Моя свобода

Эрен скучающе рассматривает окружающую обстановку: все вокруг настолько отвратительно серое и однообразное, будто его засунули в черно-белый фильм. Глаза слепит желтизной от теплого света верхнего освещения. Мебели в комнате практически нет — высокий одноблочный шкаф с новомодной системой открывания без ручек, небольшая односпальная кровать, изолированный туалетный блок, совмещенный с душем. Комнатка совсем малюсенькая, минимализм хоть как-то делает ее пригодной для существования. Эрен резко дергает правой рукой, отчего лязг железных наручников разрушает искусственную тишину. Он глубоко дышит и нервно сжимает руку в кулак, переворачиваясь на кровати в другую сторону от противного верхнего освещения. Из коридора сквозь железную решетку падает точно такой же желтый теплый свет и доносятся грузные шаги человека в военных ботинках. Обладатель оных останавливается около решетки и безразличным взглядом окидывает лежащего на кровати Эрена. — Поднимайся. Эрен фыркает и с места не двигается. — Поднимайся, блять, придурок, или тебе для скорости по ебалу надо двинуть? Верхнее освещение омерзительно гудит, отчего голова Эрена, которая и так раскалывается на части, посылает очередной импульс телу, что больше так продолжаться не может. Он тяжело вздыхает, медленно усаживаясь, громко гремя цепями и сжимая зубы, чтобы не издать ни единого болезненного стона — он не позволит этому отродью насладиться его страданиями. — Я уже говорил, — практически шепот. — Я буду разговаривать только с капитаном. — Выродок, здесь не ты ставишь условия, — надзиратель шипит сказанное и громко бьет кулаком по стене. — И он уже не твой капитан. — Мне вот интересно, что будет с нами со всеми в случае разгерметизации? — Эрен токсично улыбается и вяло встает с кровати, делая столько шагов навстречу к решетке, сколько позволяют цепи от наручников. — Оставь нас. Леви, как всегда, подходит так бесшумно, что они оба — и надзиратель, и сам Эрен — вздрагивают. Желтоватый свет лампы подчеркивает его огромные синяки под глазами, во всем остальном он выглядит неподобающе идеально для этого места. Как всегда. -Открой камеру, отстегни его, — Леви брезгливо осматривает окружающую обстановку. — Я не буду общаться в этом свинарнике. Надзиратель выпучивает глаза и пальцами неосознанно зарывается в свои темные сальные волосы. Леви фыркает. — Но, капитан, это опасно снимать с него наручники и выпускать из клетки, — его губы слегка подрагивают, да и весь он словно травинка, которую нещадно полощет муссон. Эрен смеется. — Этот сопляк сейчас здесь, потому что сам этого хочет, — Леви делает шаг, забирая у надзирателя электронную ключ-карту. — Когда же вы поймете, что он уже просчитал все свои действия. Эрен вытягивает руки вперед и ждет, когда капитан снимет блокировку со сковывающих наручников, они визгливо падают на землю, и он внимательно следит за их траекторией. — Пошевеливайся, Эрен. Леви мягкой поступью движется по ярко освещенному коридору, наигранно не придавая значения, насколько сильно отстает заключенный. Эрен с любопытством пятиклашки изучает окружающую обстановку космической тюрьмы, подмечая достаточно неприятные способы удерживания осужденных на ее территории. Теплый свет прерывается в одном из многочисленных коридоров — запомнить, куда каждый из них ведет, кажется на уровне фантастики. Но главной фантастикой здесь является сам Эрен. — Даже не нацепишь на меня наручники и не выстроишь охрану из пятнадцати человек? Леви тяжело вздыхает и усталым взглядом смотрит на сидящего перед ним мальчишку. Сколько ему там? Восемнадцать? — Чтобы что, Эрен? — Чтобы я не сбежал. Леви достает пачку крепких сигарет и лениво прикуривает одну из них, награждая безразличным взглядом сидящего перед ним шатена с мягкой улыбкой на губах. — Ты и не собираешься, не сейчас. — Вы меня слишком хорошо выучили, капитан. Эрен неосознанно тянется к нему, осторожно касается пальцами его руки и забирает сигарету себе. Леви не сопротивляется, когда мальчишка затягивается ей и выдыхает дым прямо ему в лицо. Лампы верхнего освещения отвратительно шумят. — Поговорим, Эрен? — Спрашивайте, капитан. Мальчишка лыбится во все тридцать два зуба, внимательно — заботливо — рассматривая уставшее лицо перед собой. Он кокетливо ставит локти на стол, сцепляя руки в замок, и смотрит, смотрит, смотрит. — Зачем ты уничтожил весь чертов мир? — О, капитан, я вовсе ничего такого не делал, просто не стал мешать этим жалким отродьям закончить то, что они сами начали. Эрен облизывает свою нижнюю губу и ловит каждую отсутствующую эмоцию на лице напротив, будто ненормальный подпитывается хоть какими-то проявлениями чувств на абсолютно фарфоровой маске. — И почему же? — Очевидно, потому что так было лучше для всех — смерть бесполезных, отравляющих существование всего остального живого, разве это не достойный замысел? Леви осторожно встает со своего стула, глазами разыскивая пепельницу — или что-то отдаленно ее напоминающее - чертыхается и тушит сигарету в единственно стакане, не понятно что забывшем в этом сером пустом помещение. Мальчишка — внешне точно такой же, каким когда-то пришел в его отряд, разве что плечи стали чуть шире, да в росте вымахал сантиметров на двадцать — следит за каждым его движением. Леви хмыкает, чувство вины оседает на его плечах, ведь он мог заметить это в нем раньше, мог остановить его. Но Леви был слеп в своей влюбленности в юнца с бирюзовыми — живыми — глазами. — Все ли из них были недостойны жизни, Эрен? И кто ты такой, чтобы решать, кто ее достоин? — Бог? Эрен смеется и поднимается со своего места, в секунду преодолевая разделяющее их расстояние и аккуратно — будто перед ним редкий хрусталь — касается его предплечья, практически неосязаемо поглаживая вверх и вниз, и ищет глазами глаза. — У всех решений есть последствия, никогда не угадаешь, как поступить правильно, — Леви прерывается и поднимает голову, встречаясь наконец-то с бирюзой напротив. — Сможешь ли ты жить дальше с этими последствиями? — Не сомневайтесь, капитан. Эрен никогда не выглядел как опасность, он был юным недостаточно талантливым, но невообразимо старательным мальчиком, который ходил за ним по пятам вначале — в попытке чему-то научиться, в конце — присвоить то, что считал своим себе. Невероятно одиноким, потерявшем в этой бесконечной войне всю свою семью. И кто бы мог подумать, что огромная сила — угроза — попадет именно в его руки, а он окажется достаточно смелым, чтобы ей воспользоваться. — Сопляковский максимализм. — Знаете, я ведь просмотрел все возможные варианты развития будущего. Леви хмуриться и всем своим видом демонстрирует, что готов слушать дальше. Мальчишка тянется к нему всем телом и мягким невинным поцелуем касается его губ. Всего секунда — и он отстраняется, хмыкает и делает одному ему известные выводы. — Говори. — Чтобы я не сделал, даже если бы вмешался намного раньше своего рождения, а родился я за долго до даты, указанной в свидетельстве, этот мир было невозможно спасти. А раз это было все равно невозможно, почему бы не собрать последователей, которые просто закончат это чуть быстрее. В медицине эвтаназия считается гуманной. Эрен отходит от Леви и камнем оседает около стены на задницу, отворачивается в другую сторону и улыбается какой-то неправильной улыбкой. Верхнее освещение начинает мигать и вновь издавать протяжный выводящий из себя звук. Эрен смотрит на лампу расплывчатым взглядом, и в секунду она погасает, оставляя их в неловких потемках. — Но умерли не все, Эрен. — Вы всегда были крайне наблюдательными, — мальчишка издевается. — Я же не ставил себе целью уничтожить все человечество. Леви наощупь подходит к тому месту, где должен сидеть Эрен, плюхается напротив него и прислушивается к размеренному чужому дыханию, ощущая исходящий от него аромат вишневой жвачки. Мальчишка всегда пах ей, и хоть бы это в нем не изменилось. — Я не смогу тебя понять, — говорит Леви. Между строк читается — спасти. — Это было бы слишком сердобольно с вашей стороны, капитан, — он усмехается. — Хочу рассказать вам еще кое-что. Эрен двигается ближе к Леви, в темноте нащупывая его плечи и пальцами проходится по воротнику рубашки, разглаживает невидимые складки и поднимается еще выше, невесомо касается подбородка и губ, продолжает свои движение и вплетается в его волосы. Почти мурлычет, когда они проскальзывают между его пальцев. — Ты можешь все, сопляк. И непонятно, дает он разрешение продолжить свой рассказ или продолжить ласковые движения своими чертовски длинными пальцами. — Я просматривал все возможные варианты нашего будущего с вами, — Эрен тянется в темноте к нему и неловко касается губами подбородка, в темнота промазывает мимо губ. — И вот незадача, как невозможно было спасти этот мир, так невозможно было даже допустить хотя бы один из миллионов возможных витков, где мы были бы вместе. Эрен накрывает губы Леви и болезненно впивается в них, оглаживает языком, практически стонет, как раненной животное, но не смеет попросить, чтобы тот ему ответил. Но капитан спустя пару секунд отвечает, тянется к нему сам, жестко прикусывая нижнюю губу. Эрен отрывается и глубоко дышит. — А еще вы погибали практически во всех витках, всегда по-разному. Эрен не хочет говорить, сколько раз он видел, как Леви умирает. Не хочет признаваться, как разрывались его собственные внутренности, когда он понимал, что его — только его капитана — больше нет. Эрен глотает вязкую слюну и целомудренно целует его в лоб. Как покойника. — И я выбрал тот единственный виток, в котором вы остались живы, — Эрен шепчет слова прямо в губы и вновь целует его, болезненно сжимая скулы. Эрен не хочет говорить, что во всех других витках погибало намного меньше людей, потому что знает, что чувство вины сожрет Леви с потрохами. Поэтому он врет ему прямо в глаза — спасти мир было невозможно, так будет проще для всех, эгоистичное желание мальчишки спасти того единственного, наплевав на всех остальных, останется только в его памяти. — Я выбрал свободу, капитан, — Эрен отрывается от него, чувствуя, как слезы катятся по собственным щекам. — Моя свобода — это вы. Мальчишка исчезает из камеры через несколько дней, нигде на территории космической станции найти его не могут. Леви — даже не пытается. Весь этот цирк с его поимкой был нужен только для того, чтобы Эрен с ним попрощался. Леви хмурится и болезненно сжимает ключ — последний подарок для него от монстра, что уничтожил весь мир.