогу с тобой увидеться, не надеялся. Но всё равно как наивный идиот отправился в ту чайную лавку. Мне хотелось верить, что ты придёшь. И когда я действительно увидел тебя там, мне на секунду показалось, что всё снова как прежде, и не было этого чёртового времени между нами. Что я могу просто выйти из тени и пойти навстречу, а ты встретишь меня своей привычной улыбкой, едва завидев издалека. Но это ведь не так.       Чайльд отворачивается, растерянно пожимая плечами, смотрит на воду, сверкающую в огнях ночной гавани. Ему нужно отвести взгляд от чужих глаз, от лица, черты которого уже стал забывать – иначе не сможет сдержать слёз. Где-то вдалеке слышно запоздалые залпы салютов.       – Это мой шанс сказать тебе правду, – снова начинает Тарталья, собравшись с мыслями. – Ты сказал, что не знаешь меня. Не уверен, что знаешь меня настоящего.       "Конечно же, он понял правильно", – думает Чжун Ли, глядит в полные застывших слёз глаза, и сам сдерживается из последних сил. Не говорит ничего, но верит каждому слову. Видит насквозь.       Тарталья глубоко вдыхает; обычно так делают перед прыжком с обрыва, когда знают, что это последний вздох или...       – Я люблю тебя. Прости, – на выдохе произносит Чайльд, подаётся вперёд и оставляет на губах Чжун Ли быстрый смазанный поцелуй.       "Человеческое сердце способно на многое; любовь – одна из его заслуг", – думает Чжун Ли, чувствуя, как по щеке неспешно скатывается слеза.       – Можешь ругаться, злиться, да хоть вызови меня на бой, мне всё равно, – голос Чайльда дрожит и мечется между шёпотом и сорванным криком. Тарталья со злостью вытирает рукавом стекающие по щекам слёзы. – Только прошу, пожалуйста, поверь мне. Лишь в этот единственный момент, когда я честен с тобой, как в последний раз, прошу, поверь мне, я...       Он тихо охает, когда Чжун Ли обнимает его, мягко прижимая к себе. Тарталья слышит, как бешено стучит сердце мужчины под слоями тёмных одежд. И собственное отдаёт гулом в ушах, словно сейчас проломит рёбра.       – Я верю, – шепчет Чжун Ли, прижимает ещё ближе, почувствовав дрожь в чужом теле.       С самого раннего детства отец учил Тарталью, что мальчикам плакать не положено. Мама как могла старалась смягчить суровые поучения, но итог оставался неизменным. Тарталья не помнил, когда плакал в последний раз. До сегодняшнего вечера. Он стоял в объятиях Чжун Ли, удерживаемый его крепкими руками, и рыдал, как ребёнок, со всей силы цепляясь пальцами за ткань на его спине. Чжун Ли готов поспорить, что никогда не плакал вовсе; будучи Мораксом, он был слишком самоуверен и непреклонен для этого. Ставши человеком – уже повидал всё, что могло бы вызвать у него самые сильные чувства. Но сейчас слова Аякса набатом звучали в голове, сам парень лихорадочно дрожал в его руках, всхлипывая и хватаясь за него, как за спасительную соломинку. А Чжун Ли чувствовал, как по щекам одна за другой бегут слёзы.       Издали доносились залпы поодиноких салютов. Луна светила над головами, соревнуясь с главным украшением гавани, а звёзды мелко мерцали на небесном полотне, желая отделить себя от, казалось, застывших в небе морских фонарей. Двое людей, так глупо едва не потерявшие друг друга, стояли в этом свете, никак не решаясь разорвать объятия. Словно, сделай они это – и всё исчезнет: честные слова, горячий шёпот, сбивчивое дыхание, что ощущалось кожей. Будто и не было ничего.       Проходит некоторое время, прежде чем Тарталья, наконец, успокаивается. Его дыхание постепенно выравнивается, а слёзы на щеках высыхают, пока Чжун Ли методично гладит его по волосам, второй рукой приобняв за спину.       – Я скучал, – шепчет на ухо бывший архонт, опустив голову ему на плечо. Тарталья отстраняется, обрамляет лицо Чжун Ли руками, проводит мягко пальцем по щеке. Мужчина жмурится, неосознанно подаётся вперёд. Открывает глаза, всматривается внимательно, и замечает наконец в глазах напротив отражение всех звёзд Тейвата разом. И бескрайний небосвод беспощадно проигрывает этому взгляду в красоте.       – Я тоже так по тебе скучал, – впервые за вечер лучезарно улыбается Тарталья, и Чжун Ли чувствует в груди странное тепло, разливающееся в районе сердца и постепенно обволакивающее всё тело. Он уверен, что этого тепла хватит на них обоих даже в самую холодную и непроглядную ночь.       В абсолютной тишине они возвращаются в город. Чжун Ли чувствует себя странно и ново, будучи вынужденным красться гаванью родного Ли Юэ – зная репутацию Чайльда, попадаться на глаза миллелитам им лучше не сто́ит. Можно только представить, как Тарталья пробирался сюда ранее. При мысли об этом на лице мелькает озорная улыбка – Чжун Ли становится действительно смешно, и он списывает это на переизбыток таких привычных человеку, но всё ещё новых для него эмоций.       Тарталью же, видимо, их положение вовсе не заботит. Так полюбившаяся Чжун Ли улыбка не сходит с его лица с тех пор, как они покинули берег.       – Твоя улыбка сейчас может затмить само солнце, – замечает Чжун Ли, переплетая их пальцы.       – Это всё потому что ты рядом, – наконец произносит Тарталья то, что отчаянно жаждал сказать ещё так давно. Чжун Ли удивляется лишь на секунду, а потом уголки губ снова тянутся вверх в привычной полуулыбке .

* * *

      Когда Чжун Ли закрывает за ними входную дверь своего дома, Тарталья, наконец, ощущает, как сильно он устал; долгое путешествие, дальняя дорога, постоянные попытки не попасться на глаза Цисин либо ещё кому. Встреча с Чжун Ли, а заодно и со всеми своими забытыми эмоциями была последней каплей. Он понимал, что и сюда-то добрался на чистой эйфории, смешанной с адреналином. Было похоже на опьянение, вот только последствия куда приятнее.       – Думаю, тебе не помешает отдых, – Чжун Ли аккуратно подталкивает замершего на пороге Чайльда вглубь комнаты, невесомо перехватывает его руку и ведёт дальше. Тарталья с абсолютным отсутствием грации сваливается на кровать, едва не стонет от удовольствия. Когда он начинает ёрзать в попытках умоститься удобнее, край кровати рядом с ним проседает под весом чужого тела. Чайльд удивлённо смотрит на прилёгшего рядом Чжун Ли, сонно моргая. Тот лишь тихо хмыкает, притягивает парня ближе, укладывая его голову себе на грудь и начинает методично перебирать короткие рыжие пряди.       – Я помню, как плохо ты спишь временами, – коротко объясняет он, укладывая вторую руку на спину Тарталье. Тот лишь блаженно выдыхает, прижимаясь ближе. Хочется касаться каждым миллиметром кожи, наверстать упущенное время, уйму упущенного времени. Хочется бесконечно слушать мерное дыхание и тихий стук сердца, чувствовать в коротких, но всё же спутанных ветром волосах тёплые мягкие пальцы, хочется замереть на месте и больше никуда и никогда не уходить из этого маленького, известного только им убежища.       – Мне столько нужно тебе рассказать, – на грани сна бормочет Тарталья, из последних сил удерживая глаза открытыми.       – Мне тоже, – едва слышно соглашается с ним Чжун Ли, – но всё потом. Для этого у нас будет завтра. И послезавтра. И ещё много-много дней спустя.       – Обещаешь?       – Обещаю.       Чжун Ли, хоть и бывший, но всё же архонт. В народе его называли архонтом контрактов. Он жил в городе контрактов, был его основателем. Он ни за что на свете не нарушит обещания, которое сам дал.