похорони меня в чёрном

Почему его не предупреждали, что даже когда понемногу начнет становиться лучше — мысли о суициде не исчезнут? Тревожность не уйдет, а Дазай по-прежнему будет пугаться своих эмоций или не сможет выдавить из себя ни слезинки, даже если плохо будет очень. Даже если по всем меркам жизнь стала лучше — мать больше не маячит перед глазами с упреками и полным пренебрежением к проблемам, да и, по-сути, люди Дазаю больше не очень то и нужны. Он прекрасно справляется сам — сам ест, спит, ходит на учебу, гуляет по книжным, кормит бездомных котов. Свидания с самим с собой входят в привычку. «Хорошее решение» — говорят ему, но, по правде говоря, он не особо понимает, для кого оно хорошее. «Нужно уметь проводить время с самим собой» — говорят ему. — «Значит, ты можешь оставаться наедине со своими мыслями». Но настоящая правда заключается в том, что Дазай просто не хочет вываливать это все на других. Потому что, по правде говоря, до тебя никогда и никому нет дела. Осаму эта истина не вводит в ступор или в еще более затяжной депрессивный период — он знает это по самому себе. Это такая же правда как и то, что больше психолога ему помогало всегда лезвие — с этого он слезть так и не смог. Дазай не особо волнуется о брошенных кому-то саркастичных словах и, тем более, не волнуется о моральном состоянии тех влюбленных в него девушек, которые к отказу получают еще пару едких комментариев о своей фигуре или цвете лица. Так почему кто-то должен волноваться о нем, если ему тяжело? Друзей поубавилось с тех пор, как он начал ходить к психологу — ему даже диагноз не ставили, потому что все психологом и ограничилось, но чувствовал он себя хуже некуда. — Дазай? Он больше не мог плакать. Сессии давались с трудом — он еле на них ходил, а каждый раз, когда женщина смотрела на него своими глубокими печальными глазами, ему больше хотелось опустошить желудок, а не заплакать. Ода говорил, что плакать это нормально. Самое глупое, считает Осаму, прокручивая это у себя в голове день за днем — кому-то живется действительно хуже. «По крайней мере у тебя есть крыша над головой», — повторяет ему мать. — «Да и какие проблемы могут быть в твоем возрасте, Дазай?» Учеба давалась еще тяжелее, чем обычно, но на парах он неизменно присутствовал, заливая в свой пустой желудок кофеин чаще, чем воду. Самым тяжелым, наверное, были пары мировой литературы — он их просто обожал, но больше не мог радоваться так, как раньше. Преподаватели все чаще выказывали негодование — репутация у него была не самой хорошей даже с учетом отличных баллов и практически нулевому проценту пропущенным занятий. Со старшими любил повздорить и не стеснялся кичится своими гениальными знаниями, цитируя то монолог Чацкого, то что-нибудь из «Божественной комедии». Веселее не становилось. Но мотивации больше не было. Чаще всего не было даже желания сходить в душ или почистить зубы — на свежих ранах он менял бинты лишь раз в несколько дней. Октябрь подходил к концу. — Дазай, опять в облаках витаешь? Осаму развернулся резче, чем того хотелось и неловко улыбнулся, кинув взгляд на истлевшую сигарету — если честно, ему пришлось напрячь мозг посильнее, чтобы вспомнить, сделал ли он хоть одну затяжку. Куникида был старостой их группы — ответственным и строгим парнем, но слишком великодушным. Простаком, как про себя его прозвал Дазай, а еще до жути доверчивым и душным. — Перестал бы ты курить в таких количествах, — покачал он головой и его пряди, не выбившиеся, а просто идеально выпущенные из собранных волос покачнулись в такт его движениям. — Одолжить сигаретку? — Пожалуй, — нехотя согласился Доппо и, прижав к себе свой блокнот поближе, присел рядом с Дазаем. Не то, чтобы Дазаю его общество импонировало — скорее, выбирать после смерти Оды было не из чего, да и не хотелось. Куникиду он знал уже четвертый год, но поближе им довелось пообщаться только весной третьего курса, когда тот пришел на похороны Одасаку и принял попытку обнять Дазая. Куникида не знал, как успокаивать людей, но все же постарался, потому что увидел тогда потухшие глаза Дазая. Но друзьями они все же не смогли бы стать — Осаму не был фанатом близкого с кем-то общения, предпочитая проводить время где-нибудь в баре или у себя дома на футоне. Раньше Ода пытался вытаскивать его из квартиры — в те редкие мгновения лицо Дазая украшала действительно искренняя улыбка, но больше Дазая никто бы от этого пожирающего одиночества не спас. У него и самого не получалось. — Знаешь, тебе бы стоило отдыхать больше — начинает тягуче Куникида, словно старается медленно прощупать почву. — Выглядишь мертвым. Так и есть. Хочется сказать ему, но в ответ он произносит совсем другое: — У тебя что-то на жилете, Куникида-а, — ошеломленно перебил Дазай, карикатурно выпучив глаза, когда Доппо сделал затяжку и закашлялся от неожиданности, едва не выронив сигарету. — Что?! — Как же так, твой идеальный костюм, — драматично юноша прикрыл рукой лицо, и из-под белой рубашки показались потрепанные жизнью бинты. — Как же ты отмоешься от этого позора? Блондин пристально оглядел себя, на огромном расстоянии вытянув руку с зажатой меж пальцев сигаретой. Боялся поставить еще одно пятно или прожечь дыру в рубашке. — Под откос покатится весь день… — Дазай, я тебя убью сейчас, — злобно выговаривает Доппо, поправляя очки, когда не замечает ничего сверхъестественного на своем жилете — хотя тут Осаму бы поспорил, так как такая идеальность во внешнем виде его только пугает. — Сделаешь одолжение!

***

— Телефон доверия, чем я могу вам помочь? Дазай посильнее прислушался к голосу — молодой мужчина, возможно, ненамного старше самого Дазая — и сразу стало как-то неуютно и захотелось закрыться. Плохие мысли были всегда. Ежедневно. Хорошее стиралось, смех, доносящийся из уст Дазая при любой глупой шутке от одногруппников или при разыгрывании смешного и нелепого Куникиды стихал, как только Дазай ступал за порог своей маленькой студии, кинув на пол рюкзак и стянув уже потрепавшийся бежевый тренч. Бессонница добавилась ко всему остальному пару недель назад — тогда же он, из-за финансовых трудностей и, не замечая никаких в себе перемен, прекратил сессии с психологом. Тревожность росла — застревала где-то в груди, разрастаясь до несоизмеримых размеров, потому что мыслей было слишком много. Потом в вооружение пошли снотворные — они маячили перед глазами решением всех проблем. Учеба давно шла под откос — она ему нравилась, несомненно, года три назад, когда юный Осаму, увлеченный языками и литературой, увидел в поступлении в институт что-то душетрепещущее. Теперь книги не вызывали былой радости — ее, к слову, не вызывало ничего. Улыбка была натянутой, а будние Дазая превращались либо в сон на галерке где-нибудь в аудитории, либо в дремание возле могилы Одасаку. Туда он приходил чаще, чем наведывался к родителям. — Здравствуйте, — весело тянет Дазай в ответ, откидываясь на подушки и прижимая телефон ближе к уху. — Да, небольшая проблема. — Я вас слушаю, — доброжелательно отвечает мелодичный голос с небольшой хрипотцой. — Я собираюсь покончить с собой.