Серебро в твоих волосах

— Уродство, — отчаянный шепот возле плеча. — Глупость, — тихое и нежное в ответ. Чайлд касается волос Панталоне, по его груди рассыпавшихся своевольно, на пальцы лениво накручивает, щурится — в свете свечей седые пряди что серебро в руках. Для Панталоне серебро это — мерзкое и гнилое, едва ли заслуживающее что-то кроме презрения и быстрых брезгливых взглядов в зеркало. Для Чайлда же оно что свет лунный, ледяной ладонью Царицы тронутый. Влечет и завораживает, очаровывает — и как ему пальцы в волосы эти не запустить? — Глупость, — повторяет упрямо; смягчается, жмется губами к макушке, — ты прекрасен. Всегда прекрасен. Панталоне выдыхает, устраивает голову на плече. Как смеет Чайлд в этом находить красоту? Где же он вообще ее видит, как у него вообще язык поворачивается называть это уродство прекрасным? Седина — слабость и ничтожность. В ней нет красоты. Не когда она расползается так ужасающе быстро, что Панталоне лишь в отчаянии поджимает губы. — Это омерзительно, свет мой. Не утешай меня. Все слова в любом случае будут напрасны. — Глупость, — трижды уже; о, Чайлд повторил бы хоть сотню раз, если бы это могло убедить Панталоне. Если бы, ах, если бы он только слушал его, если бы он хотя бы одному его слову верил — разве недостаточно теплоты в его голосе, недостаточно нежности в осторожных прикосновениях, чтобы Панталоне наконец перестал так себя. Ненавидеть. Стереть бы в пыль всё его презрение к себе, зацеловать бы все его раны, согреть бы холодные руки и серебро его волос в ладонях своих убаюкать — спрятать его всего, уберечь и защитить. О, Панталоне. — Ты не понимаешь, — шепчет он вдруг тихо и пальцами тянется к рыжим волосам — легко убеждать его в глупости, когда сам Чайлд так бесстыже золотом сияет ярче пламени свечи. Перебирает судорожно пряди — золото, и правда ведь золото, живое, горячее, по пальцам растекается, греет, почти обжигает. Сжать бы это солнце своими слабыми руками. И утопить. — Вечно ты так говоришь, — мягко упрекает его Чайлд, берет бережно за руку и к челке ведет, — глянь внимательнее. Панталоне вскидывает тут же голову. Смотрит внимательно, как ему и сказали, задумчиво золото сжимает — и. Вздрагивает, когда пальцы цепляются за белую прядь. Белая прядь. В рыжих волосах. Белая. В рыжих. Седина. В золоте. — Теперь-то уж перестанешь глупости болтать? — Чайлд улыбается, отпускает его руку и по щеке гладит, — это не уродство. Ты прекрасен, Панталоне. Всегда прекрасен. Панталоне взгляда отвести не может. Белое — не его ничтожное серебро. У Чайлда даже седина отличается. Под стать его заснеженной родине — тоже белым задорно искрится. Но, ох, почему же Панталоне раньше не замечал, почему не видел, неужели так золотом ослеплён был, что не смог даже- Он ведь столько раз волосы эти перебирал, столько раз целовал и гладил — да как же это он. Умудрился. Хватается жадно за прядь эту — далеко ей до седой головы Панталоне, но это так его успокаивает, так очаровывает, что он оторваться не может. Только смотрит жадно. Сильный-сильный Чайлд, гордый уверенный Чайлд, горячий золотой Чайлд — с сединой. Как и он. Они оба отмечены страхами и слабостью. — Ты тоже, — вырывается вдруг сиплое и неловкое, — тоже. Прекрасный. Чайлд, кажется, смеется, когда губами прижимается к его лицу и оставляет россыпь горячих поцелуев на щеках. И совсем-совсем не замечает, как судорожно Панталоне цепляется за его волосы.