Оттенок пурпурного

Ей не стоит удивляться, что это начинается и приводит в никуда. Взлетает и падает. Это странно, но это было; это неправильно; это то, что она предпочитает игнорировать. (Не менее важно, чтобы об этом не узнал никто из её остальных учеников; ей хватило Джеффри с его взглядом, который она всё ещё неспособна разобрать, даже спустя шестьдесят лет, будто бы она предала его; тем более, это был мимолётный интерес, ничего более.) На самом деле, Шарлотта не сильно удивлена этому, будто могла ожидать подобного, когда мальчишка посмотрел на неё, словно на божество, спустившееся с небес; мягкое золото уверенности к пурпуру робкой надежды. Она протянула ему руку — он взял её. И, с тех пор, она ни разу не отвернулась от него; привела его к величию, к трону, к короне; стояла рядом, когда он стал монархом, когда повёл свою нацию — её народ, в том числе — к блестящему будущему. Она горда им; она так гордится, что не может не улыбаться каждый раз, когда видит его: великого и непоколебимого императора. Но, также, вопреки ещё одному странном взгляду Джеффри, она не слепая, и может разглядеть чужие чувства к себе. Это несложно, она также думает, что все её последующие ученики испытывали к ней нечто схожие. Нечто, рождённое из уважения, смешанное с восхищением. Но тогда не было ни Юлиан, ни Дана, ни тем более Эльдо и Эвана. Долгое время это был только Карсиллион; это всегда Карсиллион, чёртов негодник, что мог сделать её волосы седыми от всего стресса, что она испытала, уча и заботясь о нём. Это Карсиллион, его почтение и внимание; немного излишнее и ребяческое, но близкое и знакомое; и сердечное. Шарлотта Элеанор солжёт, если скажет, что не могла этого избежать; могла, ещё как могла не делать ни единого шага навстречу; ей прекрасно известно, что это ни к чему не приведёт. Она всё равно делает шаг к Карсиллион, тогда ещё единственному своему ученику, молодому, но уже взрослому; с ношей мантии правителя, которая исчезает рядом с ней. Она хотела помочь ему, и побыть немного эгоистичной для себя. Она никогда не отвечала на его полудразнящие шутки, не подходящие ни их отношениям учителя и ученика, ни правителю и архимага одной страны, ни неженатому мужчине и незамужней женщине; и это, если она не вспомнит об их разнице в возрасте, статусе, происхождении (странно отрицать последнее, Шарлотта Элеанор всегда будет никем по крови, но Карсиллион, Эльдо и Джеффри продолжают десятилетия спустя говорить, что это ерунда). Карсиллион с лёгкостью шутит, как и сотни раз до этого, что мог бы предложить хорошую компанию, когда закат темнеет в фиолетовом, сливаясь с глазами её проказливого ученика, такого уверенного и неприкасаемого. Она встаёт и обходит стол, чайный сервиз, пустые тарелочки из-под клубничного торта; её рука на подлокотнике чужого стула, когда она возвышается, смеясь про себя; чужие зрачки расширяются, и это единственная реакция, которую она получает. Она улыбается, и: — Что если я скажу «да»? Это стоило сделать только, что бы увидеть его лицо. Она скучала по его открытости, которая рассеялась с весом короны на голове. Она может слышать, как рабочий процесс в голове её ученика ослабевает, останавливается с глухим скрежетом; одно мгновение, два, три; нервный смешок; и он краснеет кончиками ушей. Само очарование, — шепчет она ему, наклоняясь, и удерживает, чтобы император не свалился с собственного стула. Много неловкости, много нервных слов; закат близится к концу. Она протягивает ему руку, открывая двери или давая шанс уйти вниз по балкону; даже давая шанс переместиться с магией, такого же оттенка золота, как у неё; Карсиллион, между их прошлым и холодным воздухом, неверяще и зачарованно, лишь берёт её руку. Она не большой помощник в том, что делать; но она знает, как проявлять любовь; и учится, как принимать чужую. Это несложно, потому что нежности так много, что можно утонуть; Карсиллион всегда так много работает, чтобы получить её одобрение; здесь нет разницы. Потому что это несколько черт, которые они перепрыгнули, а потом нарисовали заново. Это было семь лет (хотя Джеффри предпочитает мрачно утверждать, что по ощущениям все семь веков), пока Карсиллион не влюбился в девушку, которая не могла быть ничем, кроме чуда: мягкая, умная и улыбчивая. Шарлотта полюбила её также легко, как её ученик; такого человека так просто лелеять. Пришло и ушло, как нечто особенное, но поверхностное. Ничего не изменилось; и после она встретила Юлиан, потом Дана, Эльдо и Эвана; больше она никогда не разрушала подобных стен, а Карсиллион никогда не упоминал об этом при других (кроме его кричащих ухмылок в сторону Джеффри; серьёзно, она не понимает, когда они перестали ладить). Небо вновь тёмно-фиолетовое. От пурпура к синеве. С точками золотых звёзд. Шарлотта Элеанор по-прежнему любит последние мгновения заката.