Стежки

Если бы она была прекрасной принцессой, а он – настоящим принцем, то первым, что он увидел бы, очнувшись, непременно стали бы ее глаза. И он утонул бы в них, как в безбрежном лазоревом море, и ни боль, ни некоторый недостаток конечностей не имели бы абсолютно никакого значения. Но из него вышел на самом деле хреновый принц, а ее глаза в полумраке казались не голубыми, а сероватыми. И, очнувшись, он, конечно же, первой увидел ее иглу. Тонкая, мерцающая, серебристая, игла казалась в ее пальцах блуждающим огоньком, острой крохотной льдинкой. Когда она проткнула его плечо, стягивая металл и живую кожу, он стиснул зубы, чтобы не заорать. Наркоза у Серебряного Тысячелетия осталось чудовищно мало, и глупо было бы тратить его на взрослого, почти здорового парня, к тому же – родом из враждебного государства. Он все, безусловно, понимал. Но все равно это было чертовски больно. Каждый раз чертовски больно. – Опять импланты отходят, – ее укоризненный голос разгонял боль, совсем как в сказках. – Ты слишком часто их активируешь, Эндимион. Он бы пожал плечами, если бы мог, но вместо этого только моргнул и растянул губы в чем-то, что, как он надеялся, хотя бы отдаленно напоминало улыбку. Селена говорила ему то же самое, раз за разом. "Ты слишком часто их активируешь, Эндимион". "Они не предназначены для рожденных в Золотом Тысячелетии, Эндимион". "Чудо, Эндимион, что игла вообще способна проникнуть в твое тело". Сейчас, глядя этому самому чуду в глаза, Эндимион, конечно, соглашался. Но на самом деле Селена ничего не знала. Ее никогда не свергали с трона. Ее родная страна не превращалась на ее глазах в черт-те что. Ее друзьям не вживляли под череп чип, промывающий мозги. Ее подданные никогда не получали приказа убить ее. И никогда не соглашались этот приказ выполнять. Блистательная леди Серебрянного Тысячелетия, разумеется, никогда не допустила бы ничего такого. Но Эндимион был не как она, и даже не как его собственный отец. Он был хреновым принцем, и все, на что его хватило – остаться в живых. Сбежать, покинуть границы родной страны, предать ее, предупредить Серебряное Тысячелетие о том, что скоро грянет война. Предупредить Серенити. Игла двигалась в ее руках легко и быстро, как будто летала. Эндимион корчился от боли, но не отрывал взгляда. Когда он добрался сюда, во Дворец, война уже следовала за ним по пятам. И он сам чувствовал, что как будто смолот ее жерновами. Пережеван гигантскими челюстями, скованными броней, ощетинившимися бластерами и пушками. Каждый раз, открывая глаза, он до неприличной дрожи в коленях боялся увидеть над собой бесстрастное лицо кого-нибудь из друзей, и каждый раз ему казалось, что он будто разваливается на части, кусок за куском. Что скоро от него совсем ничего не останется. Соглашаясь принять импланты, он думал о безжизненно-пустых глазах Нефрита, о непривычно скованных движениях Зойсайта, о том, что под приказом о необходимости его поимки стояли печать и подпись Кунсайта. И о том, как Джедайту на его глазах едва не размозжили череп, и как позже, срастив осколки, вживили под них злосчастный чип. Он на самом деле не ожидал, что импланты приживутся – пусть не полностью, пусть ущербно. Он, наверное, действительно малодушно хотел скончаться от болевого шока и изо всех сил зажмуривался, чтобы не думать о том, каким будет выражение лица Серенити, когда она узнает о его смерти. Но ей не пришлось. По крайней мере пока. Серенити сшила его обратно, собрала по частям, стежок за стежком. А он впервые подумал о том, что, если бы она на самом деле была прекрасной принцессой, а он – настоящим принцем, он бы непременно просил у Селены ее руки. Но в Серебряном Тысячелетии была президентская республика, пусть и довольно странная, принц из Эндимиона вышел никудышный, а в руках Серенити танцевала, мерцая, серебристая игла. Так жители Серебряного Тысячелетия чинили свои машины. На самом деле они не были даже обычными машинами – скорее симбионтами, со своим, особенным подобием разума и чувств. Они изготавливались для каждого индивидуально, и поэтому их было чертовски мало, и они были чертовски сильными. Эндимион сам видел, как из запястий воинов Серебряного Тысячелетия вырастали серебристые, странных обводов бластеры. Как их тела обрастали тонкой, но прочной броней, превращались в боевые машины. Достаточно было одного мысленного приказа, одной фразы – и активированные импланты делали своего хозяина почти непобедимым. Почти. Эндимион знал, что уроженцы его родной страны вполне способны задавить Серебряное Тысячелетие числом, обычным пушечным мясом. И это знание снова заставляло его душу трескаться, разваливаться на части. И чуткие импланты отвечали хозяину частыми сбоями и плохой синхронизацией. Они были слишком изящными, слишком возвышенными, слишком особенными для Эндимиона. Но Серенити раз за разом пришивала их обратно. Игла сплавляла воедино металл, кожу и мышцы. Восстанавливала сложные микросхемы, возрождала симбионтов к их странной жизни. Стежок за стежком. Стежок за стежком Серенити, дочь леди Президента Серебряного Тысячелетия, сшивала душу Эндимиона. Он казался себе целиком покрытым шрамами, он стеснялся своего душевного уродства, но не мог отвести глаз. Не мог не расслабляться под ее руками. Не мог не вернуться к жизни. Если бы это была сказка, то Серенити обязательно смогла бы остановить войну одним своим мягким голосом и прикосновением острия иглы. Эндимион знал, что рано или поздно Золотое Тысячелетие захватит Серебряное, а ему окончательно откажут импланты, и Серенити станет совсем бледной от горя. Но он был просто не способен не думать о том, что было бы, если бы. Его командой активации имплантов было: "И жили они долго и счастливо".