Выбор

— Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю. Над тихими улицами плыл нежный печальный голос. Обещал что-то. Убаюкивал. Звал… Жутко было слышать его в безжизненной пустоте мёртвого города. — Придёт беленький щенок… Закатное солнце раскрасило руины золотисто-розовыми тонами, превращая горы мусора, покорёженных балок и крошеного бетона в волшебные замки. — Выбирай смелей, сынок… Громкая трель звонка выдернула Михаила из тяжёлого муторного кошмара. Дотянулся до тумбочки, нащупал гладкий тонко вибрирующий гаджет. — Да. — Здрасьте. Звините, что поздно… Тут Герыч… эта… в сопли, кароч, — загундосил нетрезвый голос, и Михаил резко пришёл в себя, рывком сел, тревожно вслушиваясь в невнятную речь. — Ни хера не соображает. Как бы чего не вышло, хе-хе-хе… — Где вы сейчас? — он вскочил, бросив взгляд на часы. Полчетвёртого. Принялся торопливо одеваться. Через час он вернулся, почти неся молодого мужчину. Благодаря разнице в комплекции, делал он это без надрыва, почти легко. Хотя тот едва переставлял ноги, пьяно мыча что-то и цепляясь за одежду друга. Усадил на скамейку в прихожей, привалив к стеночке, стянул кроссовки, вытряхнул из светлого пальто в крупную клетку, безнадёжно испачканного бывшей едой. Это в химчистку… Молча дотащил до ванной, не слушая пьяных объяснений, стянул очки в толстой оправе и сунул головой под струю воды. — А-а-а-а! Миха! Харе, утопишь! — парень пытался отбиваться, бесполезно размахивая руками и отплевываясь, но силы были явно неравны. — Всё, я нормально. Нормально! Холодно, Миш. Хватит. Экзекуция, наконец, закончилась. — Переодеться сможешь? — Михаил протянул другу полотенце. — Смогу, — тот виновато отводил глаза. — Не смотри так. Сам знаю. — Эх, Гера… Что случилось-то? М? Друг нахлобучил полотенце на голову, невнятно забурчал из-под него: — Катя сосалась с каким-то хером. Сам видел… Говорит, померещилось тебе! Очки протри… Уверенно так. Обиделась на меня. Наорала… — он стянул полотенце с лохматой головы. — Но я же не дурак, Миш. Я видел… Да, я помню, что ты говорил. Наверное, ты был прав… моя Катя — шалава. А я на неё полквартиры переписал. В центре. Ха-ха. Смешно, правда… До дивана парень дошёл сам, повалился, раскидав длинные ноги с выпуклыми жеребячьими коленками. Хозяйская футболка болталась на стройном теле, сползая с плеча, оголяла острые ключицы. Михаил стоял над ним, играя желваками, утюжил тяжёлым взглядом эту беспечную девственную сексуальность. Даже друзья-собутыльники дразнили абсолютного натурала Геру мечтой пидораса. За тонкокостное телосложение, пухлые губы, манеру одеваться как столичный метросексуал. И хрипловатый, горловой смех, от которого у Михаила топорщилась сразу вся растительность на теле. Как же трудно удержаться! Гера — сын потомственного алкоголика — напивался стремительно, жёстко. И до потери памяти почти всегда. Михаил присел, разглядывая расслабленное лицо, длинные ресницы закрытых глаз, аккуратную линию бородки, которая вовсе не добавляла мужественности. Потянулся и невесомо коснулся губ. Гера вдруг улыбнулся и обнял, потянул к себе. И Михаил сорвался. Навалился, вжимая в диван, втираясь пахом меж раздвинутых ног. Сграбастал, прижал к себе выгибающееся навстречу тело. Поймал губами тихий стон-вздох. Провёл ладонью по горячей коже, задирая футболку, торопясь прикоснуться сразу везде, прочувствовать, присвоить… По его спине так же шарили жадные руки, забравшись под одежду, скользили, царапали, торопливо стискивали, пока не нащупали уродливые шрамы… Михаил потряс головой, прогоняя морок. Он всё так же стоял над диваном, только в паху потяжелело. Отвернулся, что-то шепча. И вдруг Гера схватил за руку: — Не уходи, Мих. — Спи давай. — Не могу. Опять та херь снится… Где я маленький в развалинах… с мячиком. И песня эта про белого щенка… — Что? — Ну, колыбельная. Мне мама пела. «Не ложись на бочок. Придёт беленький щенок…» — Серенький волчок, вообще-то. — Разве? — Да. — А чего тогда выбирать? — … — Я должен выбрать мячик или щенок. Это очень важно! Очень! — Гера сел, держась за руку Михаила, не отпуская от себя. — При чём тут волчок? Ну чего ты молчишь? Как я затрахался это видеть каждую ночь… — Я расскажу, если хочешь. Все равно завтра не вспомнишь… — Расскажи! Раз в дюжину дюжин лет на землю нисходят семеро высших архангелов. Чтобы судить. И решить — продолжит жить род человеческий или прекратится. Такую власть дал им Господь. Пришел очередной срок и семь осьмикрылых серафимов слетели на грешную землю. Люди подросли, реже жгли друг друга на кострах и резали в ночи. Воспитывали гуманизм и нравственность, свободу и терпимость. Но вместе с тем производили горы токсичных отходов, развязывали бессмысленные войны, создавали оружие, способное уничтожить планету нажатием кнопки. Мир замер на краю. Семеро никак не могли прийти к решению. Старший избрал невинное дитя и предложил ему выбор, что станет последней каплей на чаше весов. Малыш лет четырёх-пяти играл с мячом, когда высокий мужчина присел перед ним, держа в руках белого щенка. Весь мир вокруг застыл в покорном ожидании. — Здравствуй, мальчик. Меня зовут Михаил. — П’ивет! — мальчик открыто улыбнулся, с любопытством разглядывая собачку. Чёрный влажный носик, живые блестящие глазки, розовый лысый животик и хвостик-пропеллер. — Тебе нравится этот щенок? — Да. — Хочешь погладить? — Да! Маленькая ладошка неумело погладила белую шёрстку. — Что бы ты выбрал: этого щенка или твой мячик? — Малыш удивленно вскинул глаза. Мужчина продолжал говорить медленно и внятно. — У него нет дома. Он умрёт один. Ты можешь спасти его, если отдашь взамен свой мячик. — Но это нелепо! Как безмозглый сопляк может решать судьбу человечества?! — Гера изобразил фейспалм. — Надеюсь, это просто сказка. Потому что я бы свой мячик не отдал. Мне его отец подарил. Точнее, мать. Ну, это я сейчас знаю, что она подарила, а сказала, что от отца. Он уже тогда бухал по чёрному, и я его почти не видел… А она жалела… И мячик я очень любил… Потому что его подарок… Речь его становилась всё бессвязней. Глаза слипались. Наконец, голова безвольно свесилась. Парень негромко засопел. Михаил аккуратно уложил его, сел спиной, устало облокотясь о колени. — Ты и не отдал, Гера… Не отдал… Я ошибся. И понял это слишком поздно. Я столько раз уже тебе это рассказывал. Но ты не помнишь. Никогда. Почему мы живы? Выбор сделали другие. Я утаил твоё решение. Обмануть Отца — это преступление. Тяжкое, непростительное преступление. Михаил вспоминал об этом каждый раз, вытаскивая Геру из очередной передряги. Отбивая у пьяного отца, тайком провожая по ночным подворотням до родной панельки на окраине, не давая «только попробовать» палёную водку и грязную наркоту, убеждая закончить школу, не связываться со шпаной, не трахаться без презерватива, не вестись на «пидора», не работать за копейки, не позволять начальству присваивать свои достижения, не верить чёрным риелторам, не верить внезапно залетевшей подружке… Не пить, не пить, не пить! А электросамокаты! Исчадия ада! Игрушки дьявола! Но самое тяжёлое вовсе не это. Михаил обернулся, с нежностью вглядываясь в любимые черты. Проживать в себе человеческие чувства, желания и страсти и оставаться человеком — вот что оказалось сложнее всего. Михаил укрыл пледом стройные ноги, пресекая очередной искушающий морок. И, прошептав короткую молитву, отправился досыпать. Хоть попытаться. — Ты моё чистилище, Гера… Но я не брошу тебя. Спокойной ночи.