talking with the devil,

      

grim salvo - black rainbow

      Вылавливая в отражении очерки его лопаток и то, как они приходят в движение, стоит Ангелу набросить футболку через голову, Аки, не спуская глаз, не отнимая их от зеркала, съехал спиной по подушке. Всеми костями и кожей он мазнул по наволочке, по жесткой хлопковой ткани, натирающей ему плечи и копчик; место, примятое по правую руку, уже остыло.       Макушка его застыла на жестком изголовье, волосы — длиной по плечи.       Черные, как ранние мрачные мысли. Аки закурил, вдохнув тягу сказать хоть что-то вместе с дымом; кажется, в такие неуютные, неуместные моменты всегда уместно как-нибудь обозначиться.       — Снова уходишь.       Не вопрос и не утверждение; лишь бесцветный голос и обескровленное лицо, как будто из него выкачали всю жизнь, и она теплилась теперь на кончике сигареты, вспыхивающей рыжим, когда Аки напрягал бронхи.       Движения на автомате.       Одна рука под головой — локоть углом кверху, — а вторая, с сигаретой, на груди. В такие моменты уместно сказать что-нибудь вроде давай попробуем еще раз или может, ты дашь мне шанс?, но Аки, с его угольной челкой и хмурым взглядом под ней, даже и в голову бы не пришло произнести такое всерьез.       И взаправду.       Чувствуя жалящий, ускорившийся пульс в своих запястьях. Артерии бодали ему кожу там, ближе к косточкам, а он неотрывно глядел на Ангела, неторопливо поднявшего на него взгляд. О, да.              Какая честь.       Он, в жизни ни на кого не смотревший, вдруг встал посреди комнаты, посреди белого круга света, вдавив пятки в ковер, и уставился на Аки.       Секунд на пять-семь.       Потер локоть, словно раздумывая, и наклонил голову; ржаво-русые пряди соскользнули по его плечу. Когда Ангел молчит, Хаякаву парализует пугающим беззвучием; каждое слово этого парня — крохотная казнь, но когда он держит рот на замке, это еще хуже, пусть Аки сам не из говорливых.       С остальными, или с самим собой, тишину он переносил легко, как облачко пара, когда выдыхаешь на морозе.       С Ангелом он выдыхал жирный вонючий дым и курил, курил, курил, а сердце его, свинцовое и никчемное, как будто вытягивалось на ниточке.              Тяжеленное, как надгробие.       Жил такой-то тогда-то: и никто, кто в будущем может встать, сунув руки в карманы, над его могильной плитой, не узнает, как в Этот-Самый-Момент терзался Аки.       Как холодом схватывало у него за ребрами, в желудке и бедрах. Таким игольчатым, покалывающим импульсом рикошетило в мозг, а оттуда — по большому кругу, от макушки до кончиков пальцев ног, как циркулирует кровь.       Как ощущал себя Аки: во всей своей плотности, но бесплотным.       Ему будто снова выносили приговор, а он — с головой на плахе.              — Снова ухожу.              Если бы это был фильм про них, он был бы зернистым и черно-белым: наводящая контраст монохромная игра, льдистые пересветы на лице Ангела, и мрак, слопавший дрожащие руки Хаякавы. Их встреча взглядами мимолетная, искристая и острая, как кончик ножа, как леска, протянувшаяся между их лицами; как стремительное движение объектива, за которым не поспеваешь, но отпечатываешь глубоко на подкорке. Тошнотворное, смазанное торнадо.       И Аки, стиснутый толщей всех комнат, где они находились, и всех автомобилей, где они засыпали напротив мотелей, и беспечной, бесформенной надеждой, в который раз сгубленной.       — Тогда будь добр, уйди в этот раз и…       Ангел усмехнулся.       — … не еби мне мозг. Что тебя так рассмешило, позволь узнать?       Стоило отдать должное Ангелу: он не видел причин лгать или притворяться, или изменять своим привычкам; его установки — незыблемая истина, лишь ему известная, и было нечто обворожительное в том, что каждый его жест или слово подчинялись лишь им.       Что и говорить, а Ангел был загадкой, и даже имени его Аки не знал.       Ангел есть ангел. Просто имя или прозвище с пристегнутым к нему лицом.              Томным и прекрасным, когда он обращался к побледневшему Хаякаве:       — То, что ты все равно найдешь меня и придешь за мной, — Ангел развернулся на пятках и, подобравшись к кровати, залез на нее, — и займешь свое место в первом ряду.       — О, разве?       Хаякава оскалился. Ангел развел в стороны его руки, прижав их к подушке. Его тонкие пальцы проскользнули вдоль запястий Аки.       Он нарывался на драку.       — Как оно и происходит обычно, — шепнул, — и как оно произойдет вновь.       Хаякава знал: на нем сейчас только футболка, тонкая и черная, которую Аки сам стащил ночью с его груди. Он инстинктивно дернул рукой, где была сигарета, но Ангел не ослабил хватки.       — Ты слишком неуверенно себя ведешь, если в самом деле хочешь со мной порвать.       Слова его, как и щуплые плечи, бедра, прорисовывались в ослепительной белоснежной кайме. В их собственном монохромном фильме яркими, накачанными цветами фрагментами будут лишь те, где они без зазрения совести отдаются друг другу, — а еще те, где Ангел выходит на сцену местного стрип-клуба, мелкого и прокуренного, и кладет свою худую ладошку на шест.       — Моя сперма до сих пор в твоей заднице, а ты ведешь себя так, будто бы тебе нет дела, — огрызнулся Хаякава; он высвободил левую руку и ухватил ею подбородок Ангела.       Сдавил ему щеки.       Губы у говнюка стали круглыми, как у рыбы — и вытянулись вместе с щеками, едва он ухмыльнулся.       — Уделал.              Обхватив дощатую талию, Аки сел на кровати; свое он отпускать не собирался, и раз этот мелкий самодовольный ублюдок сам пришел к нему в руки, так тому и быть. Вжав щеку ему в грудь, Хаякава прикрыл глаза: Ангелово сердце билось размеренно и безмятежно, а футболка его пахла порошком, смятым бельем и непониманием.       Ангел пригладил черноволосую макушку:       — Что, снова будешь рыдать?       — Нет.       Она теплая и гладкая. Ангел пропустил густые волосы сквозь пальцы:       — А, то есть ты рыдаешь, когда напьешься?       — Нет.       — Или когда я рядом и когда ты напьешься?       Хаякава задрал подбородок. Посмотрел на Ангела снизу вверх.       — Сказал же: нет.       Ангел смахнул челку со лба Хаякавы, — и вот неясно, что в нем, Ангеле, такого было, что мужики с ума сходили от этого манифеста костей, тонкой кожи да ржавчины волос до середины спины, но Аки ведь и сам.       Приходил туда ради него.       Ради того, как он изящным вихрем двигается вокруг шеста и полирует его худыми ягодицами, бедрами. Руками.       Держится ими и закидывает ноги кверху, разводя их в стороны, например.       Можно даже увидеть аккуратно подстриженные на них ногти.       И родинку на щиколотке, о которой знал только Аки. Едва контрастная, пламенная геометрия прожекторов выхватывала миниатюрную фигуру из полутьмы, это мгновенно сносило крышу. Овалы рыжего или желтого, или мерцание алого на сколах его скул, или насыщенный васильковый — между его прядей, взметнувшихся в воздухе, и магия цветастых переливов, по сути — ничего особенного, — но как только Ангел берется за дело, тут ты сам не свой. Ансамбль его голых коленей, его белых кружев, его собранных в высокий хвост волос.       Его макияж: сияющие созвездия на веках, тьма под глазами.       Аки хотел трахнуть его, чтобы тени и помада его размазались, или чтобы Ангел — ни разу не хныкавший — разрыдался, и тушь его блеклыми, подсвеченными подтеками прорезалась бы по щекам.              Аки убрал светлую прядь ему за ухо и подтянулся к нему, коснувшись губами.       — Зачем ты танцуешь?       — Затем, что мне нравится, — Ангел опустил ладони на плечи Аки, просунув их под майку; Хаякава же снова прижал щеку к худой груди. — И тебе нравится.       — И не только.       — Ты ревнуешь?       — Есть такое.       — Сильно?       Когда он говорил, Аки слышал его голос глухо и тяжело, будто исходил он из самого сердца, вибрирующее интересом и издевкой. Они рьяно разминались у него на языке.       — Есть такое.       — Ты бы подрался, если бы кто-нибудь полез ко мне?       В ответ Хаякава выдохнул, стиснув талию Ангела крепче. Локтями он шлифовал зазубрины складок на его ткани, а когда Ангел поерзал, то просунул ладони ему под футболку.       — Эй, я задал вопрос.       — А я не хочу на него отвечать.              Ангел рывком — и Аки поддался — обхватил его щеки и, задрав голову, посмотрел: сурово, внимательно. Пальцы Хаякавы — льдистые, осиротевшие — грелись у него на пояснице.       — Ты собирался уходить, напоминаю.       Это Аки. Внутри у него — сплошные рубцы, ведь он столько раз вскрывал и перекраивал собственные чувства, и продолжал это делать, ощущая себя никчемным и готовый при этом горы свернуть; как будто все возможности у него в руках, но тут же — ни одной.       — О, правда? — Движение бедрами по кругу, и ладони Хаякавы, сомкнувшиеся на холодных ягодицах: они у пацана настолько мелкие, что умещались в шершавые лапы целиком. Ангел ухмыльнулся:       — Так может, отпустишь меня?       — Тогда, может, перестанешь елозить на моем члене?       Ангел наклонялся к нему медленно, медленно, неторопливо, и светящаяся точка на горизонте, повисшая над перспективой гор у него за спиной — ее Аки выхватил краем глаза, — постепенно скрылась за шторкой мягких волос, выскользнувших из уха и шлепнувших Хаякаву по щеке. Прежде чем коснуться его губ, Ангел всегда зажимал лицо Хаякавы, будто тот ускользнет, и вел языком по кругу: от нижней губы до верхней, пока Аки не разомкнет их, не раскроет шире. Выглядело так, будто бы инициативу брал Аки, но на деле это все — дело рук Ангела, и это его ненасытные губы, его мелкие зубы, его скользкий язык и рот, полный слюней, всегда были первыми.              Он первым пресек черту.       Первым надавил Аки на ширинку, подмяв стопой его пах: на нем тогда были белые чулки, униформа стюардессы, симпатичный галстук, так и не отстиравшийся от спермы. Бесконечные волосы — убраны в пучок.       Он первым распустил их перед Аки.       Первым зажал его в углу.       Первым говорил, что уходит — и первый же возвращался, подсаживаясь к Хаякаве за барной стойкой, на колени и кокетливо — в отдельной комнате, или на заднем диване авто, прежде чем, закрутив волосы на затылке, наклониться к ширинке Аки. Все только выглядело так, будто бы Хаякава был нужен ему — он сам, а не его член, допустим, — но в постоянных его ускользаниях, в его уходах, в его исчезновениях Аки, несмотря на очередное сближение, видел насмешку судьбы.       Да.       Ангел первым включал порнофильмы и первым же просовывал руку в чужие трусы, наваливаясь никчемным весом на предплечье рядом и увесисто дыша Аки в ухо. Промежностью он мазался о его бедро, покусывая теплое плечо вместе с тканью футболки — и он же первым смотрел на Хаякаву исподлобья, первым облизывался, первым усмехался, оставляя на теле и одежде Аки слюнявые следы.       Первым ложился на спину, когда Аки ставил на паузу — и огромный эрегированный член застывал в чьей-нибудь заднице или во рту на весь экран, на всю стену, куда мерцал проектор, и они вдвоем, сближаясь, стекали на пол, изламывая черно-белую картинку телами. Темные губы или сырая головка — поперек плеч Аки, когда он вытягивался, чтобы снять футболку. Чьи-нибудь родинки — черные созвездия на светло-серой монохромной коже — поверх веснушчатых локтей Ангела, которыми он стискивает сырую шею Хаякавы, приподнимая по ней распущенные черные волосы.       Все только выглядело так, будто бы он привязался к Хаякаве, но, двигаясь в его узкой заднице, насаживая ее на себя и закатывая глаза, едва тонкий влажный член Ангела касался мышц его живота, а сам Ангел, забываясь, принимался изрядно кусать его плечи и щеки, Аки не смел обманываться. Его изводило незнание того, насколько взаимны его сраные чувства, и сколько точек сохранения у них осталось.       Сколько «сначала» у них осталось.       Сколько осталось порнушек в Ангеловой коллекции, и его запала — в янтарно-карих глазах, обжигающих, когда Аки прорывается к нему сквозь черно-белую муть. Цвета рядом с ним сочные, ослепительные: когда царапаешь ему спину, и тебя шпарит его укусами, и когда смахиваешь волосы с его лица и целуешь засуху вместо губ, — а он, дикий зверь, грызет твой язык.       Когда член входит глубже в его растянутую, покрасневшую дырку, входит в нее по самые яйца, из-за чего Ангел начинает лупить Аки по плечу основанием ладони. И вонзает ногти.       И стягивает его ствол у основания; да так крепко, что Аки чуть не рычит от боли.       И потеет у него в руках.       И хватает Аки за горло, задирая его голову, или смотрит на него сверху вниз, едва Хаякава зажимает ему щеки.       я отсосу тебе, если ты посмотришь на меня так еще раз       Все только выглядело так, будто бы Ангел влюблен.              — Эй, эй, ковбой, притормози.       Горы за окном — и город у их подножья — окрасились в илисто-зеленый с примесью лимонного. Дома, стеклянно-бетонный многоэтажный рай, высились прямоугольной известью: в тени они серели, отмокая каким-то гранитным, монолитным…       — Я же сказал: притормози.       Неподъемным.       Аки оказался сверху: руки над головой Ангела, месят матрас, а бедра — под его голыми ногами. Хаякава вмиг оказался зажатым между двух полюсов, между минусом и плюсом; между категоричным да и нет.       Балконная дверь была распахнута, и сквозь ее трафарет свободно гуляла полупрозрачная занавеска: волдырем вздымалась кверху, подбрасываемая ветром. На полу, на ковровых ворсинках, протягивались бледно-желтые лучи.       — Что?       — Дай подышать.       Прорезь окна прямо перед башкой Аки налилась таким же невнятным белесым оттиском и, нырнув книзу, отпечаталась на простынях изрезанным прямоугольником. Ржавчина Ангеловых волос сбилась до полутонов, кожа оттенялась каким-то нездоровым зеленоватым переливом, а светящаяся точка в его бездонной, солнечной радужке напоминала обо всех необжитых городах и пространствах разом; о тех местах, где их никогда не было и не будет.       Обо всех откуда и почему, из которых они скроены, но никогда не станут друг друга спрашивать.       О причинах, по которым они чем ближе физически — тем дальше. Духовно,       так скажем.              Аки целомудренно поцеловал теплую щеку Ангела. Мелкому бы больше подошло корпеть над учебниками, сдавая сессию, или наливать какой-нибудь хитровыебанный модный кофе в такой же хитровыебанной модной кофейне — вместо того, чтобы вертеть своей костлявой, плоской жопой перед ходячими мешками с (дерьмом) деньгами. У них он вызывал особый, прямо-таки животный восторг, выплывая на облюбованный светом пятачок, где пол истерт от каблуков, а он вышагивал по нему, босой, в костюме ангела: да, это обычный строгий костюм — рубашка, брюки и пиджак, — и насаженный на ободок нимб, и крылья от маскарадного костюма.       Хаякава дважды рвал на них резинку, сдергивая их с подрагивающих плеч.       Дважды пришивал ее обратно. Под правой лопаткой — там, где крыльев у Ангела не было по определению, — и где-то сверху, в районе шеи.              Нимб у него светился в темноте, в иссиня-черном удушливом дурмане. Веки тяжелели от блестящих теней и длинных ресниц, щедро прокрашенных тушью; глядя на его томное, вожделенное выражение, и перехватывая его из-за плеча или из-под налипшей на лоб челки, Аки больше всего хотелось вскочить на сцену, стащить с Ангела то, что он не успел с себя снять, и, разведя его белесые ноги, трахнуть прямо там.       Чтобы он, такой бесстыжий, разрыдался от стыда.       Чтобы потекшая тушь исполосовала ему щеки.       Чтобы смущение и слезы, и сожаление, быть может, сожрали его без остатка.              Хаякава усмехнулся.       — И что тебя так рассмешило, м?       Ангел легонько давал ему сдачи: невесомо пнул в бок, передразнил интонацию Аки. Ступени раннего солнца каскадом падали ему на лоб, плечи, ключицы.       Хаякава почти устыдился своих мыслей.       — Не-а, — мотнул он головой, — ничего.       Ангел скользко ухватился за его обширные плечи, а Аки — за его взгляд из-под полуприкрытых ресниц.       — Врешь. — Вздох, чтобы садануть его покрепче. — Ты лжец и притворщик.       Ангел продел пальцы под волосы Аки, а он наклонился к нему, просовывая ладонь под вздернутую на животе футболку; ее он протащил выше, задрав до груди.       — Да, я лжец и притворщик.       Хаякава ощупал отсутствующий бюст, врезавшиеся в кожу кости и твердые соски: поочередно каждый. Он словно бы надеялся, что это его прикончит, что Ангел вдруг вынесет ему смертный приговор; что оттолкнет его или ударит, но он лишь прикрыл глаза, тяжело выдохнув.       — Ох, боже…       Но, черт возьми, этот Ангел безбожно продолжал сбрасывать его в пропасть: своим телом, не изгаженным плохим питанием, и потусторонним светом поперек узкой груди и живота; своим нахальством и беспринципностью, смелостью и распутством, расцветающими наедине с Аки. Своим всем.       Когда Ангел проворачивается по кругу, держась за шест, и их взгляды пересекаются.       Когда Ангел, седлая бедра Аки, расстегивает себе рубашку, и обесцвеченная порнуха с проектора — громадный ствол за щекой — мелкой перспективой отпечатывается у него на лице.              Аки бесило, что все имело срок годности: от банки пива до человеческой жизни, всему было предопределено столько-то времени, столько-то дней. В одноразовом мире с одноразовыми знакомствами, едой навынос и пластиковой посудой хотелось иметь что-то такое, что было бы, ну, не навсегда, но хотя бы подольше.       Что стало бы центром тяжести, основанием и опорой.       Железобетонной, неизменной. Аки бесило, что он, не говоря Ангелу ни слова, требовал от него того, что требовать не имел права, но подождите-ка. Разве это преступление?              Желать связи не на одну или несколько ночей, а на постоянно: любить без оглядки или сожаления о том, что ты поспешил или неверно истолковал знаки. Что Ангел смотрит на него так жадно не потому, что стояк трется о его футболку, а потому что он хочет быть с Аки.       В его руках и в его постели.       Под его губами — на груди и животе, куда Хаякава спускается короткими влажными поцелуями, и рядом с его бедрами, выскальзывающими из-под холодных ляжек, как только Хаякава проводит языком вокруг липкой головки.       — Н-не тормози, Аки…       И что он снова хватает его за волосы; как и всегда, даже когда целуется, и направляет его, Аки, макушку к своему паху.       И что их снова разделяла всего одна сотая доля сантиметра, но для них — пустяк.       И что.       — Аки…              Хаякава медленно взял у него в рот: целиком в глотку, и Ангел взвыл, потянув ониксовые пряди. Аки нравилось, когда он такой: приподнимается над кроватью, проникая в теплый рот глубже, и тащит его волосы во все стороны, то оттягивая их — до выдернутых волосков, — то вжимая обратно, вдавливая ногти в самые корни. Кончиком языка Хаякава ведет по уретре — и Ангел срывает глотку в стонах; Аки ведет им плашмя, ниже, ниже, к основанию — и Ангел, вообще-то в жизни не рыдавший, — почти что смаргивает слезы.       Бог ты мой, а ведь это всего лишь обычный минет.       Аки опускается к его тугим яйцам, поочередно и влажно их обсасывая — специально погромче, с таким характерным слюнявым причмокиванием, потому что у Ангела тут же полыхают лоб и щеки, и даже плечи, — и опускает ладонь к собственному члену, обхватывая его. Аки нравилось, что Ангел млел только и только в его руках, как нравилось видеть его во всех отражениях, во всех мыльных разводах на зеркалах и на окнах — от грязи и пыли; на хромированных боках чайников и прочей утвари, и в ускользающем окне проезжающего мимо автомобиля, но честно?              Хотелось бы, чтобы все виды, открывающиеся его взору — от растрепанной макушки на своем плече до сверкающих в полутьме щиколоток; от запрокинутого в экстазе подбородка до гладкой ложбинки его ягодиц, которую Аки снова оттягивает пальцами, были доступны лишь ему.       Аки.       Без вариантов.