Обещания

В свои пятнадцать лет Серёжа был убежденным пацифистом. Война, насилие, смерть близких и знакомых — все это казалось попросту невозможным, далёким — тем, что никогда не произойдет с тобой.        До сорок первого.        Тогда поменялась вся жизнь. Хотя правильнее будет сказать, что жизнь отступила на второй план — везде была только смерть. Она распускала свои уродливые костлявые руки, жадными пальцами стремилась дотянуться до каждой человеческой души. А жизнь, наверное, свернулась куда-то в маленький комочек, забилась в укромный уголок и стыдливо спрятала глаза. Или тряслась от страха, пытаясь обнять себя холодными руками и хотя бы чуть-чуть согреться, прогнать этот мороз, заставляющий кровь в прямом смысле стыть в жилах. Но до безумия страшно, казалось, было только жизни и Сереже. Потому что его друг, человек, который был его семьей, тот, кто всегда защищал и заботился, вдруг решил сам побежать в костлявые лапы смерти. Будто бы остальных ей мало, и она собирается отобрать у Сережи всё.        Тогда, признаться, он подумал, что Олег шутит — ну не может же он говорить такое всерьёз?        — Несмешно, — буркнул Серёжа, обиженно уставившись на друга. Олег сидел рядом с самым серьёзным видом, но ведь самые хорошие шутки и говорятся обычным тоном.        — Я и не шучу, — Олег скрестил руки на груди. Серёжа уверен, что на его лице тогда отобразилась невероятная гамма эмоций — и страх, и обида, и недоверие, и ужас, и даже злость.        — Тебя не пустят, тебе восемнадцати нет, — пожевал губами он и скопировал позу друга, пытаясь скрыть волнение. В его исполнении она выглядела не солидно и по-взрослому, как у Олега, а по-детски обиженно.        — Тогда пойду партизанить, — пожал плечами тот.        И, как бы Серёжа не пытался его переубедить, Олег стоял на своем. На фронт, на защиту Родины, сражаться с подлыми немцами — вот чего хотел друг и от чего его старательно отговаривал Серёжа. Если бы вместо Олега был кто-то другой, он наверняка бы заполучил прозвище «труса» или «сопляка». Но Олег умница, он же всё понимает, он знает Серёжу лучше, чем он сам.        Сборы друга не продлились долго — Серёжа даже не успел до конца осознать, что происходит. Потому что они всегда были вместе — с того момента, как встретились в детском доме лет двенадцать назад. И Серёжа привык, что он не один, что ему всегда есть на кого положиться. А потому пугающая перспектива остаться в одиночестве до сих пор казалась ненастоящей. И война — тоже. В это трудно поверить, ещё сложнее осознать и совсем уж невозможно принять.        — Может, всё-таки останешься? — в очередной раз попробовал остановить грядущее Серёжа, и Олег фыркнул в ответ, качая головой:        — Серёж, мы это сто раз обсуждали.        — Обсудим в сто первый, — упрямо буркнул он, потом помолчал с полминуты и жалобно спросил: — А если ты умрёшь?        — Значит, так распорядилась судьба, — увернулся от ответа Олег. — Глупости. Судьба не такая! — тут же запротестовал Серёжа. — Судьба милостивая и мудрая. Она спасает.        Олег печально улыбнулся кончиками губ. Он уже всё решил, и другу его не отговорить. Он ни за что не сможет сложа руки сидеть в Ленинграде, пока тысячи людей погибают понапрасну.        — Представь, я совершу какой-нибудь подвиг, спасу страну! Мне медаль выдадут! Героем объявят! Будешь хвастаться, что у тебя друг — герой Советского Союза, — попытался подбодрить Серёжу Олег.        — Умереть где-нибудь на фронте — это не подвиг, — тоскливо возразил Серёжа и всё-таки всхлипнул. Он старался сдерживаться, но получалось из рук вон плохо. Ещё с памятного утра три дня назад, двадцать второго июня, когда по радио прогремело страшное слово «война». Даже чужие и далёкие беды всегда больно ударяли по нему, а такое близкое и пугающе реальное несчастье грозилось и вовсе растоптать, оставив после себя жалкую лужицу из расколотого сердца.        — Всё хорошо будет, — вновь попробовал успокоить Серёжу Олег. — Я вернусь, обещаю. И заживём лучше прежнего! Помнишь, мы хотели на море съездить? Или на речку, с палатками? Потом поступим в вузы, в комсомол пойдем, ты будешь свои картины рисовать, а я в милиции служить. Как мы хотели.        — Картины пишут, а не рисуют, — педантично поправил его Серёжа и зло вытер выступившие слёзы. Потом резко выдохнул и порывисто обнял друга, стараясь не задумываться о том, что может делать это в последний раз, и сердито зашептал: — Только попробуй не вернуться, слышишь?        — Вернусь, — серьёзно пообещал Олег, чувствуя под своими руками хрупкие и острые лопатки.        — Я буду тебя ждать, — Серёжа отстранился и ещё раз вытер предательские слёзы. — Живым!        Только вот сейчас Серёжа и сам не знает, дождётся ли Олега.        Потому что два с половиной года назад, в сорок первом, Ленинград был осаждён немцами. Потому что два с половиной года назад Серёжа столкнулся со смертью лицом к лицу.        Первой умерла их воспитательница, которая была накрепко связана с детством, не самым счастливым, но радостным. Она погибала у Серёжи на руках, шепча последние наставления, советуя не регистрировать её как умершую. Чтобы на её карточку получать порцию хлеба, который она и так отдавала своим воспитанникам. Её доброта и сострадание сыграли с ней злую шутку, став причиной смерти.        «Если бы Бог и Рай существовали, она бы стала ангелом», — подумал тогда Серёжа. Только Бога не было, уж на выжженной земле блокадного Ленинграда — точно. Иначе бы Серёжа не видел каждый день умирающих детей и отчаянно пытающихся спасти их матерей. Не было бы плачущих мальчишек, рыдающих девчонок, сидящих у тел родителей. Не царапали бы сердце валяющиеся то тут, то там измазанные в грязи красные пионерские галстуки, которые больше никто не повяжет на шею. И безжизненных скелетов, обтянутых кожей и уставившихся в небо пустыми глазами, тоже не было бы.        А вот смерть была везде. Она здесь полноправная хозяйка, приглашенная на бал фашистами. А вместе с ней и её вечные слуги — голод и холод, бомбёжки и болезни.        Теперь всё это воспринималась как что-то совершенно обыденное. Трупы на улицах, полуразрушенные здания, самолёты над головой и постоянная угроза. Каждое утро Серёжа с удивлением понимал, что всё ещё жив.        Есть было нечего. Детским домам была положена повышенная порция еды, но и её не хватало. Летом было легче — они с ребятами выискивали растения — крапиву, лебеду, из которых потом готовили хлеб и похлебку. Серёжа вместе с остальными старшими работал, помогал топить, готовить, успокаивал малышей. Вытаскивал и хоронил трупы, уже не пытаясь сдерживать слёзы.        И холод. Эта равнодушная и бесчувственная стужа заставляла кровь превращаться в лёд, застывать в венах и артериях. Серёже было холодно всегда, даже в мирные годы, а сейчас — в тысячу раз сильнее. Потому что мороз был не только снаружи, но и внутри, он пробирал до костей. Страх заставлял сердце сбегать в пятки, холод вынуждал до крови растирать ладони и жаться к остальным ребятам, пытаясь выискать тепло.        Первый год был невыносимо тяжёлым, но так казалось только до последующих. Когда слов не находилось, чтобы описать всё, что чувствуешь и что происходит вокруг. Когда весь ужас отпечатывался на сетчатке, прятался под веками, и, даже закрыв глаза, ты продолжал видеть страшную картину с фигуркой маленькой девочки, недоуменно глядящей на падающую маму и кричащей отчаянное «мамочка, мамуля!». Крик ещё долго продолжал звучать в ушах, отзывался в сердце, заставлял в очередной раз выть в кулак, не понимая, почему такое происходит.        Первое время Серёжа много плакал. Захлебывался в рыданиях, скулил от безысходности, беспомощности и страха. Он не был готов ко всему этому, он был просто ребенком. Что какой-то подросток мог поделать против танков и самолетов? Против армии вооружённых фашистов, вознамерившихся стереть родной город с лица земли? А потом сил перестало хватать даже на слёзы.        Кошмары тоже стали неотъемлемой частью жизни. Во сне Серёжа непременно глядел на умирающего Олега, только в разных ситуациях. Иногда реальность смешивалась с вымыслом, и друг становился мальчишкой, чье маленькое тело Сережа накануне видел на улице, а сам он сидел рядом вместо сестрёнки малыша. Или становился пожилой старушкой, тащащей на себе вместо молодой девушки Олега. А иногда он просто становился зрителем и глядел, как друга убивают, вырезая сердце кухонным ножом. Спать Серёжа ненавидел, но во сне не было голода.        Еще он ненавидел вспоминать еду. Нелюбимые супы, котлеты, жареная картошка, шоколад, макароны, каши и ванильное мороженое, за которым они с Олегом бегали в маленький ларек с улыбчивой продавщицей, чьё высушенное до костей тело Серёжа мельком заметил в очереди за хлебом и трусливо отвел взгляд. Одна мысль о таких простых блюдах, которые раньше воспринимались как должное, а сейчас казались дороже золота, заставляла рот наполнятся слюной, а пустой желудок — болезненно сжиматься.        И была тоска. Тоска по мирной жизни и, конечно, по Олегу. До этого Серёжа не осознавал, как сильно он к нему привязан. И разлука, которая, может статься, никогда не закончиться встречей, ударила предательски по самому важному. Во всей его жизни чувствовалась пустота. Серёже не хватало долгих разговоров перед сном, прогулок с приключениями, чтения книг вслух прикорнувшему рядом Олегу. Мучительно не хватало прикосновений — Серёжа до этого и не знал, что ему может требоваться человеческое тепло. Олег всегда невзначай проводил пальцами по его спине, часто брал за руку, клал голову на плечо, обнимал крепко-крепко, словно Серёжа какая-то драгоценность, а иногда даже целовал в щеку, когда случалось что-то важное или радостное. А сейчас не было ничего из этого, Серёжа был один, совсем один в этом жестоком и глупом мире. А ведь люди всё равно жили, словно назло смерти. Работали школы и кинотеатры, куда Серёжа сбегал, стараясь отвлечься и забыть хотя бы на часок о войне, о бесчисленных трупах. О поджидающей за углом собственной погибели, от которой не отвертеться, даже если долго прятаться в темных уголках. И об Олеге, который рискует жизнью, чтобы помочь победить и освободить людей от фашистского гнета. А может, уже и не рискует, если ему в сердце попала шальная пуля. Или он наступил на мину. Или попал в плен, где его безжалостно убили, перед этим попытавшись выудить информацию бесчеловечными пытками. В эти моменты Серёжа ненавидел свою богатую фантазию, рисующую ему яркие и до скрежета зубов реалистичные картины, и мог только надеяться на лучшее.        Почтовая служба с перебоями, но тоже работала. Её работники самоотверженно разносили письма — у Серёжи был с десяток жизнерадостных треугольников, последний — два месяца назад. И больше — ничего. Неизвестность пугала еще больше, чем определённость. Потому что друг может быть жив, а может уже и нет. А Серёжа об этом не узнает, он может только гадать.        Сегодня — Новый год. Отмечать его звучит как дикость, как что-то неестественное — смерть с праздником не могут совмещаться. И всё-таки люди пытались жить, кто-то даже притащил хилую елку с тонкими веточками в детский дом. Украшать её нечем, но можно пустить на растопку, когда подобие праздника закончится.        Зато Серёжа знает, что все будут желать только одного, что сердца сольются в единой мечте. И он — не исключение. Он тоже хочет, чтобы на следующий год этот праздник он отмечал в тепле, сытости, уюте и с живым Олегом. Чтобы война закончилась. Серёжа сжимается в комок, подтягивает к груди острые коленки и глядит на значительно поредевший круг детдомовских ребят. У всех в глазах — серая печаль, присыпанная пеплом скорби. Никто не знает, сколько им осталось, но все верят в спасение. И в мирную жизнь, которая вот-вот настанет, нужно только дотянуть, дождаться. Осталось немного, кошмары всегда заканчиваются, а чёрная полоса проходит.        «Скоро все будет хорошо, — уверяет себя Сережа, глядя в потолок, за которым должны светиться яркие звёздочки. Им-то все равно на людские беды, они — безмолвные и равнодушные зрители. — Я дождусь, Олеж, я обещаю.»        Только все обещания разбиваются о безжалостную бомбу, сброшенную немцами на покосившуюся крышу неприметного здания детского дома.       

***

— Сегодня Новый год, — шепотом сообщает Шура, глядя через заросли на бивак фашистов. Там не так много людей, и их маленький отряд вполне может с ними справиться без особых потерь.        — Нашёл о чем поговорить, — ворчит Олег и вздыхает. Война оказалась в тысячу раз жестче и злее, чем он себе представлял. К постоянным смертям и потерям он уже привык, и это не ранило и не пугало так, как раньше, лишь больно кололо в огрубевшее сердце. К товарищам он взял за правило не привязываться, потому что смерть просто знакомого воспринимать легче, чем гибель близкого человека. Он помнил, как Шура невидяще глядел на изуродованное тело своего брата. Как потом Олег его оттаскивал, потому что начался обстрел, а Шура не помогал, только царапался и вопил, что ему нужно к брату, что он ещё жив, что им нужно его спасти. Как рыдал, кусая костяшки пальцев, чтобы не было слышно всхлипов. Хотя никто бы не стал его дразнить за слёзы — все понимали, как сильно может ударить гибель ближайшего человека. И прятали глаза, словно стыдясь невозможности помочь чужому горю.        Поэтому Олег и старался не привязываться к приятелям — боялся, что они умрут, и он тоже будет самозабвенно рваться под пули, как Шура, усиленно стремясь к смерти. А он обещал Серёже, что вернётся живым. Новость о блокаде Ленинграда его серьезно подкосила. Немцы намеревались стереть родной город с лица земли, а там оставалось всё самое важное — детство и Сережа. Олег надеялся, что живой, потому что письма от него почти не приходили, а другого способа узнать о друге не было.        В борьбу с фашистами Олег втянулся быстро, а винтовка в руках стала привычнее, чем перьевая ручка в школьные будни. Только убивать людей было страшно. Потому что раз — и человек падает, а на его груди расползается уродливое темное пятно. Олег и не пытался осознать, что это его действия привели к чьей-то гибели, старался не думать о том, что у умершего была своя жизнь, семья. Что его могли ждать жена с ребенком, что у него были свои мечты и планы. Было гораздо проще в каждом противнике видеть фашиста, ненавидящего всех советских людей. Или цель, в которую нужно попасть.        — Вот караульный, — показывает пальцем Шура в темную фигуру. — Сумеешь?        — Отсюда — вряд ли, — качает головой Олег, прикидывая в уме, откуда он сможет попасть.        — Подойди поближе, — пожимает плечами Шура и подзывает кого-то еще, втолковывая последние указания.        Олег бесшумно подходит поближе, следя, чтобы под ногами не хрустнула неосторожная веточка. С такого ракурса становится видно, что караульный беззаботно спит, прислонившись к широкому стволу березы. Ещё через десяток шагов — что у него по-детски юное лицо, а форма висит на нем мешком. Совсем мальчишка, такого убивать еще жальче. Но на фронте не место страхам и рассуждениям — либо ты, либо тебя.        И всё-таки Олег так и не понял, что страшнее — убивать или умирать. Просто не успел, пока под ногами взрывалась мина, предупредительно оставленная разбившими бивак немцами.        Последняя мысль, которая успела пробежать в угасающем сознании — он не сдержал своё обещание.        Оглушительный взрыв разрезал ночную тишину, ознаменовав собой начало нового, сорок четвёртого года.        Через двадцать семь дней будет снята блокада Ленинграда, а через год и сто двадцать восемь — подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Но ни Серёжа, ни Олег об этом так и не узнают.