Forever and Ever More

The truth, it hurts, your blооd it burns You like it

      — Фрэнк!       Первый пролёт позади, осталось ещё два.       — Фрэнк, вернись, сейчас же!       Вы замечали, что убегать от ссоры легче, чем участвовать в бессмысленном пререкательстве, в котором тебя всё равно никто не услышит? Вот и Фрэнк считал, что беречь нервы и бессмертным полезно. Ну, или почти бессмертным.       — Только попробуй сейчас залезть в свой гроб!       Он знал, что мама могла оказаться в его комнате в два счёта, но делать это не станет, и нет, не из уважения к сыну, яростно оберегающему остатки свободы и личного пространства. Причина была куда прозаичнее: на два этажа ниже его комнаты сейчас находилась пара десятков представителей их фамилии.       Все они приехали с разных концов света и требовали уделить им внимание, раз уж сам виновник торжества не посчитал нужным остаться среди гостей.       Но когда до заветной двери оставалось пару ступеней, весь дом содррогнулся от громоподобного:       — Фрэнк Энтони Томас, спустись сейчас же, иначе отправишься на всю ночь в Сад!       Уже рождённый вампиром, ходячая диковинка, настоящая редкость даже в таком насквозь консервативном мире, как их, любимый и оберегаемый всеми… И тут в Сад. Ага, сейчас, уже разбежался добровольно идти плавиться под фитолампами на пару с орхидеями. Ещё бы сказала на открытое солнце выйти! Чего уж там, сразу в кучку пепла надо было обратиться, а не в летучую мышь.       К слову, об этом. Событие, конечно, в их доме неслыханное — все, значит, традиционно перекидываются в воронов, а он и тут выделился среди прочих и в своё вампирское совершеннолетие торжественно превратился в самую что ни на есть старомодную мышь. Да ещё и в такую пушистую, что только с плюшевыми игрушками на полку рядом садись. Совершенно не устрашающую или хотя бы наводящую мрачную жуть и суеверный трепет на всех, кто её видит, а такую, какую бы нарисовали ребёнку, чтобы не боялся. Маленькую, с аккуратными кожаными крыльями, милыми ушками и рубиновым блеском глаз — ну хоть это, благо, осталось из семейных черт их древнего рода.       Айеро действительно были одними из первых фамилий вампиров если не в мире, так на Сицилии точно, и едва ли не самыми уважаемыми после Верховных, а потому к их мнению обычно прислушивались. Благодаря усилиям старших вампиров их рода во главе с отцом Фрэнка убийство смертных ради пропитания в последнее время было строго запрещено, впрочем, как и обращение кого-либо против воли. Оглядываясь на историю их фамилии, уходящую своими корнями в глубокую древность, отчаянная защита людей не казалась чем-то странным или диким, скорее, иначе и быть не могло…       Ведь однажды прапрадед Фрэнка, Энтони Айеро, встретил Этту Аколи́а, которой вскоре преподнёс своё сердце чуть ли не на блюдечке, как она сама впоследствии выражалась. Спустя несколько лет счастливого брака оказалось, что секрет не меркнущей с годами красоты Этты заключался всего лишь в том, что она была одной из высших вампиресс, коих в те времена было не так уж и много. Не мыслящий жизни без своей возлюбленной Энтони предложил обратить его, и… С этого всё и началось. Так появился на свет первый вампиророждённый Айеро, и из-за него, к слову, никому не пришлось драться с Верховными. Потому что если отбросить навязанные обществу образы из одной не самой правдоподобной книги, то дети, уже рождённые вампирами, росли и развивались так же, как и обычные, вплоть до своего вампирского совершеннолетия, наступавшего для каждого в своё время, но не позднее двадцать пятого человеческого года — первым признаком было сильнейшее желание крови, до этого момента дремавшее в их сознании. После совершеннолетия и инициации, в которую входило и первое обращение в анимоформу, вампир становился полноправным членом своей нестареющей фамилии.       И вот почти полный тёзка первого в фамилии вампиророждённого уже после укуса запястья своей матери показывает анимоформу, которую не видели воочию уже тысячи лет. Летучая мышь, кто бы мог подумать… Хотя Фрэнк с малолетства не был примерным ребёнком (и будущим вампирёнком тоже), такого уж точно никто от него ожидать не мог. По правде говоря, он сам был немало удивлён такому исходу событий.       В голове роились вопросы, на которые ему никто не мог дать вменяемого ответа, на языке слегка горчил привкус крови Линды. Почему не ворон? Что с ним не так? Неужели он не принадлежит к своей фамилии и теперь будет обречён на одинокое существование, дабы не навлекать беду на свою семью?       Фрэнк сидел на последней ступеньке, отделявшей его от двери комнаты, и крепко держался за ажурный поручень лестницы, когда Линда хлопнула своими чёрными крыльями и перекинулась в антропоформу. Он поначалу не обратил внимание на её появление, загнанно дыша и слыша каждый возмущённый шёпот своих родственников о том, что произошло. Все были потрясены, недовольны тем, что он просто убежал к себе, не потрудившись что-либо объяснить, повёл себя малодушно и недостойно…       — Mio caro, посмотри на меня.       Фрэнк упрямо продолжал смотреть на то, как играет свет луны с витражными стёклами окон, и пытался отделаться от мысли, что сегодня в его жизни произошла самая настоящая катастрофа, и пути назад нет, остаётся только бежать, бежать без оглядки от тех, кто всегда будет смотреть на него с осуждением, никогда не примет, бежать хоть на край света…       — Ну и куда ты собрался? — Фрэнк вздрогнул и, сдавшись, всё-таки повернулся к обеспокоенной матери, зеркалившей его позу, чтобы показать, что он в безопасности. Так она, в былые времена охоты, и заманивала своих жертв. Он иногда забывал, что она была не только его матерью, но и очень умелой и опытной вампирессой, ко всему прочему умевшей читать мысли как живых, так и детей ночи. Скрывать от неё что-либо не было никакого смысла, поэтому Фрэнк прямо ответил:       — В Америку. Найду отца, попробую узнать, бывало ли такое раньше в нашем роду, что мне делать, в конце концов. Всё-таки он должен знать об этом больше, ведь так? По крови он Айеро, а не ты.       — Как ты смеешь так разговаривать с главой своей фамилии, юнец… — зашипела она, и глаза её опасно засверкали. Вот только её сын не боялся её от слова совсем, прекрасно зная, что острый маникюр мамы и рубиновый блеск её глаз может быть опасен для кого угодно, только не для него.       — И всё же ты была при жизни При́коло, а главой фамилии стала только потому, что отец решил отойти от дел семьи в последние годы после Раскола.       — Он нас оставил.       — Полюбил смертную. Опять. Я его не осуждаю, но если подумать, какая же это ирония…       Линда сжала алые губы и опустила взгляд. К сожалению, всем был хорош её супруг, кроме одного — ему быстро становилось скучно в обществе своих сородичей-вампиров, поэтому он предпочёл провести остатки жизни своей новой возлюбленной вместе с ней, среди людей. Линда, ради него и обратившаяся в вампирессу, такое не только не понимала, но и не одобряла. А ведь они даже успели заключить брак… К чему всё это было, теперь обоим было не ясно.       Сын положил голову ей на колени и закрыл глаза, она же, запустив прохладные пальцы в его слегка вьющиеся на концах волосы, любовалась им, безусловно похожим на всех своих предков, совершенно точно взявший от них всё самое лучшее и пусть отрицавший это до сих пор. Почему же тогда летучая мышь, а не ворон? Возможно, его действительно стоило отпустить к отцу…       — И чем же ты собираешься заниматься там, в Америке, когда твой дом здесь?       — Даже после того, что сегодня произошло? Сначала поговорю с отцом, а после уже подумаю об остальном. Соберу свою группу, в конце концов, как и мечтал. Заведу собаку…       Линда поморщилась от одной мысли о потенциальной музыкальной карьере сына и каком-нибудь вечно грязном лохматом чудище, которое он наверняка будет любить всем своим вампирским сердцем, но все комментарии на этот счёт решила оставить при себе. Позже им ещё предстоит поговорить об всём этом.       — Ты же знаешь, что я никогда не откажусь от тебя, потому что ты моё дитя, mio miracolo, мой маленький вампирчик.       — Я не твоя собственность, мама, и не твоя зверушка. Я сам решаю, как мне провести свою вечность и с кем. — Сказав это, Фрэнк воинственно насупился, так и не отнимая, головы от рук матери.       — И поэтому ты отказался от донора, которого тебе так любезно преподнесла Лилиан? — вкрадчиво спросила Линда.       — Если во времена бабули это было в порядке вещей, то в наши дни это, мягко говоря, ужасно. Ну как ты себе это представляешь? Есть одного человека до его кончины, к слову, очень скорой, потому что аппетит сейчас у меня, ты и сама знаешь, будет, как у и прочих новообращённых… Это немыслимая жестокость! К тому же он ещё и совсем ребёнок…       — Справедливости ради, на год младше тебя по человеческим меркам.       — Мы же клялись не причинять людям вред, неужели все после ухода отца резко об этом позабыли?       — Не забывай, что далеко не все фамилии были согласны с его взглядами. И сейчас, поверь, мало что изменилось.       — И пусть, я всё равно не стану мучить ни в чём не повинного человека, у которого ещё вся жизнь впереди!       — Ну тихо, тихо, mio cuore, я всё прекрасно понимаю, но ты мог бы для приличия и уважить её почтенные годы и принять подарок. А потом бы, после праздника, мы бы отпустили мальчика домой. Теперь же Лилиан очень расстроена, и я не знаю, что бы её могло успокоить.       — Открой наш погреб, и ей станет полегче, — проворчал парень, хмурясь.       — Фрэнк! — возмутилась Линда, в душе соглашаясь с ним. — И всё-таки я считаю, что тебе стоит вернуться к гостям и выпить немного за своё долголетие. Заодно распробовать разные сорта крови, понять, какой тебе больше по вкусу… Не смотри на меня так, животной там нет, я проследила, а мальчик уже сбежал, благо, на утро и не вспомнит, где он был, посчитает всё очередным дурным сном, Лилиан же его под гипнозом привела.       — Кошмар какой… Дремучая древность!       — Вот не надо сейчас строить из себя сущую невинность, ты всё же тоже предпочитаешь людскую кровь, не отрицай, значит, не так уж и безгрешен, как и все мы.       — Я вегетарианец, само собой я не стану пить животных ни при каких условиях! Но и людей убивать ради еды тоже не буду, тем более, что сейчас банки крови с нами замечательно сотрудничают. Никаких жертв, только добровольные доноры, которые даже не знают о нашем существовании.       — С этим должна поспорить, всё же, некоторые догадываются или специально ищут с нами встречи. Люди сейчас, знаешь ли, стали странными, мы их больше не пугаем. Вот, до чего довели законопроекты твоего отца! И ты весь в него…       — Так разве это плохо? Зато мы можем мирно сосуществовать, не мешая друг другу…       Линда покачала головой и неосознанно слегка потянула сына за волосы, но тут же ослабила хватку, услышав тихое шипение. Порой, её действительно сильно пугало, что её сын с возрастом становится всё больше похож на Фрэнка старшего, потому что считала — такие высказывания в их обществе однажды до добра не доведут. Отношения между фамилиями были напряжёнными, и каждый новый Совет проходил тяжелее предыдущего. Многим было трудно мириться с жёсткими ограничениями привычного образа жизни, за которые они были вынужденны проголосовать не так давно, чтобы не оказаться в изгнании; обещанная представителями дома Айеро польза от этих правил на самом деле ощутимо усложнила жизнь вампирам, но защитила людей, тысячелетиями до этого считавшимися только пищей или прислугой. Раздражение вампиров росло с каждым годом, и от откровенного противостояния некоторых до сих пор удерживали лишь старые договорённости, заключённые ещё два века назад, но и они, безусловно, не гарантировали никому спокойную и безопасную вечность… Как глава не только своей фамилии, но и заседаний Совета, Линда это прекрасно понимала.       Какое-то время они молча сидели на каменных ступенях лестницы, не чувствуя их холода, погружённые каждый в свои мысли. Линда пыталась успокоиться тем, что держала сына за руку, следя за тем, как постепенно замедляется его пульс и начинается окончательный переход. Конечно, она переживала, как он будет проходить у Фрэнка, потому что для неё в своё время это стало настоящей пыткой, позже, правда, окупившейся сполна. И тем не менее, она в тайне лелеяла надежду, что всё пройдёт гладко и без лишних проблем, что особенно было важно, когда в твоём доме помимо новообращённого находятся около сотни вампиров с разным уровнем терпимости и понимания. И вот, когда под кончиками её пальцев вдруг перестала ощущаться ленивая пульсация крови, Линда улыбнулась и поднесла запястье сына к губам, удовлетворённо прошептав:       — Вот и всё, мой дорогой вампирчик, добро пожаловать в новую жизнь в смерти. Как захочешь пить, обязательно спускайся. Ничего не болит? Клычки не чешутся? Может, чего-нибудь ещё хочется?       Фрэнк ничего не ответил ей, быстро утерев невольно выступившие слёзы, причину которых сам не понимал, и поцеловал её руку прямо над следом своего первого в жизни укуса. Его переход произошёл настолько безболезненно, насколько это в принципе было возможно, а внутри всё словно кричало о чём-то, с чем ему ещё совсем не хотелось расставаться. Будто он что-то упустил, и теперь уже навсегда.       Линда, чувствуя последние метания души сына, грустно улыбнулась, решив пока оставить его наедине с его мыслями. Он будет в порядке, и это главное. Обратившись снова вороном, она упорхнула вниз, к беспокоившимся гостям, чьи мысли были уже слишком громкими, чтобы пускать всё на самотёк. Теперь она была уверена, что сын скоро присоединится к ним. Все эти эмоции… Всё это было пережитками его прошлой сущности. Теперь же всё будет иначе.       Фрэнк тоже это понимал и немного страшился того, что его ждёт, когда начало его вечности оказалось таким. И всё же… Это было только началo.