Я – твой Бог.

« Люди – существа недалёкого ума и размышления. Не могу перестать дивой даваться о ненадобности и жалости их существования. » – Прошу вас, о милостивый основатель культа Вечного Рая! Молю вас смиловаться, так больше не может продолжаться! – Рыдая от собственного горя и тоски утраты, безымянный оппонент кланяться, чуть ли не в ноги припадая сидящему впредь него сектанту. – Вы – моя последняя надежда! – Без угомолки тараторит посетитель, всё ноя и тоскуя о своём, излагая ход мыслей своих со всеми откровениями, точно надеясь на помощь псевдо Богов посланника. « Ваше существования сяк ничтожно, что вы оставляете все свои последние крохотные надежды выдуманным вашим же мозгом, Богам. Ну что за умора. » – Я услышал ваши пожелания, о дорогой посетитель. Ну же, ну же! Прошу, поднимитесь же с колен! Встаньте гордо и ровно передо мной. Ведь это оплошность была исключительно по моей вине перед вами, и я должен стоять на коленях, но никак не вы! – Искусственно ахает глава культа, подымаясь во весь свой не малый рост с места уютного восседания, медленными шагами настигая неповинную жертву. Каблук подошвы особенно остр и звонок, продолжает бушанить по полированной поверхности помещения. – Ну что же это вы! « Продолжай кланяться мне. Продолжай молиться мне. Продолжай стоять на коленях передо мной, показывая то, насколько ты никчёмен. Продолжай делать то, что я хочу. » – Я виноват перед вами, как ни перед кем другим! Не смог предотвратить эту кошмарную, душераздирающую трагедию! – Блондин же, полностью вживаясь в заданную столетиями роль невинного, искреннего главы-владельца, начинает активно жестикулировать кистями продолговатых рук, продолжая уже явь заученный монолог речи. – Я обязательно доложу вашу исповедь самим Богам, попрошу направить вас и вашу семью к святилищу Отца поднебесного! – Такие слова изо дня в день доводятся быть услышанными каждым новоприбывшим посетителям названой секты, что желают думать и верить в правоту их – слов незамысловатого блондина, в правдивости которой сомневался сам он. – Благодарю, благодарю вас, о милый основатель культа Вечного Рая! – Посетитель утыкается носом по самые деревянные доски покрытого мягким ковром, пола. Сгорбливаясь, явь сгибаясь надвое перед цветоглазым сектантом, показывая ему свою бесконечную благодарность. « Я – ваш Бог. »

***

– Ох! Хакуджи-сан, Хакуджи-сан! – Запыханно-тревожным возгласом, несётся по просторным светлым стенам коридоров культа, окликая наконец-то найденного парня. Миловидная девчушка лет восемнадцати, явно ищет названого юнца не для простой беседки по душам. – Хм? – Ах-хах...! Вот ты где! – Наконец-таки облегчённо выдыхает коллега-последовательница, будто бы тяжкая гора в конце концов спадает с её плеч. На короткое мгновение умолкая, дабы сформулировать нужную просьбу как следует, чтобы слушатель понял всё до мельчайших подробностей, и оправдать столь неожиданный настигнувший визит черноволосого паренька. Жалобно-устало она поднимает взгляд. – Господин культа – Доума-сама, попросил меня и тебя заняться уборкой в его покоях, пока он приветствует новоприбывших последовательниц. Но я так долго потратила время на поиски тебя, что у нас совершенно нет времени на разговоры. Пошли же скорее! – И девушка, с непривычной для её худенького, миниатюрного телосложения, хватает за твёрдое запястье ничего не понимающего Хакуджи, явь пользуясь моментом, после рывками намекая на то, чтобы тот без лишних нервотрёпок следовал прямиком за ней. – Хмвф... – Не довольствует голубоглазый брюнет. Пускай он был трудолюбив и покорен, сейчас у него имелись совершенно другие планы и минута свободного времяпрепровождения, которую он, вообщем-то, хотел потратить в пользу себя! Но... Сам Доума-сама попросил доложить, что именно им вдвоём стоит взяться за выполнение его не сильно уж и невыполнимой задачи, что в четыре руки закончится, не успевая даже и начаться. Преданность и бескрайняя любовь с уважением Хакуджи просто не позволит ему пойти против воли Бога культа! – Пойдём! Быстрее начнём – быстрее закончим! – Отлично, прекрасный настрой!

***

– Так-так, Хакуджи-сан, давай ты возьмёшься за мытьё полов, а я – за всё остальное. – Тихо прихлопывая дверью в покои главы, последовательница трактует ход заданных действий, коротко советуясь с коллегой по „работе“, пока выкладывает на пол тазик с мыльной водой, в котором ещё пенится жидкость и лежащий поверх сухой тряпкой. – Хоро-ошо, но если я закончу пораньше тебя, то обязательно помогу тебе. – Это было бы очень мило с твоей стороны, Хакуджи-сан! – Тогда за дело! Паренёк осторожно присаживается на колени, бережно-аккуратно закатывая рукава тёмно-серой юкаты, обнажая строение крепких рук. Берясь за чёрствую на ощупь тряпку, сжимая, после опуская в деревянный тазик, пропитывая насквозь мыльной водой слегка облезшую ткань. Раздаётся хлипкий тихий шлепок лоскутья о пол, оставляя кляксу брызгав воды, так и не избавляясь от изобилия жидкости в ней. Сминая её по центру, силой выжимая остатки мыльного раствора, начиная двигаться от занавешенного окна, вскоре продолжая возить и елозить по сторонам, создавая кругообразные разводы по полу. Прилагая должные усилия в собственные действия, которые у него, впрочем, были в достатке, оттирая после до блеска. – Ой-ёй! Подожди-ка, Хакуджи-сан. – Неожиданно заговоривший голос в стороне прерывает его работу, заставляя упомянутого откликнуться на собственное имя, не понимая почему же так неожиданно девушка решилась поднять разговор, а главное – на какую тему? – Эти татуировки на твоих руках. Три полосы. Разве не так обозначают преступников? Хакуджи резко замирает, прекращая, полностью отпуская мокрую тряпень из зажатых пальцев, когда в горле появляется болезненно-тяжёлый ком страха. Он тяжело сглатывает, однако продолжает молчать, вовсе отвернувшись. Атмосфера ощутимо нагнетает на весу, за мгновение заставляя почувствовать всю тревожность со стороны юнца. – Извини... Я не подумала, что эта тема может быть неприятна и больна для тебя. Уверена, что на то были свои причины. Ты – вовсе не плохой парень, что наверняка стал жертвой обстоятельств, вынужденный совершить эту пометку. – ...

***

– Слу-ушай, Хакуджи-сан, могу ли я задать тебе ещё один вопрос? – Девушка, привставая на носочки, так и не оглядываясь, явь увлечена своей работой, протирая твёрдые тёмно-зелёные листья стоящего в глиняном, мастерски исписанном горшке по самый угол покоев, активно растущего фикуса. Дотягиваясь до верхних свежих лепестков, сухой марлей стирая скопившуюся тонким слоем сероватую пылюгу, что приглушала пестрые оттенки растения. – Слушаю. – Судя по всему, тот также не отвлекался от работы своей. – Вы с Доумой-сама кажетесь очень близки друг для друга. Скажи, как вы познакомились друг с другом? – О-ох... – Глядя на реакцию чёрноволосого, который всем видом своим гласил, что само упоминание этой тематике, звучала для него столь интимно и лично, что и продолжать дискуссию было бы очень... Неловко. Ведь кажется, на мгновение, бледнокожий умудрился даже раскраснеться. – Он очень помог мне, когда я ни от кого этого и не думал дождаться. – Вспоминая как на яву отрывки того дня, что поменял жизнь бедного Хакуджи сяк вверх ногами, он замер: « Немая, приглушённая страхом ночь восседает в округе безграничных земель Японии. Солнце уже давным-давно по стремилось скрыться за горизонт небытия, словно что-то да ожидало его там. На привычно громких улицах, не смеет раздаться по сей раз ни писка карканье птиц или гул простолюдин. Так тихо и безлюдно, явь вымерли небось. Лишь хило покачивающийся из стороны в сторону от явной усталости и безысходности в пустых глазницах очей, невысокий силуэт продолжает своё скитание по деревням и лесам. Какого же везение этого незнакомца в этот раз, что какие сутки на пролёт ни единый кровожадный о'ни не накинулся с расправой на тело вот-вот упадущего от изнемогающего истощения парня. Словно сам мир отрекнулся от него самого, продолжая утыкивать на него пальцем, крича и показывая: „Вот он – убийца, чьи руки были на веки век запятнаны кровью невинных 67-ми человек! “ Несправедливо. Отчаянье бьёт в самое сердце, лишь на мгновение показалось ему, что он достоин жить честно и счастливо, как судьба, жёстко наигравшись, растоптала все его мечты в пух и прах, насмехаясь. Тело падает от бессилия, совсем скоро потеряющие сознание. – Всё никчёмно. Всё бесполезно. Несправедливо! – Отчаянно выпаливает ругательства из уст себе под нос, по самое горло упиваясь своим горем. » – Помог? Чем же? « – О Боги! Что за ужас! – Где-то вдалеке доносится крик паники и беспокойства, а после, прислушиваясь, и учащённые тяжёлые шаги кого-то, что стремглав несутся к нему. – Сэр? Сэр! Вы целы? Вам нужна помощь? – Что за сладостный мужской голос приближается к нему? Хакуджи мёртв? Он умер прям там, лёжа на сырой от недавно пролившихся дождей, земле? Неужто звучит голосистый тон ангела, что стоит перед ним? Находя в себе явь последние, оставшиеся на конечный отбой, силы; привставая, Хакуджи желает посмотреть в глаза своему спасителю. – Живой... – Умиротворённо-облегчённо выдыхает белокурый блондин, тёплыми пальцами кистей тонких рук обвивая измазанные в грязи щеки бледных скул. Так тепло и... Нежно, что выдохшийся от конца брюнет, падает без намёка на сознание. Бедный, бедный Хакуджи так давно не ощущал тепла чужих рук, что так нелепо расстаял от липового касания писаного незнакомца.» – Доума-сама спас меня, мою жизнь от неимоверной гибели, дав мне новый шанс на искупление. Он очистил мою боль и горе утраты прошлого, заставив меня любить и наслаждаться каждым новым днём, не вспоминая прошлый. И я... Очень ценю его искренность, доброту, что он проявляет ко меня. Я всегда буду предан ему. Я всегда буду на его стороне. Доума-сама – мой БОГ.

***

– Вуаля! – Гордым, самодовольным тоном радуствует юная леди, упираясь обоими миниатюрными кулачками об худенькие бока. В это время Хакуджи отсутствовал в тихих покоях главы, дабы утаить уже вымытые вещицы в уединённую приборную, откуда, собственно говоря, и были они взяты. Девушка же, только что закончила и дожидалась своего коллегу, чтобы вместе доложить обо всём блондину, и конечно же получить поощрение тоже вместе. – Ты тоже уже успела закончила? – Открывая чуть приоткрытую с прошлого ухода возвышающуюся дверь, чёрноволосый оглядывает сначала само убранное помещение, а после столь уверенную позу, в которую соизволила выстоять девица. – Угум! – Отлично, пошли же скорее.

***

– Ох, Вы покончили с работой даже раньше, чем мне приходилось ожидать. Благодарю, вы отлично справились, мои дорогие. Можете отдохнуть как следует, на сегодня ваши обязанности покончены. Я больше не соизволю побеспокоить ваш покой. – Без угомони тараторит белокурый, так сладко и незамысловато трактуя комплименты, прикладывая обе кисти рук, обвивая собственную грудь приблизительно там, где у каждого человека под тканью кожи, бьётся без передыха сердце. – Но, Хакуджи-сан, разрешишь ли ты мне напоследок уединиться вместе с тобой? – А...? – На мгновение между пересекающимися оппонентами возникает неловкое, судя по реакции для Хакуджи, но никак не для Доумы, молчание. – Да, конечно. – Замечательно.

***

– Так... О чём вы желали побеседовать со мной, что решились утаиться в столь отдалённом месте – в вашем саду, Доума-сама? – Негодующем голосом выдаёт последователь, наблюдающий за тем, как сектант хозяйственно расхаживается по собственным полномочиям культа. Он молчит. Молчит, заставляя Сояму упитываться интересом. Игнорирует его вопрос, обходя каждый пышный куст с цветущими бутонами необыкновенно красивых цветов. И вот, наконец, останавливаясь возле высоко ветвистого куста, что был непроглядно напичкан пушистыми расцветающими лепестками алых роз. Обхватывая самый выделяющийся своим размером цветок в обе руки, осторожно-бережно приглаживая выпирающие листочки, парень наконец подаёт голос: – Сояма-сан. – По спине разбегаются стада мурашек, когда белокурый зовёт его не по имени. Был ли хоть раз, когда тот звал его по фамилии? – Да? – На выдохе переспрашивает тот. – Мне доводилось пройти мимо вас, когда вы вдвоём были увлечены уборкой у меня в покоях. И, услыша вопрос, слетевший с уст юной леди, что-то заставило меня остановиться. Я понимаю, что я не должен был этого слышать, да и подслушивать – никогда не было чем-то приличным и нормальным, но словно проснувшийся во мне детский интерес заставил меня остаться стоять на месте. Признаться честно, я был тронут твоими словами, что ты говорил насчёт меня. Весь оставшийся сеанс с посетителями я никак не мог сосредоточиться на чём-то кроме них. Хакуджи тяжело сглотнул. – Ну же, подойти ко мне. – Наконец оборачивается к нему лицом глава культа, подзывая жестом к себе. И Сояма ни смеет не повиноваться ему. – Ты правда будешь верен мне? – Вопрос самостоятельно слетает с приоткрытых губ Доумы, пока тот не спеша сминал его руки своими, осторожно подпуская того к себе. – Да... – Обещаешь? – Обещаю. – Хакуджи ощущает аромат свежих пёстрых роз, не понимая, исходят ли они от растущих повозль склонившихся бутонов этого цветка, или от самого стоящего впритык блондина?

***

– Ох, Хакуджи-сан, который день ты ходишь сам не свой, что случилось? Прошло около двух недель с их последнего диалога в саду. – О чём вы, милостивый основатель? – Я не вижу больше той улыбки на твоих губах, твоих смешливых сияющих глаз и чудного голоса. Ты стал выглядеть тревожно. Скажи, какова причина этому? – На самом деле... Причина есть, но она может показаться вам непонятной, и, возможно, вы посчитаете меня ненормальным параноиком. – Хакуджи отводит смущённый взгляд в сторону, потирая затылок макушки рукой. – Хакуджи-сан, любая причина, что тревожит тебя – это не мелочь, я вовсе не поменяю своё отношение к тебе, узнав, что не так. Расскажи. Парень томно вздыхает. – В последнее время, я стал замечать, что служащие девушки в культе начинают просто исчезать. Ну словно сквозь землю проваливаются. Вроде видел их целыми и невредимыми, а на следующий день о них ни слуха, ни духа... – Вот оно в чём дело. – На мгновение, Хакуджи ощущает на себе твёрдый прищур блондина, явь точно осматривает его со всей непривычной для его натуры, серьёзностью. – Тебе не стоит так волноваться, Хакуджи-сан. На самом деле, девушки, служащие мне очень молоды и красивы, их часто мужья берут в жёны, или те решаются покинуть свой пост. А поскольку днём шумиха – ночью сбор вещей и прощание лично со мной на самом то деле удобнее. Они в полном порядке, не переживай.

***

– О Боже...! – С ужасом выкрикивает последователь, зажимая кулаком себе рот, дабы не закричать в голос. Лицо искажается в гримасе паники и страха. Юнец отворачивается, словно не желая верить во всё происходящее перед ним, словно посмотрев обратно – всё сотрётся начисто. Колени подкашиваются под тяжестью, когда в нос бьёт мерзостный запах крови железа, комната которая была пропитана им сполна. Ему не впервые наблюдать за кровью, не впервые видеть трупы людей, но... – Ох, Хакуджи-сан, зачем же ты зашёл сюда? – Невинно глагольствует сектант, отвлекаясь от трапезы, оборачиваясь на своего последователя. Привставая, выпрямляясь в свой полный рост, Хакуджи наблюдает за картиной ужаса: не людской оскал; сияющие в ночи глаза с кандзи „2“; Острые ногти на концах расслабленных рук; одежда и лицо, что измазана кровью убитых... Сами тела знакомых юных дев, валяющихся позади него. – Монстр... – Он врал. Нагло врал ему за всё время пребывание в этой проклятой секте. Только сейчас весь пазл собирается в голове по частям, но осознавая правду, становится лишь тошнее: девушки не убегали счастливыми в руках мужьей, их убивали. И что самое главное, пугающие – убийца возвышается сейчас прямо перед ним, лукаво улыбаясь. – Ну чего так гру... А-а? – Речь была прервана неожиданным шумным хлопком двери, когда людская фигура испарилась за стенами проклятой „тюрьмы“. Слыша лишь дрожащие шаги, что с каждой секундой лишь отдалялись вглубь. Лица изуродованных бездыханных тел, Хакуджи довелось не разглядеть, за исключением одной. Он видел... Видел труп хорошо знакомой девушки, в чьих очах таился ужас и неимоверная боль, когда её убийца был так ответственно занят поеданием тонкой кишки, предварительно вырвав из вскрытого брюха, рёбра в котором были обглоданы и сломаны. Её белое, мятое одеяние, что целиком пропитано мутной, вязкой кровью... Однако сколько человек так же лежали без единого намёка на точные вздохи? Их было двое? А может трое? Тихо бегущие шаги доносятся по ночным коридорам, когда создатель возникающего шума стремглав несётся к входной двери прочь. Так мерзко и тошнотворно на душе, что хочется кричать. Однако ему ничего не остаётся, кроме как в темпе покинуть это посмертное заведение, о правде который, Сояма не хотел бы узнавать. Рука тянется к ручке двери. ... Что-то обвило его запястье мёртвой хваткой, рывком притягивая обратно, словно забирая у того последние спасение. Он не успевает подать и звука, как чужая рука зажимает голосовые связки, другой прижимая его в притык к себе. – Не смей бросать меня. Ты дал мне клятву о преданности своей, а теперь так просто сбегаешь? Неужто ты врал мне с самого начала? – Тяжёлый лукавый голос ошпаряет правое ухо немым дыханием. В нос ударяет запах цветов и брезгливой крови. – Как только ты посмеешь переступить порог моего культа – я убью тебя. – Глаза расширяются от ужаса безэмоциональности сказанных этих проницающих в самую душу, слов. – Не будь так же глуп, как и „она“, не покидай меня. Я не жажду смерти твоей, я не стремлюсь расстаться с тобой. Потому что я... Люблю тебя.