Даже вкусно

      Мирцелла сидела на мягкой весенней траве и смотрела на звёзды. Порой, когда какая-то из них падала, оставляя за собой только белый хвостик света, становилось грустно, ибо значило это то, что сегодня семья потеряла ещё одну свою прекрасную дочь. А Мирцелла сестру.       Они жили, сияли, горели и догорали, пока Мирцелла неизбежно тускнела и исчезала в изгнании, запертая на Земле. Она провела рукой по белым волосам, что изредка называют земляне снежными. Такая же белая кожа покрылась мурашками от порыва ночного ветра. Лунный свет больше не отражался от неё и даже не впитывался. Только грустно ложился тонким слоем, отбрасывая скудные тени. Вот так и приходит конец.       Если над Мирцеллой нависали звёзды, то Цисси была космосом. Холодным, потусторонним, далёким для землян и слишком близким для ангелов. Вселенная — такой же тонкий слой лунного света, но тени его вдруг обратились фигурами и выбрали себе имя, назвавшись людьми. Цисси их любила. Слишком. Что же такого в этих человечишках? Они порочные, грязные и совершенно безумные!       — Ты неправа, Мирцелла. Люди умеют любить.       Голос у Цисси — тихий шелест мокрой от ночного дождя травы. Горький запах вбивается в носоглотку, и всё это не больше, чем страшный сон.       Сон, в котором Цисси умерла за людей, а Мирцеллу, пытавшуюся её остановить, изгнали на Землю.       Мирцелла всегда носила с собой небольшой дневник, страницы которого казались бесконечными. Она записывала в него всё, что происходило с ней, каждую мелочь в её истории.

«Я не должна забывать»

      Это первые строчки, вечно идущие по пятам за ней. Раз в несколько лет таким как она, изгнанным, стирали память, чтобы их наказание стало ещё более суровым.       Быстро пробегая по строчкам дневника Мирцелла ощутила на себе чей-то взгляд со стороны. Позже, нарастающий звук шагов. Это была её обитель, сюда никто не мог пройти, а значит ли это, что её навестили снова?       Тихий свист. Мирцелла обернулась. И снова знакомый судья порядка, но в этот раз он поймал её на месте, с поличным, с историей, которой и боролись судьи. Ни-че-го. Ничего о чем она пожалела бы не потревожило её разум. Все было сделано как следовало. Порядок шедший много лет назад не должен был нарушаться. Эти люди не имели права прикасаться к самому сокровенному ‐ памяти. От осознания того, что кто то самовольно мог проникнуть в ее глубины без разрешения разрывало ей затылок. Она бы выдрала все волосы, растерзала всю кожу чтобы только добраться до мозга костлявыми пальцами и постараться стереть следы прикосновений чужой власти.       — Наконец я смогу получить свое заветное повышение. Опасная вещица у тебя в руках, а?       Мерзкий голос издевался над ней. Он ввёл её в отчаяние за долю секунды.       — А я везучий. Удивительно в каком выгодном положении я смогу предстать перед судом, — рот судьи растянулся в ухмылке. Он подошёл в плотную к Мирцелле. — Какая кожа! Не напрягай так мышцы, быстрее состаришься. Мы можем помочь другу снять это напряжение. Сыграем в игру: ты дашь мне все, что я попрошу, а взамен я продлю твою жизнь.       Он погладил девушку по голове. И достал из кармана устройство на котором замигали в бесконечно беге цифры. Мирцелла завороженно глядела на них и глаза покорно принимали боль переставая моргать. Зрение затуманивалось, восприятие косилось и растягивалось.       Издалека до неё донесся голос и словно бы обвил её талию: — Хорошая девочка…       Мирцелла прикрыла глаза. Хотела спрятаться, забыться, пока жёсткая жилистая рука гладила её. Нежно так, словно пушистую персидскую кошку, предки которой могли бы разодрать эту руку в клочья, а после сожрать.       Где-то далеко это было и в Мирцелле. Осталось только найти. Ровное дыхание. Ощущение украденной тайны, воспоминаний, хозяйства в её царстве. Рука судьи опустилась на колено, обжигая звёздный холод. Дыхание участилось. Именно из-за таких как он Мирцеллу сослали. Она успела полюбить Землю и всё что есть на ней, но не отсутствие выбора. Щёки пылали.       Рука судьи подняла синюю ткань юбки. Что-то влажное и склизкое прошлось по изгибам шеи. Мирцелла резко открыла глаза. Схватила тонкими пальцами ладонь судьи так, что звёздный жар мгновенно оставил ожог. Встала, повлекла за собою судью, завела за спину руку, заставив хрустнуть сустав. Ударив по ногам, повалила мускулистое тело наземь. Никто не посмеет касаться звезды. Хоть и павшей.       Мгновенье — и длинная синяя юбка стала короче колен. Руки судьи связаны и теперь он во власти Мирцеллы. Как же он извивался… Как же кричал, когда Мирцелла подняла с земли огромную толстую палку и всадила ему прямо между ног, между тем нежно поглаживая затылок. Она шептала тысячу ласковых слов, целовала уши и шею. Потом — перевернула на живот и разорвала серую рубашку.       Из под неё выглянули два волосатых поднятых соска, совсем как глаза, что преследовали Мирцеллу в кошмарах. Не долго думая, она зажгла маленький огонёк на пальцах. Запахло жареным поросёнком.       И вспоминаются сразу те самые человечишки, что дали ангелам крылья и белые одеяния, забыв о том, что небесные воины вовсе не посланники мира. Цисси говорила: «мы вне природы, мы и есть природа», а Мирцелла шепотом прибавляла: «и природа жестока». Как и судьба. Как и судьи.       …а судьи кто?       Гонцы архангелов, посланные следить за падшими звёздами? Властители и хозяева тел? Распорядители?       …или еда?       Мирцелла задирает юбку, усаживаясь рядом на корточки. Запах становится невыносимым. Палёная плоть, ангельская кровь, ручьями текущая из слабого человеческого сосуда, который занял судья, испражнения на палке, вошедшей в кишку почти целиком. Это грязно, это страшно, это звёздно.       Судья мычит, грызёт от боли губы так, что те клочьями свисают на подбородок; его дряблый живот судорожно втягивается и разбухает, кажется, от внутреннего кровотечения; из разорванных штанов выглядывает засаленное белье. Не долго думая, Мирцелла обхватывает пальцами вялый член судьи. Тянет, морщится. Такой же вялый стон касается ушей.       — Разве ты не этого хотел?       Мирцелла подцепляет ногтем кожу вокруг головки, обхватывает сильнее, скручивая и сдавливая так, что вместо смазки чувствует под пальцами кровь. Судья дёргается, но лишь сильнее напарывается на палку. Мышцы его — камень. Судорожные сокращения отдаются неприятной пульсацией в кожу.       — Поможем друг другу?       Мирцелла склоняет голову набок, внимательно следя за гримасами судьи. Боже, отец её справедливый, это лицо следует залить воском и оставить в музее — ничего прекраснее мук в человеческом облике нет. И Мирцелла, скрутив член так сильно, что начало сводить руку, задумывается.       Всего на секунду.       О чём-то отвлеченном, имманентном, неважном. Просто, сразу, насквозь.       Задумывается и не замечает, что скручивать уже нечего. Повисшая плоть остаётся у неё в руке толстым склизким червяком, которому раздавили голову, а он продолжает дергаться.       Вот и судья продолжает.       И он дёргался до последнего. Визжал, как людская девчонка, барахтался, лязгал ногами, брызгая на Мирцеллу хлестающей из паха кровью. Будь у неё крылья — они бы задрожали перышками от удовольствия. Но дрожат только челюсти, когда зубы смыкаются на самых мягких местах. Место под плечом, внутренняя сторона бёдра, щёки, — мясо здесь нежное, жирноватое. Мирцелла отрывает его кусками, сплёвывая сгустки и жесткие сухожилия, отрывает, чтобы жевать с утробным хлюпаньем и чавканьем, заглушая крики и хрипы судьи. Он хотел сожрать ее память.       А она сожрет его.       Цисси не открывала взгляд от экрана. Гордость за сестрёнку струилась вдоль ее тела подобно крови, что сейчас же стекала по ее ноге. И вкус этой крови затуманивал разум, так что человек был готов чувствовать ее сладость до потери сознания.       «Она такая умница. Я недооценила ее».       Девушка нажала кнопку на панели и изображение отодвинулось, пропуская ещё с десяток окон на экран. Камера пыток, тренировки судей и головорезов, чья-то грязная постель и прерывистое дыхание. О, как же хорошо, как же приятно осознание своей скрытой власти. Она, пожалуй, слаще открытого тщеславия, когда у тебя не всегда есть возможность в тайне посмеиваться над незнанием врагов о твоих призрачных тузах.       Теперь все в ее руках.       Шоу Мерциллы ещё не начавшись вызвало огонь в ее чреслах. Когда слуга ещё только обозначил свое намерение рука Цисси сползла ниже. — Т-ш-ш. Не отвлекайся! — бросила она судье, сидевшему все это время под столом. Ему, разве что, удалось услышать отдельные реплики и прекрасные стоны боли. О, как мучения могут ласкать слух. Получше опытных рук или чужой жаждущей плоти.       Цисси не сдержалась стон, когда зубы вонзились в ее плоть совсем рядом с пахом. Струйка тёплой крови потекла дальше по ноге и опьяненный своей сладострастной свободой судья слизал кровь длинным шершавым языком, медленно и нежно поднимаясь от щиколотки все вы и выше. Он знал, что Цисси позволит ему это ещё раз. И снова, и снова, И СНОВА. Сотни раз, пока он не пресытится, а ее мягкие ноги вместе с тем, что между ними, не превратятся в мясо. Ничего. Она успеет заживиться, чтобы позволить ему это снова. Цисси думала все тоже самое, помимо последнего. Она улыбнулась, не столько очередному поцелую судьи, который он осмелился совершить выше прежнего, сколько длинной металлической игле в кармане разодранной рубашки.