La mort de Dieu

Темно. Нечто огромное и тяжёлое упало ему на грудь, передавило, ломая рёбра, не давая ни сдвинуться, ни в вдохнуть воздуха, как если бы на него обрушилось целое жилое здание. Тяжёлый монстр отчаяния и страха — он так глубоко поселился в нём, что Аки даже не почувствовал, как тяжесть вслед за грудной клеткой разлилась по всему телу. Она потекла по венам, затопила зрачки чёрной слизью, мешающей видеть и чувствовать, и он было уже начал задыхаться, как вдруг «оно» исчезло — Аки открыл глаза, оказываясь лежащим всем своим телом на широкой кровати. А перед ним длинный рассеивающийся луч луны обнимал тонкую фигуру, лежащую на нерасправленном одеяле. Что-то разорвалось с оглушительным грохотом, полного противного фальцетного человеческого страха смерти — она, Макима, лежала на его кровати, неподвижно, словно хрупкая фарфоровая кукла. В белой сорочке, свернувшись, обхватывая себя своими по-женски красивыми руками с розовыми острыми локтями и тонкими пальцами, она молчала, смотря в стену, так, что он не видел её глаз и вообще лица. Воздух между ними будто натянулся и затрещал, разверзаясь чёрной бездонной пропастью — кошмар наяву, — как вдруг она осторожно перевернулась, смотря на него с саднящей, словно разбитая детская коленка, тоской, — смотрела неотрывно и печально, глазами Ангела. Его волосы были заплетены в косу — сегодня вечером, его же — Аки, — руками. — Тебе что-то приснилось? Аки вдохнул — его лёгкие треснули, как стекло, выпуская весь воздух, который он с трудом вдыхал, и сердце едва билось, однако царапающая тревога понемногу покидала его — руки не так сильно дрожали, и разум постепенно прояснялся. Ангел, как сонный котёнок, смотрел на него снизу вверх. — Ты не спал? — ответил Аки вопросом на вопрос, хотя знал ответ заранее. — Нет. Кошмары. Ангел придвинулся ближе, и Аки без слов надел на себя перчатки — так, чтобы закрыть своё тело. Ангел едва коснулся его ладонями, и прильнул ближе — нечто странное очнулось и тут же потерялось в груди, горько-солёное детское воспоминание, лишённое смысла и конкретики — но не чувств. Ангел обнял его — завесил сквозную дыру в груди занавеской, — и поднял голову. Аки надел маску. Искра пробежала по рукам — от кончиков пальцев до подбородка, потом — крохотное сияние улыбки в уголках губ, — его сердце словно выпустило шипы, нечто такое между розой и репейником, большой спутанный куст — смазанные поцелуи циклона и летнего звёздного неба, — сердце зацепилось за другое, схватилось — случайно, нечаянно, неосознанно, — и застряло, способное лишь тихо бессмысленно биться и дышать в такт чужим шагам. Должно быть, это называется влюблённостью — сладкая горечь тёплых рук, шершавость ткани, свет луны, очерчивающий тонкие черты лица, спутанность волос и слов, запах лака и стирального порошка — нечто странное, тёплое и ворочащееся в интимной тишине уличного автомобильного шума. Но, к сожалению, Ангел не был таким. Он — противоположность окровавленной глупости, скатывающегося смеха, рождённого солёным морем и безысходностью. Он не похож ни на одного древнегреческого бога — богиню даже, хотя он был столь же совершенен в цветении своей печали и тоскующей сострадательности. Он не такой — и это заставляет сомневаться в себе, потому что сердце трепещет, заполняя пищевод противными порхающими бабочками. Словно бы Ангел — произведение искусства, слепленное из шёлка, хлорки и острого, колючего снега, белизной своей отпечатавшегося на закрытых веках, режущего глаза в сиянии утреннего зимнего солнца — яркого, но совсем не тёплого. В нём нет тех неловких шуток, выстраданных и выскребленных намеренно где-то на подкорке мозга для того, чтобы быть лишь раз произнесёнными, нет неловких движений рук и влюблённого стеснения, а вместо этого — ребяческая глупость, бессмысленные страхи и беспомощность — во всём, от готовки до взглядов на жизнь. Невыросший ребёнок, непонятый и не понявший, что ему хотели сказать — расстопыренные ладони, красные полосы на тонких локтях, сжатые брови и острые, скулы, сломанный нос, разбитые коленки, перевязки и пластыри — словно память о несуществующем безмятежном детстве, знак несогласия, клеймо сопротивления — Ангел не был похож на себя самого, как если бы он никогда не рождался посреди воды, снега и крови — опасное чудовище, демон всей своей сутью. Человек, едва знающий о любви и счастье. Ангел смотрит на него — в упор, пронзительно, словно душу ему разглядывает и выворачивает наизнанку, достает глазницы, разрезает мышцы и кости. Где-то в голове — внезапные неуловимые осознания — в жестах и речи, в жизненных ситуациях, в ощущениях — ты не тот и не там, чувствуешь и ведёшь себя не так, и сердцебиение тут же ускользает сквозь пальцы, не давая понять и прочувствовать, ни единого общего на двоих ритмичного синхронного вздоха, ни единого слова на грани «нашего» и «чужого», ни одного шага в сторону или от, ни одного неловкого, неприличного и неправильного взгляда, только блаженная, неощутимая тоска — мой милый эфирный принц, потерянный в письмах, словах, веках и мифах, не слышащий моего тихого «прости» и «я влюблён в тебя». Аки молчит, глотая злость и страх, Аки знает — это конец.