per abitudine (по привычке)

       Это всё казалось таким нереальным. Словно очередной сон, от которого вот-вот проснёшься. А ведь голова раскалывалась так, будто по ней зарядили чем-то в действительности тяжелым, быть может, даже не один раз.        Сидя за столом, скрючившись в три погибели, Паннакотта перебирал костистыми пальцами края страниц пожелтевшей книги, уже скорее не из-за интереса, а просто по привычке.        В детстве, родители постоянно заставляли читать умные книжки в качестве отдыха. Хотя казалось бы, что расслабляющего в бесконечном количестве энциклопедий и пособий по математике?       Честно говоря, Фуго и сам не особо понимал, однако отказаться от этой рутины не мог. Это обязательство заключалось в том, что пока он не прочитает несколько десятков страниц, ближайшие часы сна его точно не ждут. И эта клятва, так называемым родителям, настолько въелась в подкорку мозга, что сопротивляться ей попросту бесполезно.       Парень невольно вздрогнул и поморщился. Воспоминания о бывших отце с матерью вызывали инстинктивное отвращение, а вросшая в него с корнями ненависть с каждым днём становилась всё сильнее.       Прочистив горло от нахлынувших чувств, он вновь уставился безжизненным взглядом в злосчастную книгу, будто надеясь, что дискретная математика сможет помочь ему отвлечься. Фуго привык жить по правилам, рассчитывая и планируя каждую секунду своего времени, ибо излишний перфекционизм зародился в нем ещё давно. Именно поэтому сейчас нельзя отвлекаться на и без того ненужные эмоции.       Минуты тянулись неприлично долго, а прогресса по-прежнему не было никакого. Корка, от ещё не до конца зажившей раны, вновь была сдернута с мясом и стекала бордовыми ручьями крови прямиком в душу. Больно, но до жути обыденно. Как и кусать обветренные губы, на которых и так не осталось живого места. Обычно настолько же, чтобы прятать по карманам дырявого костюма, совершенно сухие и мозолистые руки.       Его жизнь напоминала заевшую пластинку, вдобавок с часто вырывающимися из него вспышками агрессии. Пожалуй, это было единственное, что Паннакотта не мог контролировать в своём заурядном существовании. Его внутрення злоба на себя, предков и на того, будь он проклят, профессора, что желал воспользоваться его детским телом — всё это копилось в нем годами огромным комом подавленных эмоций, граничащих со срывами.        Слишком избито, чтобы стать чем-то удивительным. Сколько он себя помнил, его садистские наклонности всегда брали над ним вверх, да и само нанесения вреда другим нередко доставляло удовольствие. Было только одно исключение из этого безмерного списка. Наранча.       Руки лихорадочно задрожали от промелькнувшей мысли о старом знакомом. Он рефлекторно сжал ладони до побеления костяшек, в груди всё предательски защемило. Как, черт возьми, он посмел дать себе привязаться к этому шумному мальчишке?       Словно по сюжету какого нибудь дешевого и явно клишированного романа, судьба свела эти две абсолютно противоположные друг другу личности. Весь из себя рациональный, расчетливый Фуго и Гирга, который явно не знаком с понятием субординации. У Наранчи — ветер в голове, а у Паннакотты — решение дробных уравнений в уме. Их различия были во всём. Начиная с внешних отличий, заканчивая полноценно разными взглядами на жизнь. Но несмотря на все эти факторы, это никак не мешало им близко общаться.       Порой, случайные прикосновения заставляли всё внутри полыхать, а внутренности скручиваться от нежных касаний к себе. Ещё по-детски маленькие ручки, которые аккуратно гладили золотистые волосы младшего, ощущались так, будто им там самое место. Нерешительные похлопывания по плечу, или лёгкие трепания темных спутанных волос за каждый правильно решённый пример, потихоньку сменялись робкими поцелуями в макушку. Это выглядело так невинно и искренне, что давало истерзанному доселе сердцу, возможность биться быстрее, отбивая по сердцебиению только одно лишь имя.       Н-а-р-а-н-ч-а       Он прокручивал это сочетание букв денно и нощно, как свою личную мантру. О, Паннакотта очевидно бы соврал, если б сказал, что они просто друзья. Друзья не целуются с такой страстью, и уж тем более не забегают во всевозможные уличные подворотни при любом удобном случае, дабы почувствовать прикосновения желанных губ на своих.        И, Боже мой. Этот чертов галстук. Безусловно, Фуго ценил его, как подарок от Буччеллати, да и за спелые клубнички на нем, первый с превеликим удовольствием бы пожал руку дизайнеру. Особенно за те моменты, когда Гирга наматывал ткань на ладонь, заставляя наклониться и с упоением целовал чужие, но такие родные губы. И после всего этого, улыбался так наивно и задорно, словно не он пару минут назад просовывал колено меж ног блондина.       Старший целовался жадно, мокро и чересчур умело, да так что Фуго задумывался откуда же у Наранчи появился такой неприличный опыт. Их языки сплетались в понятном лишь для них диком танце, издавая не очень пристойные звуки. Паннакотта вылизывал всевозможные части рта, до которых только мог дотянуться. Пытаясь показать Гирге наглядным образом, как сильно он его любит. Обожает до дрожи в коленях, до потери дыхания, до бешено стучащего сердца, готового в любой момент сломать грудную клетку от тесноты.       От нахлынувших с головой воспоминаний Фуго, кажется, поперхнулся воздухом.Нетнетнет это совершенно не то, о чем нужно думать сейчас. Стараясь переключить своё внимание, парень впился короткими ногтями в отшлифованный стол, судорожно проводя взад вперёд, вонзая ноготки в твёрдую поверхность и оставляя заметные следы на некогда идеальном покрытии. На сегодня было достаточно математики и не только ее.       Встав со стула и, наконец, размяв уже давно затёкшие конечности, юноша поковылял в ванную. Каков был ужас, когда он посмотрел в зеркало, прямиком в своё отражение. В ответ на него взглянули два уставших глаза, под которыми красовались громадные синяки из-за недосыпа, в которых, пожалуй, можно было даже утопиться. Волосы растрепались и выбились прядками из под слабо завязанного хвоста. А сдвинутые к переносице брови, отлично дополняли глубокие морщины на лице, делая его старше действительного возраста. Паннакотта уловил сильный рвотный позыв при виде своего измученного вида. Нет, совсем не так должен выглядеть ребёнок, выросший, как говорится, в престижной семье.       Хотелось разбить это мерзкое зеркало, которое и без того сильно потрескалось в некоторых местах с течением времени. Уж кто-кто, а мафиози не понаслышке знал, как время бывает жестоко. Сначала забирает самое дорогое, а потом пытается залечить пустоту потери. Звучит жалко. Ровно настолько же, насколько есть на самом деле. Но оставаться дольше в этой мизерной ванне, Фуго точно не хотел. Кое-как дойдя до кровати, и плюхнувшись на безумно мятую простынь, мальчик истерично улыбнулся своему гениальному сравнению куска ткани со своим эмоциональным состоянием. Поддаваясь соблазну, что окутывал его тело, он позволил себе прикрыть глаза и от вмиг проявившейся усталости, начал засыпать.       Плохо освещённая комната лишь придавала большего ощущения оторванности от жизни. Но Фуго это вполне устраивало. Здесь он мог чувствовать себя защищённым и скрытым от мира сего. И теперь, никто не посмеет потревожить его покой, по крайней мере до завтрашнего утра. А затем всё повторится вновь, и ночные посиделки, и беспорядочные мысли, и такое же зеркало в ванной. Всё это будет вечно напоминать навязчивой мигренью Фуго о том, что он навсегда останется узником временной петли, в которую сам же попал.