ниоткуда с любовью

существует три явления, на которые можно смотреть бесконечно: капающая вода, горящий костёр и отражающий солнечные лучи снег, который покоится на елях того леса, пройти через который не представляется возможным. они с Верой пытались. дважды. второй раз оказался своего рода фатальным, потому что доказал, что прямой дороги из этого принудительного новообретенного "дома" нет. или же она известна только его старожилам, которые не сильно стремятся делиться такой информацией. — эй, Зверь, долго там мёрзнуть собираешься? — крик издалека заставляет обернуться, а уже призывно машущие руки Ротмистра не оставляют надежды на возможность его проигнорировать. — и что теперь будет? — Николай вопрос задаёт ещё на подходе, чтобы на корню пресечь разговоры об этом Лапси, с упоминания которого стремится начать диалог каждый, решающий заговорить с "новенькими". — ничего не будет, — Ротмистр, который не только каждым своим словом, но и всем своим видом демонстрирует смирение с этим "фактом", кидает изучающий взгляд сверху вниз, останавливаясь на глазах. будто хочет убедиться, что все его короткие тезисы восприняты и аккуратно сложены на полочках в голове, снеся всё то понимание мира, с которым Николай жил всю свою жизнь, — живи как все и привыкнешь. "а если я не хочу _как все_?" мысль загорается в глазах за место того понимания, на которое рассчитывал Ротмистр. Николай ближе подходит. ещё шаг — и можно будет носом в чужую грудь уткнуться, но за место этого он упирается в эту самую грудь руками. хочет схватить мужчину за ворот пальто, вытрясти правду, может, повезёт как во время поединка, когда прозвище "Зверь" получил. он видит, как Ротмистр нарягается, и у того в глазах насмешливо-опасный огонёк появляется, так что Николай лишь складывает руки на подобие молящего жеста, пальцы к своему подбородку прислоняя. — мне нужно вернуться.. домой как-то попасть надо, — говорит твёрдо, уверенно, словно эта произнесённая фраза действительно что-то изменить может, — есть же? хотя бы один способ с этого острова убраться? — на вопросы ни твёрдости, ни уверенности не хватает, голос срывается на моляще-просящий, потому что действительно важно узнать, хоть за малейший проблеск надежды зацепиться. ведь в том мире всё: чего он достиг, чего хотел достигнуть и чего смог бы. так глупо утеряно. — вряд ли, — ответ уже не то абсолютное "нет", которое звучало вначале, и только у Николая в глазах появляется что-то похожее на понимание этого полунамека, как Ротмистр продолжает, — но у благородного человека всегда есть выход из безысходного положения. ткнуть носом мужчину в расхождение его фраз хочется, конечно, но сильнее хочется узнать другое. — это какой же? — пойти и напиться, — Ротмистр отвечает с такой ухмылкой, как будто это была лучшая шутка столетия минимум. хотя если бы это оказалось правдой, то Николай бы не удивился. через несколько часов, узнав, что он теперь никакой не врач, а геолог (и даже без возможности помочь с добычей нефти) и прослушав несколько речей о том, что он хороший парень, которому просто не стоит показывать свой нрав, если он хочет существовать в союзе с собственной головой и иметь нормальную, человеческую радужку, Николай все же оказывается в баре. всё начинается с многообещающей улыбки женщины, стоящей за барной стойкой, — Сороки, как она себя назвала, — и брошенным на эту самую стойку кошельком. вопрос о том, чем же на самом деле нужно оплачивать напитки в этом одному Лапси известном месте, не приходит в голову, а никто из тех, кто медленно наполняет бар после звука гонга, обозначающего конец рабочего дня, его не поднимает. "лучше не выделяться и пить вместе со всеми" одна из последних здравых мыслей Николая перед тем, как он начинает ей следовать. атмосфера возле Веры насквозь пропитана отрицанием такой идеи. его пьяные крики-восхваления Лапси веселят всех, что уж говорить о вечных подпрыгиваниях и неумелых неуместных танцах, но останавливать его тоже никто не собирается — торг ближе к принятию, чем отрицание. они все через это проходили, хотя мало кто мог похвастаться такой экстравагантностью поступков, как Николай. отвлекшись от стакана на несколько минут, чтобы поддержать разговор с "Большим Иваном" и "Маленьким", — он поймал себя на мысли, что с прозвищем ему всё же повезло, — Николай медленно осознает свою трезвость, хотя недавно был далёк от неё так же, как и от своего настоящего дома. "непродолжительная алкогольная интоксикация и, как следствие, полное отсутствие похмелья" а это уже последняя здравая мысль, которую он успевает озвучить Вере перед тем, как вновь вернуться к стакану. — чего не веселимся? — от Николая разит алкоголем, он прислоняется бедром к столу, чтобы не потерять равновесие, и улыбается от уха до уха. — веселимся. просто не так шумно, — Ротмистр вздыхает и устало смотрит в ответ. после ухода Барона он собирался медленно цедить алкоголь и наблюдать за творящейся вакханалией, но вакханалия сама решила прийти к нему. —..славу Лапси! — Николай подхватывает кем-то начатый тост, и снова обращает внимание на мужчину, — пойдём танцевать, командир. вроде как, с таким нужно было бы идти к Вере, что озвучил бы всякий, видевший его и Веру вместе, но Николай знает, что девушка сначала грубо откажет, а потом с полной уверенностью в себе сможет и за ухо из помещения вывести ("чтобы проветрился"), не забыв "случайно" уронить на выходе. да и танцевал он с ней в свое время: то время, о котором девушка и вспоминать не хочет. о разговорах речь даже не идёт. а вот сидящий Ротмистр всего лишь выглядит удивлённым. не выдавленная улыбка, не очередной насмешливый жест. настоящее, чистое удивление. тут бы его под шумок за плечо ухватить и увезти туда, где все двигаются под музыку Писателя, но вот Ротмистр в себя приходит. видно, как маска на его лицо опускается. — проветрись сходи, Зверь, — мужчина протянутую руку от себя отталкивает и смотрит так зло исподлобья, хмурится, что остаётся только вздохнуть и на пару шагов назад отойти. алкоголь выветривается до того, как Николай успевает выйти на улицу, а волнение по поводу сказанного и сделанного настигает ещё раньше. сам он не видит какой-то проблемы во всем этом, но реакция Ротмистра действительно настораживает. сколько вот ему лет? раз уж на них тут раны затягиваются за считанные секунды, так, может, они и бессмертные вдобавок? тогда, наверное, извиниться стоит перед мужчиной, а то, опираясь на свои возможные, но явно устаревшие жизненные ценности, ещё надумает чего. и только Николай собирается развернуться, чтобы к столу вернуться, как на плечо ему падает чья-то тяжёлая рука. — иди давай, Зверь, — Ротмистр толкает его в сторону выхода, шагая следом. — у меня имя есть. Николай я, — заявляет ультимативно, потому что, когда подталкиваемый послушно шагал, решил, что лучшая защита — нападение. а принимать хорошие решения за всю свою жизнь он так и не выучился. — недавно Лапси восхвалял, а уже против него идёшь? — Ротмистр ухмыляется. "лучше шутить научился бы, а не только ухмылялся ходил" ловит себя на мысли Николай. — не нуди, командир. в благородном обществе в ответ принято представляться, знаешь? — он на качель, что возле бара стоит, садится и мужчине на место рядом с собой кивает. — Андрей, — тихо следует ответ, на который Николай уже не надеялся, обозначив мысленно происходящее в диалоге "неловкой паузой", хотя до этого он не видел, чтобы на этом острове кто-либо скрывал свое имя. — Андрюшка, значит? — настала очередь Николая ухмыляться. он на сидящего рядом мужчину смотрит и уже готовится продолжить издеваться над только что названным именем, как Андрей сам говорить начинает. — ты всегда так на отказы реагируешь? — проглатывая окончания, быстро произносит Ротмистр, а, увидев непонимающий взгляд, с тяжёлом вздохом принимается объяснять, — ты на побитую собаку был похож, когда от стола отходил. и.. лучше подумай в следующий раз перед тем, как кому-то предложить что-то такое, а то не жалуют здесь новшества, кроме тех, которые Лапси привносит, конечно. — а ты как? жалуешь? — именно этот вопрос вырывается у Николая. хорошо хоть, что краснеть из-за произнесенных глупостей разучился уже, потому что иначе слишком часто пришлось бы это делать. — жалую. — здесь у Андрея уже без паузы выходит, как будто успел обдумать эту мысль когда-то до этого со всеми её подтекстами. но вот Николай, Зверь новоявленный, в ступоре оказывается. в первый раз его так внезапно принимают без каких-либо претензий и нравоучений, настоящего как будто принимают, хотя уже успели разного увидеть: и в приступе животной ярости, и в горячке, и даже во время алкогольной интоксикации, когда Вера (та Вера, с которой он себе старость напридумывать успел) лишь отворачивалась, глаза закатив, или нотации читать начинала. Николай с сомнением на Андрея смотрит. Зверь, уши навострив, к любому слишком резкому и агрессивному движению Ротмистра готовится. Андрей эмоции проявляет: в глазах добрая смешинка, рука в ласковом, будто успокаивающем, жесте к щеке Николая прижимается. Ротмистр медленно на корточки садится и руку к Зверю протягивает, даже не собираясь начинать бояться. Зверь позволяет дотронуться, а Николай практически падает в руки мужчины рядом, расслабляясь. как будто впервые за все времяпрепровождение на Сариоле.