Ярость, истекающая кровью

      Шум потихоньку сходил на нет, пока родители время от времени приходили забирать своих детей из детского сада. Кто заинтересованно заводил разговор о том, как прошëл день, кто жаловался, кто выслушивал нотации — в общем, каждый ребëнок был занят.       Такаги, девочка с двумя высокими хвостиками и заколкой в виде звëздочки, капризно что-то выпрашивала у мамы. Судя по всему, сладости. Но она их, видимо, не получит, потому что воспитательница сообщила о еë плохом поведении — разбросала еду во время завтрака и отказалась работать на занятии письмом.       Ониши, мальчик с нестриженными тëмными волосами, рассказывал, как смешно подшутил сегодня над другом — притворился, что вместо него пришëл брат-близнец, ничего не знающий. Правда, друг потом обиделся и перестал разговаривать, но оно всë равно того стоило.       Миловидная Ота радостно делилась успехами — красиво написала один иероглиф и слепила из пластилина кота по кличке Тамаки, что был у неë дома. Который, кстати, совсем её заждался, ведь с мамой всегда скучно — никаких игр, только редкие поглаживания.       Окубо, мальчик высокого роста, ждал, пока за ним придут, и, делая порой нелепые размашистые движения, танцевал перед зеркалом. Скорее всего, приход кого-то из родителей не заметит, увлëкшись.       Хмурый Ямагучи сидел на полу с машинкой, скрестив руки на груди и надувшись — видимо, его мать опаздывала. Она, наверное, как обычно, придумает какую-нибудь отговорку в стиле «замоталась», при этом на самом деле хорошенько отдохнув, и лишь потом примется за работу по дому.       — Дазай-кун! — позвала воспитательница. — За тобой мама пришла!       Дазай подскочил, засунул тетрадь между двумя книгами на полке и побежал в гардероб.       — Здравствуй, мама. — запыхавшись, сказал он.       — Здравствуй, сын. — угрюмо ответила та. — Давай быстрее, и пойдëм.       Он открыл свой шкафчик, достал оттуда сменную одежду и принялся переодеваться. Как назло, всë снималось тяжело, будто цепляясь за что-то.       — Дазай-сан, можно Вас на минуту? — тихо сказала воспитательница, сцепив пальцы.       — Что такое? — спросила мать, нахмурившись. — Осаму плохо себя вëл?       Дазай напрягся и остановился.       — Нет-нет, что Вы, — развела руками воспитательница. — Наоборот, очень тихий и прилежный мальчик.       — Тогда в чëм дело?       — Дело в том, что… — Она замялась, думая, как выразиться. — Он для своего возраста знает слишком много и потому выделяется, а это, как Вы понимаете, недопустимо. Вы не думали перевести его в группу постарше?       — Не видела повода. Прямо-таки много знает?       — На пару лет вперёд. Всю хирагану, все цифры, много животных…       — Это вы так медленно учите? — возмущённо процедила мать.       — Нет, это Ваш сын особенный, остальные за ним просто не успевают. К тому же, он ни с кем не общается и не играет, только рисует постоянно что-то в своей тетради. Прошу, поговорите об этом с директором.       — Хм… Я подумаю. — неуверенно протянула она и повернулась к Дазаю. — Ты всё ещё не оделся? Давай живо!       Испугавшись, он стал торопливо натягивать обувь.       — Я всё-таки настоятельно рекомендую Вам перевести его в старшую группу, он должен общаться хоть с кем-нибудь.       — Посмотрим. — бросила мать и, взяв сына за руку, пошла к выходу. — До свидания.       На улице было тепло, солнце приятно освещало всё вокруг без возможности скрыться за каким-нибудь облачком. Хотя искать среди них что-то похожее на какие-нибудь вещи, животных или людей было довольно интересно. С другой стороны, это ведь игра, а игры запрещены…       «Интересно, а в старших группах дети играют, или только учатся? — подумал Дазай, вспомнив услышанный разговор. — Если играют, то, получается, мама меня обманывала. Или это просто дети неправильные?»       — Мам, я теперь со старшими буду в садике? — спросил он.       — Вообще-то нехорошо подслушивать чужие разговоры! — строго сказала мать.       — Прости…       — И?.. — Она намекнула на продолжение фразы.       — Пожалуйста…       — Что ещё?       — Я больше так не буду.       — А теперь полностью.       — Прости, пожалуйста, я больше так не буду.       — И поклониться.       Дазай прижал руки к телу и слегка согнулся в поклоне, повернувшись к ней. Закатив глаза, она повела его за собой дальше.       «Она никогда не отвечает на этот вопрос… Может, стоит быть поназойливее?»       — Мама… — негромко протянул он.       — Ну что тебе ещë? — раздражëнно прошипела мать.       — Почему я не могу играть, как другие дети?       — Потому что игры — это пустая трата времени. Пора бы запомнить.       — А почему остальным можно? Почему я один должен заниматься чем-то полезным, а не интересным?       — Потому что остальные — идиоты, которые ничего не хотят от жизни. Ты же не хочешь тоже им быть?       — Не хочу…       — Вот и помалкивай, со временем привыкнешь.       Дазай замолк и отвернулся. Ему ещë многое хотелось сказать, но выслушает ли его мама?       «И что же, мне это всю жизнь терпеть придëтся? — обиженно подумал он. — Только учиться и только играть на скрипке? Голова же лопнет. Почему нельзя отдохнуть хоть немного? — Он нахмурился, вспоминая сказанное матерью. — Да и почему те, кто играют — идиоты? Идиоты те, кто не соблюдают правила и вредят себе и другим. Хотя беречь себя тоже странно, мы же и так все умрëм когда-нибудь, так что, какая разница, кто как поранится? Да и умереть можно не только во время игр, что теперь, вообще ничего не делать? И зачем вообще делать что-то «полезное», если мы всë равно все умрëм? Для кого это всё? Если для богов, то почему они всё сами не сделают, мы же слабее них… Им лень? Мама всегда говорила, что лениться — плохо. Раз даже боги ленятся, то чем мы хуже?»       От ходьбы начали болеть ноги, и Дазай замедлился.       — Не отставай! — строго сказала мать, дёрнув его руку.       — Я устал…       — И что? Когда повзрослеешь, тебя никто ждать не будет. Так что терпи.       Он вздохнул и попытался вернуться в прежний темп.       «И тут терпеть… Почему все могут отдыхать, а я должен терпеть?»       На самом деле Дазай догадывался, каким может быть ответ на этот вопрос.       Он должен быть особенным.       Как бы яро ни твердили воспитатели, что все одинаковые, он прекрасно понимал, что отличается от остальных и что мать изо всех сил возводит это в абсолют. Ей не был нужен обычный ребёнок. Ей было нужно воплощение успеха во всём, в чём только можно. Только зачем?       Мимо пролетела птица, судя по крику, чайка. Дазай проводил её взглядом и ощутил тоску. Вряд ли чайке в голову приходили мысли о том, как на неё посмотрят подружки или даже родственники, если она врежется во что-нибудь или неудачно приземлится. Вряд ли она вообще думает. В её задачи входит лишь выжить и оставить потомство, а в остальном — абсолютная свобода. Как же было завидно.       Засмотревшись, Дазай зацепился ботинком за асфальт и упал вперёд, повиснув на руке матери. Несмотря на это, он ободрал ладонь и колени.       — Под ноги смотри, когда идёшь! — сурово прорычала мать, рывком поднимая его. Рука едва не выдернулась из плеча. — Только новые штаны надел, как так можно?       — Прости, пожалуйста, я больше так не буду… — как заученный текст, пробормотал Дазай, склонив голову. От резкой боли к глазам подступили слёзы.       — Даже не вздумай мне тут реветь! — грозно отчеканила мать, сжимая его кисть чуть ли не до хруста. — Мальчики не должны плакать, сколько раз было сказано?       — Шесть…десять… — прохныкал он, вытирая рукавом глаза.       — И тебе всё ещё мало? Давай ещё сто раз повторю, может, хоть так это закрепится в твоей пустой голове. Надо?       — Нет…       — Тогда успокаивайся и не позорь меня.       Дазай тяжело вздохнул и, прихрамывая, пошёл с матерью дальше. До конца успокоиться так и не получилось. Как назло.

***

      На улице истерично завыла сирена. Дазай посмотрел в окно, провожая взглядом разбрызгивающую на скорости лужи машину «скорой помощи».       «Кому-то плохо. — подумал он — Его спасут, и он будет жить. Или не спасут… Как деда. Почему его не вылечили? Неужели он этого не заслуживал? А заслужу ли я? Я же веду себя хорошо, маму слушаюсь и… Всё? Пока что. Чего же не добился он, раз его оставили умирать? А если бы остался жив, смог бы добиться? А стоила ли бы его жизнь этого? Жизнь такая большая, а успехи — это просто успехи. Зачем это всё? Все ведь когда-нибудь умрут и, скорее всего, не успеют сделать огромное множество вещей, которые ни на что не повлияют. Ну вот что толку с того, что я стану великим скрипачом? А если не стану? Мама всё равно никогда не будет довольна. Так странно…»       — Не отвлекаемся! — звонко бросил учитель, и Дазай поспешил повернуться обратно к доске.       «Ну вот, теперь меня ругать будут». — с досадой подумал он.       Учитель продолжил увлечëнно рассказывать о почве, активно жестикулируя. Дазай всеми силами старался сохранить заинтересованный вид, будто ничего из услышанного ранее не знал, и пока это удавалось.       — Кто знает, из чего состоит почва? — спросил в один момент учитель.       — Из песка, глины, воды, воздуха, перегноя и минеральных веществ. — выпалил Дазай, подняв руку.       — Правильно, только мы не выкрикиваем, а ждём, пока спросят. — строго сказал учитель.       — Хорошо, извините.       «Ладно, зато можно сказать, что я показал свои знания, может, мама похвалит».       Дазай почувствовал на себе чьи-то взгляды. Кто-то из одноклассников смотрел с восхищением, кто-то с удивлением, а кто-то даже с завистью и гневом…       «Опять? Странно, я вроде всё правильно сделал».       Стразы и яркий свет излишне сияли так сильно, что почти ослепляли — это выделялась та звезда, что была лучше всех, на которую настоятельно рекомендовали равняться. Дазай, именно он был самым успешным и прилежным учеником, почти даже не прилагавшим усилий. Всё то великолепие, восхищённое многочисленными взрослыми, вызывало зависть у учеников, которым приходилось стараться куда больше, чтобы хоть немного приблизиться к нему, но Дазай не до конца понимал, почему.       На перемене он решил остаться на своём месте и полистать учебник. Находя уже пройденный самостоятельно материал, он листал дальше. Через минуту добрался до середины, но там всё равно не было того, чего Дазай не знал. От нудного изучения учебника его вдруг отвлёк тычок в плечо. Он поднял взгляд и увидел мальчика с длинными волосами, Фурукаву, который почему-то смотрел на него не особо дружелюбно. Как после непрошенного ответа. За ним было ещё трое с точно такими же взглядами.       — Привет, Дазай-кун, — улыбнулся он.       — Привет… — Дазай неуверенно раздвинул уголки губ в ответ.       — Ты здесь самый умный, да?       — Нет, почему, я просто интересуюсь всем наперёд, а так я ведь такой же, как и все…       Едва успел он договорить, как Китамура схватил его за воротник и потянул к себе. От неожиданности Дазай свалился со стула, приземлился на колени и тихо произнёс:       — За что? Что вам нужно?       — Пошли поговорим. — протянул Номура, беря его под руку.       Они привели Дазая в пустое место и оттолкнули в угол.       — Что вам нужно? — снова спросил он.        — Такой же, как и все, ага… — процедил сквозь зубы Китамура, — Выпендривался много, вот за что! — а затем ударил его в живот.       Дазай еле слышно застонал.       — Если хочешь похвастаться своими знаниями, делай это в другом месте, — сказал Ониши. — Здесь они нахер никому не сдались.       — Я не хвастаюсь! — возразил он.       — Ах, точно, просто показываю, какой я умный и какой молодец, что бегу вперёд всех. — язвительно протянул Фурукава, пнув его по колену.       — Во-во, поменьше зазнавайся, хвастунишка. — бросил Номура, щёлкнув Дазая по лбу. Это оказалось больнее, чем он ожидал.       Дазай замолчал, не зная, что сказать, кроме банальных оправданий, которые не будут слушать. Между ними вдруг сверкнула молния, вылившаяся в продолжившиеся с удвоенной силой тумаки — мальчики повалили его на пол и принялись бить ногами. Места ударов — грудь, живот, пах, ноги — тут же противно заныли, словно в них вшили кипятильник. Дышать стало едва ли возможно. Это продолжалось до тех пор, пока не раздался разъярённый голос учителя:       — Что вы делаете? Прекратите немедленно!       Мальчики вмиг бросились наутёк. Учитель не обратил на это внимание и стал расспрашивать о состоянии Дазая, который всеми силами пытался подняться.       — Мне больно… — простонал он. — Голова не болит, не кружится.       — Пойдём со мной. — сказал учитель, беря его под руку, и повёл его в медпункт.       Вернулся в класс Дазай боязливо, крадучись. Мальчики бросили на него полные гнева взгляды — очевидно, их серьёзно отругали. Он, стараясь не издавать звуков, пробрался к своему месту и сжался в комок.       «Они не любят знания… Когда их показывают. — заключил он, делая заметки в тетради. — Где я успел так «выпендриться»? Только один раз же на уроке ответил… Получается, это было за все прошедшие месяцы? Капля за каплей, и вот во что вылилось. Надо быть поосторожнее».       После уроков и уборки Дазай собирался было пойти на оркестр, но его снова окружили одноклассники и потащили в безлюдное место.       «За что? — в панике подумал Дазай. — Они же не могли увидеть!»       Они остановились и снова начали его бить, в этот раз куда сильнее и с большей частотой.       — Что я вам сделал? — только и мог прохныкать он.       — А ты всё ещё не понял? — прорычал Фурукава, пиная Дазая под рёбра. — Я думал, ты умный.       — Я ведь даже не говорил ничего…       Всё прекратилось спустя несколько минут по команде Китамуры, оповещающей о том, что кто-то проходит мимо. Мальчики ушли, бросив Дазая. Он поднялся и, всхлипывая, пошёл на занятие.       — Здравствуй, мама… — вздохнув, сказал он, когда переступил порог дома.       — Здравствуй, сын, — ответила мать. — Как успехи?       Дазай промолчал и затрясся, готовый вот-вот заистерить.       — В чём дело, Осаму? — сурово спросила она.       — Я… Я ответил на уроке… Правильно… Правда, не дождался, пока спросят… А потом меня побили. Два раза!       — Ну так и нечего было выкрикивать! — нахмурилась мать. — Сам нарвался!       — Но что в этом такого? Почему за это можно бить?       — Я тебе что говорила? Работай на уроках активно. Где ты тут услышал «хвастайся знаниями»?       — Я не хвастался…       — Ой, и как ты только такой вырос… — прорычала мать, хватаясь за голову.       — Я больше не хочу ходить в школу!       — Что значит «не хочу»?! Совсем сдурел? Я тебе не схожу!       — Меня опять будут бить… — на его глаза навернулись слёзы.       Раздался звонкий звук пощёчины.       — Хватит ныть! Что ты как девочка маленькая?       — Мне больно. Мне теперь всегда будет больно!       Дазай закрыл глаза рукой, будто это могло остановить плач. Мать схватила его за волосы и потянула в сторону лестницы.       — Отпусти! Больно-больно-больно! — завыл он.       — Прекрати реветь! — прошипела она. — Живо переодевайся и за скрипку! И так уже время теряем.       Дазай упал на пол, когда хватка ослабла; дождавшись, когда мать уйдёт, он прижал ноги к груди и тихо заплакал.       «Почему мама меня ругает? Почему не помогает?»       Через минуту он понял, что это бесполезно, поэтому вытер слёзы и принялся послушно переодеваться.

***

      «Особенный, б…ь. — раздражëнно подумал Дазай, прогоняя воспоминания. — Надо было ещë в детском саду идиотом остаться, столько нервов бы сэкономил».       Он глубоко вздохнул, поднялся и продолжил раздеваться. Затем надел домашнюю одежду, подобрал пиджак с брюками и, спустившись в ванную, бросил их в корзину.       — Ты долго ещё? — раздражённо спросила мать, выглянув из-за пианино.       — Нет, сейчас приду.       — Не затягивай!       Борясь с желанием ударить по чему-нибудь, Дазай вернулся в комнату, достал скрипку и ноты и пошёл в гостиную. С уставшим видом мать дала «ля» и, подперев голову рукой, стала ждать, пока он настроится.       — Ещё подтяни, низко. — бросила она, толкнув его в бок большой палкой, когда он перешëл к следующей струне.       Дазай вернулся к «ля» и неохотно подкрутил машинку ещë пару раз. Было и без того понятно, что струна не строит, но ему настолько было лень вообще заниматься скрипкой, что, если бы хватило смелости, он бы бросил еë и завалился на диван. Однако непослушание всегда приводило к плохим последствиям, поэтому пришлось продолжать. Через полминуты он настроил все струны и открыл ноты.       — Чем сегодня занимались? — спросила мать.       — Третьей частью. — ответил Дазай. — До конца доиграть не получилось, время вышло.       — Лажал много?       — Нет, просто учитель Шибата отмечал слишком много деталей, останавливались чуть ли не на каждом такте.       — Покажи, что сделали, потом все три.       Он прижал скрипку подбородком к ключице и закрыл глаза, вспоминая текст.       «Так лень всё это дерьмо выигрывать… Начну с allegretto».       Дазай вдохнул, взмахнул смычком и заиграл неспешную печальную мелодию. При повторе она приобрела мажорные краски и в конце повисла на доминанте. Он остановился, давая «оркестру» сыграть свои аккорды, и живо взмыл вверх по доминантовому аккорду, однако мизинец зажал струну недостаточно сильно, и звук вышел значительно выше, чем нужно.       — Как ты так умудрился промахнуться? — нахмурилась мать, ударив его палкой по руке.       — Прошу прощения… — прошептал Дазай, вздрогнув от резкой боли.       — На выступлении тоже будешь извиняться?       — Этого больше не повторится. — процедил он неохотно, понимая, что это чистой воды ложь.       — Ты уж постарайся.       Дазай повторил тот же пассаж и перешёл к теме. Первая страница, на удивление, шла благополучно, потому что он играл на «отвали», желая поскорее закончить, и мысленно разбивал скрипку в щепки. Раз удар о пол, второй, затем третий ногой…       «Со струнами стоит быть осторожнее, они ещё могут пригодиться. — отметил он. — Хотя и корпус можно сохранить, мало ли что. Лучше аккуратно разобрать…»       Миновали два волнообразных пассажа, затем Дазай проскочил подъём на forte и расслабился ещё сильнее, лениво выбирая каждую ноту новой темы.       Внезапно по шее пришёлся сильный удар, и пришлось остановиться.       — У тебя совсем голова не работает? — возмущённо воскликнула мать. — Тут piano, к тому же, leggiero а ты орëшь, как…       «…ты. — язвительно закончил за неё он. — Ещё и громче оркестра, небось».       — Убери себя, оркестр заглушишь.       Дазай ещё раз сыграл яркий восходящий пассаж и, спрятавшись, перешёл к новой теме. Струящаяся мелодия резво бегала то вверх, то вниз, с парой резких всплесков постепенно набирала обороты, кружилась всё сильнее и сильнее, словно барабан стиральной машины, и прибавляла в динамике. Достигнув самой низкой ноты, она помчалась ввысь и торжественно пришла в пятую ступень. В этот же момент мать ударила его по спине за то, что это вышло слишком резко, и потребовала повторить. Спустя три попытки и три новых синяка Дазай пошёл дальше. Пропустил пустые такты и начал сразу с соло. Довольно незамысловатое, особых претензий не возникало ни у неё, ни у Шибаты, так что, можно было проскочить, не думая. Зато несколькими строками ниже начинались шестнадцатые на staccato, на которые сейчас сил было жалко, и потому он уже подготовился ждать сильной боли.       Два удара по правому локтю.       Три по рёбрам.       Пять по бедру.       И ещё огромное множество до конца части. Всё тело противно ныло, и казалось, что ещё два часа побоев оно не выдержит, однако Дазай в очередной раз удивился сам себе, так как к этому моменту ещё мог держаться на ногах.       — На сегодня всё. — наконец снисходительно выдохнула мать. — У тебя есть час на выполнение домашнего задания, приду — проверю. Если что-нибудь окажется не сделано, будешь заниматься допоздна под моим присмотром, понял?       — Да, мама. — покорно кивнул он и, прихрамывая, пошёл обратно в комнату.       Поднявшись, он положил скрипку с нотами на стол, бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку. Усталость взяла верх и принялась навевать мысли о ничегонеделании, которые с каждой секундой становились всё заманчивее.       «А может, правда ничего не делать? — подумал Дазай. — В принципе, ничего не теряю, всё равно так или иначе получу, хоть отдохну немного. Даже если не высплюсь, особо ничего не поменяется».       Он повернул голову к стене и закрыл глаза, готовясь уснуть. Снизу раздавались скрипы и звон посуды, которые напоминали о том, что сделать это было нельзя, но ему пока что было всё равно. До того момента, как он представил, в каком состоянии будет вечером.       «Нет, перед сном мне будет настолько лень, что я наделаю ошибок больше, чем любой раздолбай из нашего класса, а такому, как я, это ведь непозволительно».       Вздохнув, Дазай встал, убрал скрипку и ноты на место, достал учебные принадлежности и нехотя принялся за домашнее задание. Начал с того, на что ушло бы меньше всего усилий — с математики. Несколько простых примеров и задача, которые он может решить в уме за минуту-две. В итоге потратил семь, отвлекаясь на посторонние мысли. Дальше английский, за который сегодня досталось — перевод предложений. Ушло восемь минут — по двадцать секунд на каждое и сорок с лишним на перерыв между ними. История — три вопроса по параграфу в учебнике. Читать было лень, поэтому он пять минут рассматривал обложку и четыре искал в тексте ответы. Третий вопрос писал левой рукой, так как правая устала, но в то же время внимательно прислушивался, не поднимается ли мать. Остались география, японский и биология — то, на что уйдëт больше всего времени. Дазай взмолился, чтобы оно прошло как можно быстрее.       Через долгих полчаса послышался скрип лестницы, а затем пола в коридоре и соседней комнате.       — Я всë сделал. — склонив голову, пробормотал Дазай подошедшей матери.       — А ну-ка покажи. — сухо сказала она, скрестив руки на груди.       Он стал по очереди открывать учебники и тетради на нужных страницах.       — Почему это пропустил? — сурово спросила мать, давая ему подзатыльник.       — Поторопился. Этого больше не повторится.       Она просмотрела оставшиеся задания и, убедившись, что они сделаны, вздохнула:       — Иди ужинать, потом за фортепиано.       Дазай спустился на кухню и сел за стол, где стояла миска с рисом, и отметил, что порции с каждым разом становились всë меньше и меньше, как будто мать готовила его голодать. Неужели денег настолько мало осталось? Впрочем, было бы неудивительно. Несмотря на ощутимую пустоту в желудке, он не очень охотно принялся есть уже давно надоевший рис, жëсткий и абсолютно пресный. Прямо как его жизнь — сжатая в тиски и потому скучная.       Мать его поторопила и чуть ли не силой потащила за фортепиано. То, как прошло занятие, особо не отличалось от скрипки, разве только теперь болели и еле сгибались все пальцы. Дазай хотел было снова лечь, но от удара по голове тут же передумал и мигом достал тетрадь по японскому, в которой нечаянно пропустил одно задание. Чувствуя затылком пристальный взгляд, он открыл учебник на нужной странице, хотя этого и не требовалось — он и так помнил, что именно пропустил. Чтобы мама подумала, что он ещё умнее, чем ей кажется? Ещё чего, и так забот хватает.       Он неспешно выполнил задание, а затем потянулся к книжной полке за другим учебником и тетрадью — для дополнительных занятий. Это означало, что до сна оставалось не меньше часа, хотя время уже было достаточно позднее. Он вздохнул и принялся лениво читать текст, выписывая новые иероглифы.       Через пятнадцать минут у него сломался карандаш. Дазай поднял кусочек грифеля и бросил в стоявшее под столом ведро. Попал точно в щель между ним и пакетом, как и планировал, а затем вернулся к учебнику.       — Не нажимай так сильно, у нас тут не магазин канцтоваров. — строго бросила мать, ткнув его палкой в спину.       — Прошу прощения. — шепнул он, вставляя карандаш в точилку.       — Вот извинениями и будешь расплачиваться.       Закончив заниматься к одиннадцати вечера, он убрал всё на место и пошёл за инструментами для уборки. Сначала вытер пыль со всех поверхностей, потом смёл с пола всю грязь, а затем дважды промыл его. Мать тщательно оглядела каждый уголок и, убедившись, что всё чисто, протянула Дазаю таблетку. Он выпил её и, пожелав спокойной ночи, стал готовиться ко сну. Разделся, проверил будильник и, выключив свет, плюхнулся на кровать. Наконец-то свобода. Хотя бы временная. Дазай уже не хотел ни о чём думать, поэтому моментально погрузился в сон, однако в последний момент его кончики пальцев кольнуло какое-то шестое чувство.       Завтра точно что-то произойдёт.