Прощание

Он стоял прямо напротив, на расстоянии метра, но это ощущалось так, вытяни руку и все. Но это ощущалось так, будто лондонского моста не хватило бы, чтобы преодолеть расстояние между ними. Наверное, потому что холодом веяло за километры, наверное потому что она уже очень сильно замерзла. Драко был амбидекстром. Это было даже забавно, насколько он идеален, даже в отношении использования обеих рук. Но Гермиона помнила, что именно правой рукой он убирал выбивающиеся локоны с ее лица, правой рукой он вызвал свой первый и последний патронус. И на правой руке красовалась метка. Как красная нить, как сигнал бедствия. Кричащая, оповещающая о том, что все. Это конец. В живую она выглядела еще отвратнее, чем на картинках, от нее просто веяло смрадом, сыростью, затхлостью. Так пахнет в склепе. Так пахнет смерть. -Это все, Грейнджер. — Забавно, как легко он это произнес. Без надрыва, без дрожи, вообще без эмоций. У Драко была такая привычка, манера- говорить и чувствовать себя так, будто самая серьезная проблема его дня- это выписывание номера в пророке. Не важно, что его жизнь катилась к чертям, не важно, что Гермиона стояла перед ним расколотая, словно ледяная статуя, а он наступал на осколки и показательно хрустел подошвой. Добивая. Не оставляя ничего целым. Превращая ее в пыль.- Это все. Драко прислонился к зеркалу спиной и откинул голову назад, еле слышно вздыхая. Он скрестил руки на груди и принялся ждать. Чего-то. Ее ответа, кажется. А что она могла сказать? Гермиона знала, что это закончится рано или поздно. Она знала, где ее место, и где его. Она помнила, кто его семья, она помнила об этом с тех самых пор, когда Воландеморт вернулся и два года назад. Она боялась, но, видимо, не слишком сильно, раз Драко так легко смог отвинтить ей инстинкт самосохранения. Выкрутил винтик и просто забрал. И еще сердце прихватил заодно. И она готовилась. Теоретически она была готова к тому, что это вот вот случится. Но на деле… Словно глухой удар по голове. Только пока ты отходишь от сотрясения, тебе добавляют в лицо, в живот, везде вспышки боли. И вот ты лежишь на земле, а все горит. Раскаленная в темноте. И если бы она могла, она бы превратилась в пепел прямо тут, у его ног. Потому что уже и так ничего не осталось. После всех украденных объятий, после миллиона разделенных рассветов, после ощущения падения каждый раз, когда его губы касались там, где раны еще не зажили, но больше не кровоточили. Все сгорело и от нее ничего не осталось, кроме пепла. Потому что он однажды уже говорил это: -Мы будем гореть в аду. Он говорил это и целовал. Каждый раз так, будто мог уйти в любой момент. Каждый раз резко и отчаянно, без надежды на что-то, но с толикой нежности. Кусал и рвал, а потом зализывал раны, вспоминая, какими должны быть поцелуи у влюбленных. Зато это было честно. И Гермионе тогда хватало. Хотя как могло его быть достаточно, когда каждая минута ощущается, как последняя, когда у нее нет и не было ничего, что потом можно будет оставить себе. И тогда она без капли преувеличения отвечала: -Было бы чему сгорать.