Жар

Чону казалось, что он уже привык к нападкам Мунчжо. Привык к тому, что тот может внезапно его укусить, и укусить так, что с места укуса начинает течь красная полоса. Привык, когда Мунчжо сдавливал его шею почти до потери сознания, стоит им только оказаться в тесном коридоре. Неважно, будь то их собственная квартира, или же общественное место. Чону привык к жестокости мужчины, воспринимая это уже за должное. Единственное, к чему юноша не привык, так это к нежности Мунчжо. Он всегда находил её подозрительной, чем-то, что определенно ведёт к беде.  Вечерело, но жара не спадала от слова «совсем». Даже открытые настежь окна, вентилятор, стоявший на «максимум», и литры выпитой холодной воды не могли освежить. Тем более, свежее не станет, если будешь кем-то придавлен. Кем-то очень высоким, большим, пугающим. — Мне жарко, – бурчит Чону, всеми силами пытаясь оттолкнуть от себя Мунчжо, от которого разило алкоголем.  — Хочешь, я освежу тебя, дорогой? – он ухмыляется, смотря безумным взглядом на Чону, на лице которого виднелись недовольство и подступающий страх. Мужчина крепко хватает парня за руку, так, что на ней затем останутся белые следы, и ведёт в спальню, с привычной грубостью бросив на постель.  — Жди.  И Чону ждёт. Не потому, что боится его, а из интереса. Из пугающего интереса, что на сей раз может выкинуть этот безумец. И этот интерес его действительно напугал, когда Чону увидел Мунчжо, стоящего прямо перед ним, держа в одной руке небольшой пакетик с кубиками льда, а в другой небольшой нож.  Мгновение, и Чону вновь прижат, однако уже не к бетонной стене, а к мягкой кровати, лежа под крепким телом.  — Детка… - шепчет Мунчжо прямо в ухо, и этого шёпота становится достаточно, чтобы Чону нервно сглотнул и покрылся тонной мурашек.  — Я очень… очень… хочу помочь тебе, – Чону чувствует эту жуткую, но такую привлекательную ухмылку на чужом лице, исходя из смешливого тона голоса. Худые, почти бледные пальцы медленно расстегивают пуговицу за пуговицей рубашки Чону, и жар действительно слегка спадает, когда эти же холодные пальцы дотрагиваются до горячего тела. Он вздрагивает, порывисто выдыхает и закусывает свою нижнюю пухлую губу.  — С чего мне лучше начать, детка? – Мунчжо шепчет, хитро улыбаясь, и указывает на лежавшие рядом нож и лёд. Очевидно, что как бы Чону не обезумел рядом с ним, он всё ещё не хочет умирать, всё ещё чувствует страх рядом с ним, потому и выбор пал на безобидный лёд, вместе с надеждами, что до ножа дело не дойдёт.  Мужчина, усмехнувшись, располагается сверху и берёт пакетик со льдом, который, к счастью, не успел растаять. Распахнув рубашку Чону побольше, Мунчжо открывается вид на загоревшие живот и грудь, на которых виднелись синяки и ссадины, оставленные им же. Осознание этого заставляет его улыбнуться в блаженстве, понять, что только ему дозволено так «играть» с ним.  — Что смешного ты там увидел? – с наездом бросает Чону, нахмурившись.  — Расслабься, дорогой, – Мунчжо не заинтересован в словах. Он заинтересован в действии.  Холодный кубик льда касается выпирающих ключиц и мгновенно тает. Настолько горячим было тело Чону. Юноша дёргается, сжимается в плечах и пытается избежать мерзлоты, чуть поднимаясь, однако чужая крепкая рука в этот же момент сдавливает его плечо, заставляя вернуться в прежнее положение. — Не избегай моей помощи, детка, – почти безэмоционально, глубоко произносит Мунчжо, и Чону нехотя, но слушается его. Мунчжо берёт ещё один кубик и ведёт им по груди, очерчивая вставшие от холода соски, чем принуждает стон вырваться из чужих пухлых губ.  — Тебе хорошо?  — Просто продолжай делать то, что делаешь. Как обычно агрессивно. Мужчина спускается кубиком льда ниже, оказываясь у и без того впалого живота, однако теперь он втянут так сильно, что без проблем можно пересчитать рёбра Чону. Юноша закрывает глаза руками, часто дышит, чувствует нарастающие возбуждение и тревогу, ведь такая нежность будто впервые и от этого ещё страшнее. Его возбуждение подкрепляется в тот момент, когда к холодному льду подключается горячий язык Мунчжо, шедший параллельно со льдом.  — Детка… ты весь горишь, – он очерчивает языком и кубиком каждый синяк, каждую царапинку и ссадину, возможно извиняясь таким образом и желая, что Чону это поймёт. Увы, Чону не понимал сейчас ничего. Трезво мыслить не удавалось, потому, отставив все попытки догадаться, что же этот умалишенный задумал, юноша решил вовсю отдаться чувствам, замычав от удовольствия. Игры со льдом быстро подошли к концу. Пакетик оказался пуст, а жар Чону спал на кубике четвертом, коих всего было штук двадцать. Чону, совсем расчувствовавшийся чужими словами и ощущениями, позабыл о кое-чем, что шло вместе со льдом. О ноже, с таким же холодным лезвием.  — Детка, смотри только на меня, – шепчет Мунчжо, стараясь отвлечь юношу от холодного оружия, однако безуспешно. Страх полностью овладел Чону и он стал пытаться вылезти из под мужчины, что тоже выходило без особого успеха.  — Не надо… пожалуйста, не надо! – Чону брыкается, пинает Мунчжо, но когда большая ладонь накрывает его возбуждение, крепко сжимает, а затем поглаживает, Чону будто парализует. Мысли вновь путаются, как и ощущения.  — Доверься мне, дорогой, – уверяет младшего старший, стягивая его низ до колен.  И Чону ему доверяет. Он боится. Он очень боится, но верит Мунчжо, ведь только Со Мунчжо знает и чувствует его всецело.  Холодные пальцы обвились вокруг члена, а острие ножа приблизилось вплотную к выпирающей ключице. Лишь одно движение рукой вниз, и грудь Чону резко вздымается, а нож касается тонкой кожи, оставляя невидимую полосу, из которой проявилась красная жидкость.  — Видишь? Это совсем не больно, детка, – Мунчжо тянет уголками губ вверх, глядит исподлобья, и в его взгляде виден разгоревшийся азарт. Кончиком пальца он касается свежей раны, заставляя Чону недовольно прошипеть, ведь порез слегка защипал, однако боль отходит на второй план, когда одни пышные губы накрывают вторые такие же. Мунчжо всегда был груб во время поцелуя. Он кусал их, оттягивал, действительно терзал каждую поочерёдно, но кто сказал, что это не нравится Чону? Младший поддавался старшему, надрывисто мыча, и крепко сжимал его плечо, кое успел схватить от неожиданности.  Грубые терзания губ друг друга прекратились тогда, когда Мунчжо заметил чистую шею Чону. От самого Чону это не уходит, и он округляет глаза в страхе, думая, что тот собрался водить лезвием по коже шеи, но мужчина быстро успокаивает его, принявшись ставить багровые отметины. Он делает это, используя свои зубы, отчего процесс становится в разы неприятнее, однако слияние боли от его зубов, и наслаждение от руки внизу становится чем-то, что не подвластно понять никому.  — Дорогой… – начинает Мунчжо, наконец отстранившись от измученной шеи, волоча за собой тонкую нить из слюны, – ты самое лучшее из всех моих творений, – его улыбка становится шире, но это не пугает Чону. Теперь, эта улыбка означала искренность Мунчжо.  — Детка, чего ты хочешь прямо сейчас? – Мужчина водит рукой вверх вниз, чувствуя, что ему даже не нужна смазка — Чону был настолько возбужден. Он задает этот вопрос не потому, что хочет услужить своему партнеру, а потому, что чужое выражение лица и подёргивания тела были столь чувственными, что этим он пытался доказать самому себе, насколько же сейчас Чону беспомощен, открыт перед ним, что не в силах и ответить. — Продолжай… – со вздохом шепчет юноша, пуще прежнего втягивая живот, – просто продолжай… Мунчжо продолжит. Он будет долго его мучить,  терзать, издеваться, но в конце концов он всё равно даст ему то, чего желает Ю Чону.  Спустившись чуть ниже, Мунчжо подносит нож к выпирающей тазовой кости и Чону понимает, что за этим последует, набрав в лёгкие побольше кислорода и зажмурив глаза. Чону ожидал неприятное ощущение, однако то, что он почувствовал, заставило его глаза распахнуться максимально широко и вызывать гортанный стон. Горячий язык Мунчжо прошёлся по всему телу члена в момент пореза, который на фоне начинавшегося минета даже не почувствовался. Старший водил языком параллельно с рукой, вскоре полностью взяв в рот половой орган, и каждый раз, как только его голова шла к основанию, на выпирающих косточках появлялись новые полосы.  Чону хотелось потеряться. Хотелось понять, что это за эмоции и чувства, которые он сейчас испытывает. Одно он точно знал — сейчас ему зверски хорошо, и это его больше не пугает, не кажется странным, когда всё это делает он. Ему уже не становится больно, когда Мунчжо водит пальцами по ранам, ему до безумия нравится смотреть, как он слизывает его кровь с пальцев и пошло причмокивает. Одного этого вида становится достаточно, чтобы Чону излился на чёрную кофту Мунчжо, простонав при этом его имя так, что сам задался вопросом: «это было настолько превосходно?»  — Лапуля, ты правда лучший.